Вначале будет тьма // Финал

В моем собственом городе всем бы платили одинакого (кроме преступнеков, они в тюрме ничего не получат). А так всем. И никакой контролер неследилбы что покупают люди. Конфеты или машину, шщенков или петарды или вобще билет на пойезд. Потому, что это их личьное дело.

Андрей:

Пусть возвращают наличные, я только за. Иногда ведь и правда хочется какой-то… анонимности, что ли. Взять и нацепить бумажный пакет себе на голову – и заодно на банковский счет – и скупать по всем магазинам почтовые марки, не чувствуя на себе внимательных взглядов десятка служб. Дело даже не в марках как таковых – на всяких там интересных рынках, говорят, полно марок на любой вкус: и с зайцами, и с медведями, и с блестящими змеями, сам выбирай, на что у тебя денег и смелости хватит.

Дело, наверное, в свободе – как бы пошло это ни звучало.

Андрей:

Папа расказал взрослый стишок пиражок из интернета. Там так: людей хороших не испортят ни власьть ни деньги ни почот

Андрей:

…поскольку у людей хороших

их не бывает никогда

Лет двадцать назад услышал – и все никак не лезет из головы. Вот сиди теперь и вспоминай, на чем еще росла твоя сомнительная система ценностей…

17

Когда Марк не знал, что ему делать, кто виноват и, главное, как поступить, он имел обыкновение ходить на выставку, а если ничего приличного не показывали – что теперь случалось часто, так как многое из запасников музеев было перевезено в ненавистный Санкт-Петербург, продано в США или Европу, – то он шел в театр. Так как желания смотреть в десятый раз выставку Архипа Куинджи в Третьяковке, состоящую всего из десяти картин, у него не было, он решил отправиться на спектакль. Ничего современного видеть не хотелось – вечный сторонник новых форм, в глубине души он давно уже не понимал, что теперь происходит на сцене и какой интерес представляют страдания голограмм, и потому Марка тянуло на что-то классическое: в Малом театре ставили все еще живых классиков – Евгения Гришковца и Ивана Вырыпаева, например. Ему всегда был близок Вырыпаев, и он купил билет на «Солнечную линию». Зал, как выяснилось, был несправедливо пустым, и вместо прежних дам в шляпах здесь сидели постаревшие хипстеры, которых он не любил, но по поводу которых испытывал светлое чувство ностальгии.

Отдав за билет четыре тысячи рублей, то есть всего лишь цену чашки кофе, он сел в пятом ряду партера, думая об этой чертовой бомбе, – Марк уже прикинул, как ее переделать, как изъять ее внутренности и набить необходимой для работы начинкой. Он представлял себе это даже с каким-то аппетитом, как если бы думал о жареном поросенке, нашпигованном яблоками.

(на сцене)

ВЕРНЕР. А что еще нужно семье для появления ребенка, если не семь лет брака, погашение кредита и секс?

БАРБАРА. Нужна боль, милый.

ВЕРНЕР. Абсолютное непонимание всего! Сейчас я испытываю абсолютное непонимание всего.

БАРБАРА. А я испытываю боль.

ВЕРНЕР. А я, можно подумать, ем бабушкин пирог с вареньем!

БАРБАРА. Когда пара хочет ребенка, милый, то мужчина снимает трусы, женщина снимает одежду, мужчина ложится на нее сверху и говорит, я хочу ребенка, и они делают ребенка.

ВЕРНЕР. Но я несколько раз именно так и говорил, Барбара.

БАРБАРА. А еще снимают презерватив, дорогой мой.

Марку нравилась истеричность этой пьесы с «глухими» диалогами, как в его любимом театре абсурда. К тому же бомба представлялась сейчас ему уже не поросенком с яблоками, а собственным ребенком, проектом, который надо решиться сделать. Это его шанс войти в историю – он догадывался, что Андрей может продать бомбу не самым хорошим людям, и тогда все, прости-прощай, адьос, Москва или какой-то другой заштатный город! Ему и хотелось быть значимым, и было страшно на это пойти, как философу и, помимо прочего, гуманисту, ратующему за все права.

(на сцене)

ВЕРНЕР. Но я чувствовал, что еще не готов. Я чувствовал, что хочу, но что вот еще не сейчас. А теперь я вдруг почувствовал, что, кажется, я готов. Потому что, когда кредит больше не давит тебе на плечи, дышать становится легче и можно начать думать о продлении своего рода. Пускай наш малыш войдет в этот мир, свободный от кредита своих родителей.

