Похищение Прозерпины

Председатель колхоза сделал недовольный жест — видимо, он уже не раз слыхал истории своего односельчанина; остальные колхозники, наоборот, плотнее сгрудились вокруг столика и приготовились слушать.

— В году так, чтобы не соврать… ну, в общем в конце того века служил я под Орлом у енерала Волынского, — начал рассказ Тимофеевич. — Важный такой енерал был, гладкий. На голове ни волоска, а усищи до пола. Когда спать ложился, я ему их вокруг шеи укладывал и платочком шелковым подвязывал. Чтобы невзначай спросонку не наступил на ус али не поломал. Анбицию потерять боялся.

Работенка моя была и несложная и не дай бог! — продолжал Тимофеевич. — Вот они, оглашенные, смеются, — кивнул он на веселые лица парней, окруживших стол, — а им бы, не дай-то бог, испытать такой жизни. И денщиком был и кучером. Всего доставалось! Что больше всего докучало мне, так это песни. Бывало, мороз градусов сорок, барин залезет под меховой полог, закутается башлыком и кричит: «Федор, гони! Запевай любимую!» И ты поешь. Мороз, ветер, птица на лету мерзнет, а ты поешь. Приладился хитрить — все больше от себя тянул, чтобы меньше холоду наглотаться. Теперешним шоферам хорошо: включит печку, пары нагонит и блаженствует в тепле. Нужно ему, кнопку нажмет — вот тебе радио: целый хор Пятницкого. А то, бывало, в горле как кол ледяной стоит. Забежишь в кабак, хватишь стакан, оно и легче. Известно: водка хоть и карман легчит, зато душу мягчит! И всегда спешил, всегда: «Гони!» — продолжал Тимофеевич. — А куда спешил? Думаете, к канашке какой-нибудь, крале разлюбезной? Или угол загнуть, в картишки? Нет, ничего подобного. В шахматы ездил играть к соседям, а то у себя принимал. Пообедают, выпьют — ублажат натуру, потом сядут в гостиной в кресла, трубки в зубы — и за баталию.

А я всегда при них. Огню подать, прикурить или кофию. Непременно енерал меня рядом держал. Ну, я их обслужу, делать нечего — стою рядом, присматриваюсь. Вот и запало в памяти: как конь, как тура. Понемногу все ходы и изучил. Как-то скучает енерал дома — никто не приехал. Играть не с кем. Я ему и говорю: «Не извольте гневаться, ваше благородие, только я мог бы с вами сыграть». — «Как? — закричал. — Откуда ты ходы-то знаешь?» — «У вас, — говорю, — научился. Сидел и подсматривал, как вы играли». — «Ах ты, шельма! — говорит. А сам довольный, смеется. — Садись». Сели, сыграли. Поначалу меня барин легко побивал, но уже в следующие разы я стал проворней. Если бы захотел, я смог бы ему и мат поставить, да мы тоже дипломатию знаем. Бывало, партия совсем моя, а я ее вничью; иной раз положеньице из равных равное, а я ему фигурки сам к своему королю зазываю. Даст мне мат барин и доволен: всегда под рукой партнер есть, да еще такой, что никогда не обыгрывает!

Поигрывали мы так часто. Однажды барин и говорит: «Завтра, Федор, большая игра будет. Чигорин приезжает». — «А кто он, — говорю, — будет, этот Чигорин?» — «Самый великий игрок, — отвечает. — Гроза всех в России, да и для хранцузов али там немцев сила преогромная». Наутро приготовил я все для встречи Чигорина. Пешки и фигурки тряпочкой вытер, чтобы, не дай бог, следов каких от табаку или кофия не было, с доски пыль смахнул. Начальную позицию расставил и жду. Только вдруг приходит барыня. Грузная такая енеральша; бывало, кринолины наденет — в поперечнике аршина три! В дверь прямо не проходила, боком просовывали. «Федор, — приказывает енеральша, — идем смотр делать!»

«Ну что же, — думаю, — смотр так смотр». Это она свои походы в малинник так называла. Беру креслице специальное легкое, иду за барыней, шлейф поддерживаю. Села она в самой гуще среди кустов и ну ягодки глотать. Быстро так и ловко: рвет и глотает, словно саранча. Опыт. Обчекрыжила все вокруг и кричит: «Федор, меняй дислокацию!» Я из-под нее креслице вынимаю и в другое место — теперь в смородину. Она и там за свое принялась. Верите, в тот день раз шесть меняла позицию куда только в нее влезало!

