И мы солдаты...

— Эх, ты, а еще солдатом хочешь быть! — засмеялся брат. — Разве не заметил знаки на шинели?

И правда, не заметил. Смотрел во все глаза, а главное-то и проглядел. Хотел я нагрубить Федьке за его обидный смех, но на этот раз сдержался. Хочешь быть солдатом — закаляй волю.

…На улице шум и суета. Опять всей деревней идем копать картошку. Во главе с бригадиром. В деревне бригадира все зовут «жена Григория». Потому что с начала войны работает бригадиром, вместо мужа. Взрослые ее уважают, а мы, ребята, побаиваемся.

По дороге в поле разговоры только о солдатах. Я начал было хвастаться, кто у нас ночевал, да Илюшка захохотал во все горло — оказывается, солдаты во всех домах были.

— Смотри, что они мне подарили, — говорит Илюшка и вынимает из кармана какую-то блестящую штуковину.

— Шашикалка! — объясняет важно. Лешка просто онемел от восторга.

Петька сказал со знанием дела:

— Зажигалка это. Зажги-ка!

Илюшка нажимает пальцем маленькое колесико, что-то щелкает, и вспыхивает маленькое голубое пламя.

Теперь и я немею, как Лешка. Ребята обступают счастливца плотным кольцом.

— Полезная вещь, печку можно затоплять. Не надо в золе угли искать, — говорит кто-то.

— Вот и я так думаю, — протискивается вперед Петька. — Знаешь, меня вчера мама послала за спичками, всю улицу обошел, не нашел — так и пили холодный чай — печку разжечь нечем было. Знал бы, к тебе прибежал!

— Илюш! Иди-ка сюда, костер потух! — зовет его мать.

Илюшка в окружении ребят не спеша подходит, подносит зажигалку к костру, и вот уже оранжевые огоньки побежали во все стороны.

Ребята протягивают руки к огню, греются.

…Представилось — мы солдаты, перед боем греемся у костра. Здорово! Не хочется уходить прочь, но дело есть дело, и мы разбредаемся к своим. Сегодня мы работаем втроем — я, мама и Федя. С братом веселее, и работа двигается быстрее. Теперь уж мама отстает от нас. Просит — отдохнем, сынки!

— Ты, мама, отдыхай! — говорит Федя взрослым голосом. — А мы пока не устали, правда, Ванек?

— Конечно! — кричу я, хотя спина у меня порядком ноет, да и пальцы не гнутся от холода. Но признаваться в этом Феде почему-то не хочется. Оглядываюсь. Кругом горят костры. Сегодня все их развели от солдатской зажигалки. Может, поэтому и работа у всех сегодня спорится. Возы с картошкой знай снуют туда-сюда — на поле пустые, к шоссе полные. На переднем знамя. На красном полотнище слова: «Все для фронта».

Возвращаемся в сумерках. Мама и Федя идут впереди, говорят о чем-то вполголоса. Меня, как всегда, в свои разговоры не пускают. Считают маленьким. Мама с Федей советуется, как бывало с папой до войны. Хорошо быть старшим братом! И мама тебя за равного считает, и младшим братом можно помыкать! Даже и за вихры дернуть разрешается! Ну, ничего, у маленьких — свои преимущества.

— Алешка, Илюш! — кричу я. Верные мои друзья тут как тут.

— Айда на кордон! Проверим, кто там прячется. Может, шпион какой-нибудь?

У Лешки сразу вытягивается лицо, и он начинает внимательно, слишком внимательно рассматривать мое ухо. Чего он там нашел?

Илюшка что-то мямлит. Конечно, не хочется рисковать жизнью, имея такую настоящую солдатскую зажигалку. Но мне терять нечего, и я говорю:

— Ну, как хотите, обойдусь без вас.

Иду быстро, не оглядываюсь. Неужели струсили? Слышу за собой торопливые шаги.

— Ванек, Ванек, подожди, и мы с тобой!

…Долго, крадучись ходим вокруг дома. По спине ползет неприятный холодок. От страха. Собственные лица в сумерках кажутся какими-то белесыми, безглазыми, совсем чужими.

— Может… домой? — шепчет Лешка.

Я грожу ему кулаком. Трус несчастный!

Илюшка молчит, как воды в рот набрал.

— Теперь надо в окно заглянуть! — говорю я.

— А кто заглянет? — шепчет опять Лешки.

— Чур, не я.

— Я.

Илюшка с Лешкой опять подсаживают меня, голова моя у самого окна, того самого, без стекла. А вдруг сейчас высунется рука и схватит меня за вихры. Мурашки побежали по спине.

— Ой, — не выдерживаю я и шарахаюсь от окна. В ту же минуту оказываюсь на земле.

Илюшка с Лешкой мчатся к лесу наперегонки. Бросили меня и удирают во все лопатки. Ну и храбрецы! Вдруг мне становится весело — страха как не бывало. Я снова у окна, подтягиваюсь на руках, вцепившись крепко за рамы, заглядываю в дом.

— Эй, — кричу я, — выходи, кто тут есть! Нас много! Мы тебя не боимся. — В ответ ни звука. В доме темно, пусто, холодно.

Я легко спрыгиваю вниз. Еще раз оглядываюсь на темные окна и не спеша по знакомой тропинке иду к опушке. У большого дуба стоят мои друзья.

— Пошли, — говорю я, великодушно не замечая их смущения. — Там никого нет.

5

Чуть свет мама будит меня:

— Вставай, сынок, вставай, надо до школы сходить в лес. Федюшка уже готов.