«Пусть и правда все начнется с начала, пусть будет хоть каменный век, хоть еще какой, и долой эту цивилизацию, хотя людей в машинах и жалко, но зато – какая история, черт побери, какая история! – думал Марк. – Конечно, Достоевскому бы это не понравилось, но кто сейчас вообще его читает? Да и не нравился мне этот Достоевский никогда… А если верить Толстому, то роль личности в истории ужасно мала, так что сделаю я эту бомбу, не сделаю – в философском смысле все это не важно, это не имеет никакого значения, да и вообще – а существует ли время? Существуем ли мы, в конце концов? Это еще никем, никем не доказано».

(на сцене)

БАРБАРА. Синяя бабочка взлетела с розового цветка и полетела ровно вдоль солнечной линии. И вот именно эта солнечная линия и была тем разделом, той чертой, той стеной, разделяющей на два абсолютно разных мира мою жизнь и его. И синяя бабочка полетела ровно, ровно вдоль солнечной линии. Ровно, ровно вдоль линии. Ровно, ровно.

ВЕРНЕР. У меня нет никаких сомнений, что в глубине души ты хочешь как лучше.

БАРБАРА. Ровно, ровно.

ВЕРНЕР. Но ты хочешь, чтобы это «как лучше» было только для тебя. Ну в крайнем случае ты хочешь, чтобы мне было так же хорошо, как тебе, потому что ты твердо знаешь, как и кому должно быть хорошо, потому что так лучше для тебя.

«Да-да, именно что – так будет лучше для меня, – Марк улыбнулся сам себе и встал посреди спектакля, направившись к выходу. – Да, пожалуй, я это сделаю: в конце концов, как сказал в своей речи нобелевский лауреат Фредерик Бегбедер, “даже если земной шар рухнет, все будет не так уж и плохо: по крайней мере, не надо будет платить счетов за ЖКХ и смотреть на современное искусство”, – и этот парень, стоит признать, был чертовски прав».

Надев бежевый тренч и шляпу, он вышел на улицу. Шел дождь, небо затянуло серым, но Марку все равно – он в отличном настроении: да, он сделает бомбу.

16

Неловкость Королев ощущал физически: она душила его. Игорь нервничал, как в тот злополучный день, когда Вадим заставил его знакомиться с людьми. Он пересиливал себя и спрашивал незнакомых ребят: как дела, что делаете. Ребята постарше сочли его назойливым и избили.

Писать первым Королев не умел. Когда Петр-2 предложил пообщаться с братом за него, да еще и телефон одолжил, Игорь согласился, не подумав о своем имидже. Он не ожидал, что его выставят малолетним придурком. Не ожидал, что вырвет телефон и начнет строчить ответ про шрамы и попы, так что Петр-2 опрокинется на спину. Упадет на пол и начнет визжать, как самая невоспитанная свинья.

Игорь отбросил телефон, накинулся на свинью с кулаками, но Петр-1 заломил ему руки и оттащил назад. Прочел лекцию о ненасилии, харрасменте и еще фиг знает о чем. Пообещал узнать адрес Андрея. Не обманул. Запихнул Игоря в древнюю иномарку с тонированными стеклами, вручил ему черную кепку и медицинскую маску. По дороге Королев насчитал двенадцать экранов со своим лицом.

И вот теперь Игорь ходил по лестничной площадке, где брат, верно, курил по вечерам, ползал после пьянки, уговаривал случайную подружку не ломаться и делал другие пакостные вещи, до которых Игорь никогда бы не опустился.

Неразумно было мешкать в подъезде, но Королев старался оттянуть момент. Когда на лестнице послышались шаги, он испугался и метнулся к двери в квартиру брата. Принялся бить пальцем по звонку, игнорируя наличие видеосвязи.

– Иду-иду! – услышал он мягкий голос.

Про соседку Андрея контрабандисты ничего не сказали, но Игорь и не спрашивал. Вместо того чтобы репетировать встречу, он всю дорогу старательно думал о второстепенном. Например, о книгах, которые оставил в штабе. И что с ними будет?

– Ой! – воскликнула Лиза.