Кончили мы смотр поздно. Пришел я в гостиную, вижу, битва в самом разгаре. Наш красный весь, глаза кровью налились, а супротив него Чигорин. Высокий, грузный, весь в черном, вроде как дьякон али судейский. Наш-то фигурки заново расставляет — видно, только что мят получил. Руки дрожат, никак пешки в линию не выстроит. «Последняя партия, — кричит, — и решающая! Кто выиграет, того полсотня!» Начали. Енерал белыми играл решающую-то. Он, как вы давеча, боковой пешечкой начал, а Чигорин сразу две пешки вперед. Наш поморщился, но ничего не сказал. Вышли конями, потом офицерами. Енерал по левой стороне, а Чигорин к королю. Наш безо всякой хитрости, а у Чигорина свой замысел был. Вот вижу — нацелил он свою ферзю прямо на крайнее поле, да под защитой офицера. «Сейчас, — думаю, — поставит мат, плакали пятьдесят рублей!» Я своему и глазами показываю и другое разное понятие даю. Где там! Уставился енерал на черную пешку и уже руку к ней тянет. Я на месте ерзаю, отвлекаю. Не понимает, опять к пешке рукой тянется. Только он хотел ее сграбастать, а я ему: «Ваше благородие, огоньку». А сам доску от Чигорина телом загородил и пальцем на крайнее поле показываю. Мат, дескать. Мат! Понял барин, слава богу, понял! Отнял руку от пешки. Чигорин как зыркнет на меня глазищами. «Убери, — кричит, — этого холопа! Что он тут какие-то манипуляции крутит!» А енерал на мою защиту: «Ничего, — говорит, — не волнуйтесь. Он нам сейчас кофию принесет».

Подал я им кофию. Чигорин четыре чашки подряд сглотнул. А сам все на меня глазищи таращит — как бы опять не стал подсказывать. Черные глазищи, огромные. Волосы длинные, лохматые. Ввек такого страшного человека не видал. Во сне приснится — обомлеешь! Взглянет — нечистый! Впрямь, нечистый!

— Федор Тимофеевич, у Чигорина никогда не было длинных волос, — осторожно заметил Светлов.

— Будете мне говорить! — запальчиво возразил старик. — Я с ним, как вот с вами, рядом сидел.

— Я видел много его портретов, нигде не было длинных волос.

— А может, это поп был, а не Чигорин, — высказал догадку один из парней.

— Сам ты поп! — закричал Тимофеевич, и Светлов понял, что лучше его не перебивать. Старик обиделся и совсем было замолчал, но очередная рюмка и аппетитный кусок сала вновь сделали его разговорчивым.

— Так вот, заметил наш енерал мат и сразу поменял королев. Потом сняли с доски и офицеров. Вскорости совсем почти на доске ничего не осталось. Одни пешки у того и другого. У нашего пять, у Чигорина всего три. Да и те вот-вот пропадут: наш-то к ним уже королем приближается. «Сдавайтесь! — кричит енерал. — Моя полсотня!» И все к пешкам, к пешкам. Сожрал одну — и в ящик. Другую шасть — и в ящик. Только, примечаю, Чигорин опять что-то затеял. Что ни ход, то своего королька к краю подталкивает, туда, где раньше белые пешки стояли. А сам исподтишка поглядывает: не догадался ли енерал? Куда там: наш в раж вошел и ничего не замечает. Я опять хотел было предупредить, да где там! Как зыркнет на меня глазами Чигорин, я аж присел! Этак сбоку, из-под волос. Ну и глазищи!

Вот так и шло: наш к пешкам, а Чигорин короля толкает. Незаметно так, все по черненьким клеточкам норовит. Вдруг как сиганет королем на последний ряд и как закричит: «Пешку давай! Пешку!» — «Какую пешку?» — удивляется енерал. «Мою, черную, — говорит. — Раз я достиг королем последнего ряда, полагается мне пешка». Енерал было не давать, Чигорин напирает. Спорили, спорили, уступил енерал. Характерец у Чигорина был — летом снегу выпросит. Схватил он свою пешку, поставил как можно дальше от белого короля да как припустится в ферзи! Наш было догонять, куда там! На две клетки не догнал. Разгорелся Чигорин, выхватил у енерала ферзя и кричит: «Теперь я тебе покажу!» А чего уж тут показывать — ферзем больше. Заматовал нашего вскорости Чигорин. Вынул енерал полсотни, Чигорин схватил бумажку — и в карман. Поминай, как звали! Потом уже, когда Чигорин чемпионом стал, наш часто говаривал: «А ведь я самого Чигорина обыгрывал».

Старик налил себе еще одну рюмочку и выпил, на сей раз не закусывая. Пора было ехать — председатель уже несколько раз подходил, к Светлову, не решаясь перебивать Тимофеевича. Распрощавшись с колхозниками, гроссмейстер вышел из клуба. У дверей стояла лошадь, запряженная в низкие розвальни. Светлова уложили в мягкое душистое сено, накрыли ноги тулупом, лошадь тронулась, и сани заскользили по укатанному снегу.

В небе все так же светила луна, только теперь она уже спустилась ниже, к самому краю небосклона. Обрадованные звездочки, как дети, когда из класса уходит надзирательница, шаловливо резвились в потемневшем небе. Прищурившись, Светлов посмотрел на луну. В тот же миг прямые желтые лучи отделились от краев лунного диска и врезались ему в глаз между ресницами.

Эта забава далекого детства вдруг напомнила ему время первого увлечения шахматами; вспомнил он и свой трудный путь шахматных битв, постепенное восхождение по крутой лестнице турнирных успехов во всех уголках земного шара.

Но тотчас же мысль вернула Светлова к тем, кого он только что оставил. Ему вспомнились мельчайшие подробности сегодняшнего вечера, поразившая его любовь колхозников к шахматам, довольно высокий уровень их игры. Вспомнил Светлов, с каким вниманием и жадностью слушали они забавный рассказ ученика Чигорина. Поистине шахматы стали народным искусством, если народ так любит легенды о них.

А сани плавно скользили по накатанному снегу, тихонько скрипя на поворотах.

БИТВА ГИГАНТОВ

Одна мысль тревожила Капабланку — мысль о Кончите. Принимая поздравления, обнимаясь со старыми друзьями, Хосе Рауль не переставал думать о той, ради которой долгие годы стремился в Аргентину. Рассеянно отвечая на вопросы любителей шахмат, он с нетерпением ждал минуты, когда смог, наконец, освободиться и поспешить к театру Комедии, где они условились встретиться с Кончитой.

Кубинец сгорал от нетерпения скорее увидеть Кончиту и в то же время, боялся этой встречи. Какова она теперь, как изменило ее время? Тринадцать лет — долгий, очень долгий срок для женской красоты! Может, он ее и не узнает. «Старайтесь никогда не встречать женщину, которую вы когда-то любили», — вспомнился ему где-то вычитанный совет. И все же его тянуло к Кончите — чудесное прошлое еще не потеряло над ним власти.

Кончита Веласкес — какое имя! Даже в самом сочетании звуков слышится что-то игривое, кокетливое, танцующее. Кон-чи-та. Попробуйте произнести эти три слога, и вы невольно поведете плечами в такт таинственной музыке, заключенной в этом имени. Ве-лас-кес. Произнесите вслух это слово, и вы обязательно, словно дирижер, взмахнете рукой.

И, конечно, женщина, носящая такое имя, не может не быть красавицей. В который раз Капабланка вспоминал блаженные дни молодости! Уже в первые минуты знакомства с молодой аргентинкой он стал тогда ее послушным рабом. Пленительное рабство! Баловень женщин Капабланка с Кончитой был покорен и кроток; привыкший повелевать, он спешил выполнить каждое ее желание, каждый минутный каприз. Да и она — знаменитая актриса, избалованная преклонением, едва лишь оставалась наедине со своим другом, мигом забывала капризный, властный тон и становилась скромной любящей женщиной.

Вспомнилось Хосе Раулю, как расставались они в первый раз, как встретились потом и снова расстались на долгие, долгие годы… Щемящее чувство одиночества и тоски, не переставая, терзало кубинца все это время.