По доброте душевной она открывала дверь всем подряд и не могла противостоять миссионерам и продавцам, которые в середине XXI века еще ходили по домам.

– Как же удивительно, что ты здесь, – прошептала она. – Пришел великий свет.

Игорь не нашелся, что ответить. Он был обезоружен, и не только потому, что круглую бомбу оставил у Антонова.

– Что стоишь на пороге? Заходи-заходи! – Лиза спохватилась и замахала перед ним правой рукой.

Ради приличия Игорь стянул маску.

В квартире пахло уютом. На кухне было чисто, солнечно и зелено, куда ни посмотри. Кругом стояли горшки с цветами, на полках лежали разноцветные побрякушки. Сверкали диковинки и штуковины, названия которых Игорь не знал. То ли украшения, то ли приборы. Склянки с магическими зельями, древние артефакты или сувениры. Здесь явно химичат, подумал Игорь. В их убежище тоже была кухня, и тоже было чисто, и даже была женская рука, рука Мальты, но так, как здесь, у них не было никогда.

– Я это… – замялся бывший член САП.

У него неожиданно зачесалась щека. И шея, и все лицо.

– Ты садись, – Лиза указала на стул. – Салат будешь? Свежий, я утром сделала.

Игорь кивнул. Он всегда считал, что найдется ситуация, в которой уместно кивнуть, а не спорить, как он привык. И вот она, ситуация.

Он решил, что пока эта странная женщина колдует над светло-сиреневой миской, хорошо бы что-то у нее выведать. Разговорить ее хотя бы из вежливости. И Игорь спросил:

– Ты болеешь?

– Что? – Она повернулась вполоборота.

Верно, не расслышала. Игорь пояснил:

– У тебя белые полоски на лице.

– А! – Лиза догадалась, о чем он. – Нет, это макияж.

И она вернулась к салату: достала тарелку и принялась высокохудожественно раскладывать листья. Королев, в свою очередь, оценил макияж:

– Какой-то дикий.

– Кто бы говорил! – рассмеялась Лиза.

Игорь слабо улыбнулся, чтобы она не увидела. Но Лиза и так стояла к нему спиной. И у нее была очень красивая спина: прямая, ровная, наверное, гладкая. Даже спиной эта странная женщина, как назвал ее про себя Игорь, разительно отличалась от тех, с кем он имел дело прежде.

Прежде он имел дело с мамой, бабушкой, суетливыми и глупыми одноклассницами. С высокомерными блогинями, которые хотели завлечь его в коллаборацию. С сотрудницами службы психологической помощи. С несколькими женщинами из САП. И с Мальтой, которая давно состояла в партии и постоянно крутилась рядом. Не Мальта, а Орбита, думал Игорь.

Девушка на кухне его брата стояла к нему спиной и пританцовывала, а кухня была такой домашней, что, кажется, в ней жили. Игорь давно не оказывался в таких вот квартирах, как будто из детства. Он переезжал из одного штаба в другой, и все они находились в бывших производственных помещениях. А влиятельные люди, которым Игорь частенько угрожал, жили на скучных и холодных дачах. По сравнению с ними даже штаб САП смотрелся не столь мрачно.

Хотя кухня у них была мертвая: на ней не готовили, а лишь разогревали. Мальта просила воспринимать ее как товарища, коллегу, друга. На роль матери или домработницы пусть ищут другую.

А еще Мальта никогда не красилась, чтобы не подогревать неприличные фантазии окружающих. Она была собранным и смекалистым бойцом. Ненавидела «Трех Сибиряков», но умела держать лицо. Когда Игорь разговаривал с Мальтой наедине – случалось это нечасто, – речь шла о миссии и о рисках от предполагаемых шагов. В политике он разбирался гораздо лучше, чем в косметике, поэтому и спросил женщину с серебряным лицом:

– А что ты думаешь о Калаче?

Она задумалась:

– О Калаче? Дай вспомнить… Его же суд ждет, да?

– Да. Что ты об этом думаешь?

– Я? – она медлила, подбирая слова. – Я надеюсь, суд будет справедливым.

– И это все? – удивился Королев.

– Ну да. Ой, вспомнила! У меня же веганская закуска из Индии есть, сейчас достану!