Кто знает, может быть, им так и не довелось бы увидеться, если бы не предложение аргентинцев организовать матч чемпиона мира с Алехиным. Русский гроссмейстер давно уже претендовал на шахматную корону, однако ему потребовалось целых шесть лет для того, чтобы собрать нужные средства. Тщетно пытался он уговорить меценатов — сторонников своего яркого таланта; и в Европе и в Соединенных Штатах никто не отважился выбросить десять тысяч долларов на дело совершенно безнадежное. Разве может кто обыграть Капабланку, непобедимого «чемпиона всех времен»? Велико было удивление шахматистов всего мира, узнавших о внезапном решении аргентинского правительства дать нужные средства. Но объяснялось все это просто: аргентинские любители захотели увидеть искрометную, полную фантазии и выдумки игру русского чемпиона у себя на родине.

Весть о том, что матч состоится в Буэнос-Айресе, вызвала у Капабланки двойственное чувство. Было неприятно, что все же придется играть с Алехиным — кому хочется защищать высший шахматный титул против самого опасного противника? Но в сообщении было и хорошее: уж если играть этот матч, то, конечно, в Буэнос-Айресе!

Капабланка любил аргентинскую столицу, здесь он чувствовал себя как дома. По душе ему был и город, ровными квадратами — ну, впрямь шахматная доска! — раскинувшийся на берегу Ла-Платы, и быстрый говор жизнерадостных, экспансивных аргентинцев. Ничуть не страдал он от жары: правда, влажность воздуха в Буэнос-Айресе порою была чересчур высокой, зато не так палит солнце, как в Гаване, а в весенние октябрьские вечера ему, жителю экватора, порой было даже немного холодновато.

Без сожаления оставил Капабланка нелюбимую жену, семью, не приносившую счастья. В Бразилии он дал несколько сеансов одновременной игры и за месяц до начала матча приехал в Буэнос-Айрес.

Аргентинцы устроили своему любимцу пышную встречу. Друзья, знакомые, бесчисленные поклонники выражали свой восторг представителю латинской расы, завоевавшему высший шахматный титул. Доктор Карлос Кваренцио, старый друг. Капабланки, предоставил в полное его распоряжение свой дом. По мнению некоторых, это было не совсем удобно: Кваренцио — судья матча, и пребывание в его доме одного из участников могло вызвать ненужные кривотолки. Но что делать: дружба есть дружба!

Увлекшись воспоминаниями, Капабланка не заметил, как подошел к театру. Еще издали он всматривался в стоящих у входа женщин. Капабланка боялся не узнать изменившейся Кончить! и обидеть ее этим. Зря они договорились встретиться на улице. Но волнение оказалось излишним — все произошло совсем просто: еще несколько шагов, и статная женщина в легком платье безмолвно бросилась к нему навстречу.

О, эти первые минуты встречи после долгой разлуки! Мучительны они своей напряженностью, смущением, растерянностью. Не знаешь, что сказать, клянешь себя за то, что стоишь растерянный, безмолвный.

— Как вы живете, Хосе Рауль? Я так рада, что вы приехали! Наконец-то! — твердила Кончита.

Время изменило Кончиту, однако придало ей новую прелесть. Смуглое лицо ее, когда-то прельщавшее матово-коричневой кожей, как будто увяло, стан не был так гибок, как раньше, пышные, жгуче-черные волосы поредели, вместо детски наивной улыбки грустная улыбка усталой женщины. Но опыт жизни дал ей уверенность в себе, сложную науку кокетства, умение в любую минуту поступать так, чтобы каждым жестом, действием, словом своим показать с выгодной стороны, подчеркнуть свое обаяние, внушить людям чувство восхищения. Все еще стройная, с высоко и гордо поставленной головой, с затаенной улыбкой на полных чувственных губах, она плыла в толпе, не замечая никого.

Капабланка узнавал и не узнавал новое для него лицо Кончиты. Она тоже всматривалась в возмужавшего за тринадцать лет Хосе Рауля.

Капабланка мало изменился — в тридцать девять лет он выглядел еще совсем молодым человеком; однако появившаяся седина в черных как смоль волосах да некоторая тучность невольно напоминали о прошедших годах. Мальчик стал самоуверенным статным мужчиной.

Месяц, проведенный Капабланкой в Буэнос-Айресе перед началом матча, оказался не менее счастливым, чем блаженное время былого. Сердца их вновь потянулись друг к другу. Безрассудная любовь молодости сменилась искренней дружбой. Когда кто-то из приятелей Капабланки полушутя заметил: «Зачем вы, дон Хосе, встречаетесь со старой женщиной, когда вокруг столько прекрасных молодых девушек?» — кубинец вспыхнул и резко оборвал, его:

— Я прошу вас с почтением отзываться о Кончите. Она мой друг, и я не позволю никому говорить о ней плохо!

В то время как чемпион мира купался в лучах всеобщего поклонения и любви, прибывший в Аргентину Алехин сразу понял, что трудное соревнование ему придется провести не только без моральной поддержки зрителей, но скорее в обстановке всеобщего недоброжелательства, а может, и ненависти. Да и что его могло ожидать в стране, где Капабланка был божеством, кумиром? Ведь в жилах Хосе текла кровь отважных испанских мореплавателей, путешественников! А он, Алехин, кто он такой? Одиночка русский, оторванный от родной земли! Правда, в шахматы он играет интересно: его замыслы полны сверкающих комбинаций, но разве может русский сравниться с доном Хосе — непобедимым шахматистом всех времен? И как он осмелился посягать на шахматную корону Капабланки?

Внешне все выглядело благополучно: за Алехиным и его женой ухаживали, предоставили им все необходимое, но русский шахматист никак не мог отделаться от ощущения, что он приехал в чужую страну, что здесь никто не пожелает ему успеха.

Пятнадцатого сентября тысяча девятьсот двадцать седьмого года цвет Аргентины собрался на открытие матча. Корреспонденты, кинооператоры, фотографы спешили описать каждую мелочь, запечатлеть на пленку каждый жест противников. Они передали миру, что Алехин и Капабланка представляют собой живописную пару: блондин с мягкими волосами и голубыми глазами — типичный славянин, и испанец с горящим взором черных глаз. Оба стройные, среднего роста, с мягкими манерами хорошо воспитанных людей.

Правда, некоторые газеты писали, что Алехин весь вечер как-то растерянно улыбался, держался немного неестественно. Он был явно стеснен, его движения лишены свободы и непринужденности; создавалось впечатление, что он не знает, куда девать руки, Одет Алехин был в черный фрак и полосатые серо-черные брюки.

Костюм Капабланки — гладкий, черный — идеально сидел на его статной фигуре. Держался кубинец превосходно: самоуверенные мягкие движения, обаятельная улыбка.

Когда настал момент жеребьевки — нужно было определить, кто играет первую партию белыми, — президент взял белую и черную пешки, подержал их у себя за спиной и, сверкнув бриллиантовыми запонками, предложил чемпиону мира выбор. Хосе Рауль мягко дотронулся до левого манжета президента, тот разжал кулак. На раскрытой ладони лежала белая пешка. «Счастливец, — зашептали кругом, — и здесь ему повезло!» Начинать первую партию белыми, когда матч играется до шести выигранных, несомненное преимущество, особенно для Капабланки. Ведь давно известен его девиз: «Белыми выигрывать, черными стремиться только к ничьей».

Потом начались речи. В пышных, цветистых выражениях ораторы славили обоих выдающихся шахматистов и, конечно, особенно Капабланку. Друзья порою увлекались, расхваливая чемпиона мира, его непобедимость. Никто даже не допускал возможности поражения Капабланки. Алехину тоже доставалась часть похвал, но лишь во вторую очередь, после обожаемого кумира аргентинцев.

«Ну что ж, молодой человек, — угадывал Алехин их мысли, скрываемые за вежливыми речами, — хотите поиграть в шахматы — пожалуйста, денег нам не жалко. Против кого вы играете, сами знаете, потом уж пеняйте только на себя. Мы вас предупреждали».

В речах выступавших сквозила уверенность в том, что каких-нибудь двух недель будет вполне достаточно, чтобы Капабланка выиграл необходимые по условиям шесть партий. Победа его будет встречена ликованием всей Аргентины. Конечно, к русскому отнесутся с должным великодушием, пощадят его самолюбие. Но после разгрома Алехина вряд ли кто посмеет еще раз оспаривать у Капабланки мировое первенство.