Как-то слишком коротко она ответила, растерялся Игорь. Мальта бы уселась рядом, закинула ногу на ногу и давай болтать: и ногой, и просто болтать. Она бы пересказывала ему всю порочную биографию Калача до седьмого колена или варяжских князей. Мальта же происходила из семьи археологов и в таких вещах разбиралась, и с большой охотой копалась в прошлом: своем, Вадима, стажеров и членов САП. Она всем рассказывала, что родители ее познакомились во время раскопок на острове, несложно догадаться, на каком. Что они оба дышали, как один. Чередовали романтическую порывистость и рабочую практичность и мертвых любили больше, чем живых, но сами на тот свет не спешили. Когда двухлетняя Мальта выказала капризное, но закономерное отношение к их кочевому образу жизни, нестабильному и нестандартному окружению, родители отправились с ней в отпуск в Челябинск. Оставили у бабушки.

А бабушка Мальты работала бухгалтером на предприятии и постоянно жаловалась на экологию, но еще больше – на Москву.

«В Москве жизнь токсичнее, чем у нас, – начинала она вечернюю сказку, – там из людей ежедневно вытекает гниль, и разливается рекой, и впадает в Москву-реку, и по каналам заражает регионы. Вот почему, Мальта, у нас экология плохая».

Игорь все это вспомнил, наверное, вовремя, потому что решил спросить про Москву. Что-нибудь оригинальное. Например, про экологию. Он взглянул на небо за окном: ожидаемо пыльное, монохромное, скучное.

Зеленые листья на подоконнике перетянули внимание на себя.

– Что это ты там делаешь? – услышал Игорь.

– Смотрю, темные у вас времена.

Он обернулся и встретился взглядом с незнакомкой. Забыл спросить, как ее зовут. Вмиг пожалел, что заглянул ей в глаза. Что там было: сочувствие, жалость, понимание? Она смотрела так прямо и честно, как никто уже не смотрит. Как будто ей не от кого защищаться. Ей нечего скрывать и не нужно быть в боевой готовности.

Она транслирует себя без фильтров, хотя Игорь ей никто. И от силы этой невыразимой, невыносимой откровенности, которую несла в себе полностью одетая женщина, Игорю стало неуютно. Он спросил:

– Это у вас марихуана?

Вадим курить запрещал. Укуренный анархист – недееспособный анархист, предупреждал он.

– Нет. Она легальна, но мы с Андреем не одобряем вещества. Мы за духовное самосовершенствование.

– Мы с Андреем? – переспросил Игорь, подобравшись.

– Прости, я же не представилась! Я – Лиза, жена Андрея.

Игорь сглотнул. Вот его брат, циничный, холодный, капризный. Убегающий от камер, вместо того чтобы остановиться и дать комментарий. Рассказать, как он скучает, как ему больно от утраты, которую ничем не восполнить. И вот эта женщина… женщина, пустившая его на кухню, не задавшая ни одного вопроса, кроме того, хочет ли он салат. Конечно, хочет!

Эта женщина с разукрашенным лицом, она не просто дружит с Андреем, она ему не любовница, не домработница, она – его жена? У его брата вот такая вот жена?

Какого хрена Андрей завел семью?! Он же не заслужил!

Она, наверное, заботится о нем, разговаривает с ним, а на душе у нее, может, много всего интересного… дом же такой странный!

Дом Игоря был разрушен, богатый дом Вадима опустел, САП на семью не смахивала. Вадим, которого Королев мыслил чуть ли не старшим братом, легко от него отказался. Будто нарушение субординации отменяет дружбу.

Раньше, если не удавалось обратить перепалку в шутку, Вадим долго ходил надутый. Игорь, напротив, становился сентиментальным. Он вспоминал их первую встречу, и на него накатывало особое чувство: сочетание безграничной признательности, злости и жалости к ним обоим. Они познакомились при чрезвычайных обстоятельствах. Мир гремел, и Вадик перекинулся через борт мусорного бака, борт боевого зеленого корабля. Вадик свесился сверху и прошептал, нет, просвистел через щель в зубах:

– Парень, а ты слышал про срединный путь? Про Будду, женщин и постколониальный киберфишизм?

– Чего? – не понял напуганный Игорь.

Вадик встал на покореженный стул, протянул руки вперед и вытащил Игоря из мусорного бака, в котором тот прятался от возможного налета кого угодно. Двенадцатилетнему Игорю было немного стыдно, потому он соврал неправдоподобное:

– Я не прятался, я монетку искал.