Сам Хосе Рауль, по-видимому, тоже был такого мнения. Вот почему, когда президент после жеребьевки, обняв обоих противников, сказал: «Можно теперь начинать, сеньоры. Завтра за работу», — Капабланка ответил:

— Мне не нужно работать. Это пусть сеньор Алехин трудится.

Прошел еще один день, и противники заняли места за шахматным столиком. Простой маленький столик, такой же, как во многих гостиных, только в его темно-коричневую ореховую поверхность вделаны тридцать два желтых пальмовых квадрата. Свидетелем каких больших событий суждено ему стать! За этим столиком должна решиться судьба первенства мира, сюда два сильнейших гроссмейстера принесут весь свой опыт, знания, результат многолетнего труда над освоением премудрости шахмат. Здесь одному из них суждено испытать торжество победы, в то время как другой будет терзаться горечью поражения. Многое дано было историей узнать и увидеть этому маленькому шахматному столику!

Сосредоточенные, внутренне собранные, сели друг против друга чемпион мира и смельчак, захотевший отобрать у него корону. На лицах застывшая улыбка, с трудом скрывающая неимоверное напряжение нервов. Последний раз вспыхнул магний фотографов, пророкотали аппараты кино. Карлос Кваренцио пустил часы.

Медленно передвинул Капабланка белую королевскую пешку на два поля вперед. Битва шахматных гигантов началась.

О, эта ужасная первая партия, сколько неприятностей она доставила Капабланке, сколько тяжелых минут пришлось ему пережить!

Он сел играть первую партию спокойный и уверенный: у него белые фигуры, он в отличной форме — всего несколько месяцев назад Капабланка завоевал первый приз в Нью-Йорке, далеко опередив Алехина и выиграв у него матч из четырех партий. Казалось, ему ли бояться русского гроссмейстера — правда, шахматиста талантливого и интересного, но…

До сих пор Алехину не удалось выиграть у кубинца ни одной партии; почему же он должен выиграть сейчас, когда чемпион мира в расцвете сил, когда весь шахматный мир считает Капабланку непогрешимой шахматной машиной, непобедимым «чемпионом всех времен»?..

Так рассуждал кубинец в начале матча; вот почему он ничуть не расстроился, когда, просмотрев в первой партии несложную комбинацию Алехина, потерял пешку. «Ну что ж, начнем матч с ничьей, — подбадривал, сам себя Хосе Рауль. — Все равно выигрыш Алехина в этой сложной позиции весьма проблематичен».

Однако вскоре Капабланка убедился, что даже при лучшей защите спастись не так-то просто. Алехин играл неподражаемо, находил ходы, которые он и не предвидел. И тогда уверенность начала покидать кубинца, его настроение резко ухудшилось.

…Алехин надолго задумался над ходом. Устав бродить по залу, Капабланка вышел на балкон. Весенний вечер был чудесен, после духоты турнирного помещения свежий ветерок приятно обдувал разгоряченное лицо. «Хорошая погода, — подумал Капабланка. — А тут играй, да еще проигранную позицию… Плохи дела! А может быть, все же спасу партию, неудобно начинать матч с поражения!» Но интуиция подсказывала, что дело его безнадежно.

Вдруг под балконом раздались аплодисменты, послышались крики: «Браво, Капабланка! Ура чемпиону мира!» Вглядевшись в полутьму, он увидел толпу любителей, собравшихся на улице у входа в клуб. Ничего не зная о ходе партии, а может быть, просто не разбираясь в тонкостях игры, аргентинцы шумно приветствовали своего любимца.

Смущенный неуместной овацией, Капабланка был вынужден принимать поздравления. Когда его глаза после яркого света освоились с темнотой, он заметил недалеко от балкона группу танцовщиц из театра «Ба-та-клан» и среди них Кончиту. Женщины старались кричать громче всех, считая своим долгом поддержать знакомого своей подруги.

Поспешно вернувшись в зал, кубинец сел за столик. Мозг его лихорадочно искал спасения. Алехин еще не сделал очередного хода и более двадцати минут обдумывал варианты. Но вот он сделал ход. Русский не зря терял драгоценное время — его тридцатый ход был ошеломляющим. Капабланка не заметил этого ответа черных в своих предварительных расчетах. Алехин возвращал лишнюю пешку, зато его фигуры занимали грозные атакующие позиции. Пока черные старались сохранить свой материальный перевес, у кубинца еще теплилась надежда на спасение, но теперь его позиция сразу стала безнадежной. Ферзь и ладья противника врывались по открытой линии, чтобы начать решающее преследование белого короля.

«Прекрасный маневр, — невольно похвалил Капабланка противника. — Может быть, не брать пешку, а разменять ладьи?» Немного подумав, он пришел к выводу, что в этом случае его шансы на защиту становились совсем минимальны. С тяжелым сердцем пошел Хосе Рауль на невыгодное продолжение, ничего другого уже не оставалось. Последующие десять ходов были разыграны быстро. Когда истекли положенные сорок ходов, Капабланка отложил партию, хотя и прекрасно понимал, что доигрывать ее совершенно бесполезно. Просто ему уже в первый день не хотелось огорчать своих поклонников.

Больше двух недель прошло с начала матча, а события первого дня еще не изгладились в памяти Капабланки. Медленно прогуливаясь по улицам вечернего Буэнос-Айреса, он вспоминал мельчайшие подробности семи первых партий матча.

Как быстро взял он реванш за первый проигрыш! Всего одна ничья во второй встрече, и уже в третьей партии Алехин был буквально разбит. Потом «отдых» — три ничьи, и вот во вчерашней седьмой партии дерзкий претендент вновь жестоко разгромлен в результате блестящей атаки. Хороший урок! Пусть знают все, как играет чемпион мира, как умеет он брать реванш за поражение! Капабланка даже зашагал бодрее — так много сил и уверенности вселили в него приятные воспоминания о блестящих победах.

До встречи с Кончитой оставалось полчаса — у него было еще время погулять. Миновав обелиск в честь независимости страны, Хосе Рауль вскоре дошел до улицы больших магазинов — Флориды. Здесь он на минуту остановился в сомненьи: не пройтись ли направо к улице и площади Мажо — месту важнейших учреждений страны и дворца президента? Где-то близко была и Ривадавиа, но Капабланка избегал эту улицу, напуганный ее гигантской длиной: двадцать три километра! За день ее, пожалуй, всю и не пройдешь!

Толпа все более сгущалась: еще бы, что ни шаг, то кинотеатр. Дальше шла Санта-Фе — улица модниц и самых дорогих магазинов, куда обычно ходят те, кто ради моды готов переплачивать за наряды втридорога. Побродив еще немного в толпе, Хосе Рауль направился в ресторан «Трампесон».

Кончиты в ресторане еще не было. «Задержалась в театре, — подумал Капабланка, — а может быть, опять что-то приключилось с ее „шевроле“». Хосе Рауль улыбнулся, вспомнив, с каким гордым видом сидит Кончита за рулем своего маленького автомобиля и как беспомощен и жалок бывает ее вид, когда пустячная неисправность нарушит работу механизма.

Ресторан «Трампесон», как всегда в вечерние часы, был переполнен. Капабланка с трудом отыскал свободную кабинку и в ожидании Кончиты с наслаждением отдыхал после прогулки. Многие посетители узнали чемпиона мира и кивком головы указывали на него соседям. Женщины не сводили с него любопытных взоров.

Капабланка давно привык к всеобщему вниманию и спокойно рассматривал сидящих за соседними столиками. Бурлящий зал, разделенный невысокими перегородками, напоминал огромные пчелиные соты с квадратными ячейками; монотонный беспрерывный разговор еще более увеличивал сходство ресторана с пчелиным ульем.

— Добрый вечер, дон Хосе, — услышал кубинец голос Кончиты. Задумавшись, Хосе Рауль не заметил, как она подошла.

— Здравствуйте, дорогая, — поднялся с места Капабланка. — Что с вами? Что произошло?

— Ничего особенного. Опять закапризничал Росинант, — и она показала на свои запачканные маленькие руки.

Приход Кончиты вызвал всеобщее внимание посетителей. Как порыв ветра взмывает все флаги в одну сторону, так появление актрисы привело в одно и то же положение все шляпки и прически. Знакомые раскланивались с известной актрисой, мужчины открыто любовались ее пышной красотой. Женщин больше всего интересовал наряд Кончиты: они, не стесняясь, рассматривали ее изящный костюм из дорогого темно-желтого материала, широкополую шляпу, большие серьги и кольца с крупными камнями, блиставшими на длинных тонких пальцах.

— Боже, как я голодна! — театрально воскликнула Кончита. — Дон Хосе, дорогой, закажите мне лягушачьи лапки и седло дикой козочки. Я сейчас приду, — и она ушла приводить себя в порядок. — А все-таки хорош наш «Трампесон»! — сказала она, возвратясь через несколько минут. — Лучший ресторан в Буэнос-Айресе. Особенно для нас, артистов. Да и для вас, дон Хосе, — добавила она, очаровательно улыбнувшись.

Кубинцу тоже нравился этот простой и удобный ресторан на улице Кожао. Пусть здесь нет хрустальных люстр, ослепительной белизны скатертей, поющего хрусталя. «Трампесон» ценят за простоту и удобство, а главное, за то, что он открыт круглые сутки.

Официант принес заказ.

— Что вы делали днем, Хосе? — спросила Кончита.

— Играл в бридж, немного в домино.

— А теннис опять пропустили. Вам же вредно все время сидеть за столом, — укоряла Кончита.

— Мало ли что мы делаем вредное. А потом выясняется, что это вредное-то и есть самое полезное.

— А как ваше настроение после вчерашней победы? Лучше, чем две недели назад? — актриса лукаво улыбнулась, напомнив, как расстроен и подавлен был ее друг после первого поражения. — А вы заметили, дон Хосе, что я приношу вам счастье? — продолжала Кончита, не дождавшись ответа Капабланки.

— О да!

— Я имею в виду ваш матч с Алехиным.

— Конечно, моя дорогая! Вы же мой ангел-хранитель!

— Нет, серьезно, дон Хосе. Разве не я говорила вам после первой партии, что все будет в порядке, что скоро вы победите, исправите печальное недоразумение. Разве получилось не так?

— Именно так, дорогая. Вы принесли мне удачу. Теперь, когда счет матча уже в мою пользу, мне ничего не страшно.

— Я это знаю: вы же гений, мой единственный, неповторимый гений! — Кончита нежно дотронулась до руки возлюбленного. — Разве может кто обыграть моего дон Хосе? Я всегда предсказывала, что именно вы всех победите, а я ведь счастливая.

При этих словах Кончита незаметно подавила тяжелый вздох, ибо жизнь ее вряд ли можно было назвать счастливой. Путь к театральной славе был трудным для Кончиты, хотя она и выступала теперь в лучшем театре страны.

— Быть женщиной — это специальность! — любила повторять Кончита и всем своим поведением оправдывала этот афоризм.

Встретив Капабланку чемпионом мира, Кончита сразу подметила в нем новые черты характера. Никогда не покидавшая его самоуверенность переросла теперь в безграничную самовлюбленность. Как все люди, которым путь к славе и успехам не стоил большого труда, кто достигал всего лишь за счет без меры отпущенного природой таланта, Капабланка слепо верил в свою судьбу, предопределение, в свое неизменное счастье.

Кончита сумела быстро приспособиться к новым качествам своего знаменитого друга: в удачную минуту называла его непобедимым, чемпионом всех времен, гением; вовремя высказывала уверенность в его будущих победах и вызывала в сердце кубинца приятное чувство удовлетворения. Лесть возмещала теперь недостающее влияние былой красоты и обаяние молодости.

Кончита сумела уверить своего друга, что именно она является путеводной звездой к его славе и успехам, что она неизменно приносит ему счастье в матче. Всегда готовый верить в подобные утверждения, Капабланка поверил и в это. Вспоминая теперь перипетии первых семи партий матча, он все больше убеждал себя, что только влияние Кончиты, ее внимание и заботливость помогли ему добиться успеха.

— Сегодня я слышала разговор в театре, — продолжала Кончита после некоторой паузы. — Аргентинцы восхищены вашей вчерашней игрой.

— Да, я играл неплохо, — заметил дон Хосе. — Но мне помог мой противник. Он допустил несколько ошибок в дебюте.