Ох, как не хочется слезать с теплой печки, нос высунуть из-под бараньего тулупа и то боязно. Изба к утру выстудилась, окна покрылись толстым слоем льда. Топим теперь экономно — только чтобы еду приготовить, дрова уже кончились, а зима в этом году стоит лютая.

До войны, когда папа был с нами, и зимы были другие. Может, оттого, что дома, в избе, всегда согреешься с мороза. И вечера казались не такими длинными. Бывало, долго за столом засиживались. Папа рассказывал нам смешные истории из своего детства, сказки или объяснял интересные повадки зверей и птиц.

А теперь война. И все по-другому.

Дрова у нас давно кончились, вот и приходится нам с братом ездить ни свет ни заря в лес…

— Сынок, сынок, проснись! — слышу сквозь дрему мамин голос.

— Ну-ка, а еще хочешь быть солдатом! Я его из ковшика полью! — Это Федька. Прибежал за мной со двора.

Мне делается обидно, и сна как не бывало. Нехотя вылезаю из-под тулупа, кряхтя, как столетний дед, надеваю валенки.

Федька посмеивается надо мной, толкает в бок, пока мама отвернулась к ведру за водой.

— Маленький он еще у нас, Федюшка, — вздыхает она, — а мужикову работу приходится справлять.

— Мама, ты полей-ка мне лучше умыться. И вовсе я не маленький, вон какой, скоро Федьку перегоню!

— Скорее! — торопит брат. — Видишь — рассветает!

Быстро накидываю тулуп, напяливаю шапку, брат прячет за голенище отцову ножовку.

Во дворе нас ждут сани, конечно, это и не сани вовсе, а большие санки, а лошади мы сами — Федька и я. Двор еще в сумерках, снег под ногами поскрипывает и кажется почему-то не белым, а темно-синим.

Движения наши быстрые, точные, отработаны до мелочей, чуть зазеваешься — больно щиплется дедушка мороз. Запрягаемся в санки и проворно идем по тропинке. За ночь ее занесло снежком. Приходится мне распрячься и толкать санки сзади. Разговаривать не хочется, на меня опять нападает сонливость. Оказывается, и на ходу можно вздремнуть.

— Говорят, лесник сегодня в город уехал. Побольше нагрузим, — сообщает брат.

«Побольше нарубим — подольше хватит, — соображаю я, — хорошо, что дед Яндуш в город уехал! Почаще бы! Эх, если бы отец дома был, не ходили бы в лес, не боялись лесника. Обычно отец летом заготавливал дрова на всю зиму. Много было у нас дров. А теперь вот ни полена. Поэтому и рубим деревья вокруг деревни. Да и не мы одни. Почти все так делают».

— Ну-ка, Ванек, садись, скатимся под горку! — прерывает мои невеселые мысли Федя.

Я усаживаюсь впереди. Брат разогнал санки и в последнюю минуту вскакивает сзади. Мчимся в овраг, в темень, у меня дух захватывает от страха, хотя днем деревенские ребята частенько катаются здесь. Но в утренних сумерках овраг кажется незнакомым опасным местом.

Потом мы опять бредем по тропинке в лес: впереди Федя, сзади я. Чуть свернешь с тропинки — очутишься в сугробе. Поэтому идем медленно, осторожно. Я представляю себе, как мама затопит печку. В печи любое дерево горит — хоть дуб, хоть липа, хоть сухое, хоть сырое, мерзлое. Сырое, конечно, разжечь труднее. Оно не хочет поддаваться огню, спорит с ним, шипит, плюется. Мама тогда расщепляет липовое полено и подсовывает вниз к горячим уголькам. Мы с Федькой дуем на них изо всех сил. Горький дым ест глаза, наплачешься, как от самого злого лука. Ну, уж если и это не помогает, плеснешь керосину, поможешь огню одолеть непокорные поленья.

— Ванек, ты что, спишь, а? — кричит Федька в самое мое ухо. Мы, оказывается, уже в лесу, а я размечтался и не заметил. Темные деревья обступают нас кругом. Брат деловито примеривается к ним. Старые, мощные нам, конечно, не под силу, и поэтому Федька выбирает молоденький тоненький дубок. Каждый раз мне делается очень жаль деревце. Никогда оно уже не вырастет, не будет красивым зеленым деревом. Солнышко уже не пригреет весной его кудрявую макушку, и птицы не споют ему свои веселые песни.

Я с трудом сдерживаю слезы, боюсь, еще Федька заметит, засмеет.

Вжжик-вжжик — поет ножовка. Дубок не хочет сдаваться, сопротивляется, цепляется за соседей. Но ветви у него еще слабые, ломаются, и наконец деревце с шумом валится в снег. Мы быстро распиливаем его, ломаем ветки, укладываем в сани.

Рядом слышится стук топора. Я вздрагиваю, смотрю испуганно на Федьку. Тот успокаивает:

— Наши, кому ж еще быть?

Мы срубили еще одно деревце. Нагрузили сани, с трудом сдвинули с места.

…Рассветает, снег из синего делается белым, а кое-где уже бледно-розовым — это отблески зари разукрасили его так. Лес проснулся, заговорил глухими звуками топоров, повизгиваньем ножовок. Наверное, вся деревня сегодня здесь. С дровами-то у всех туго.

Взрослых мужиков у нас двое — горбатый Микола да хромой Петр. Они-то заготовили дрова еще с лета. Только в их избах и тепло этой лютой зимой. В других семьях — женщины, старухи да дети. Нужда и гонит их в лес. Колхоз не может сейчас никому помочь. Машин нет, хороших лошадей забрали в армию. На несколько дворов — одна лошадь. Мы тоже владеем вместе с соседями старой-престарой кобылой. Но на ней, как говорится, далеко не уедешь и дров на всех не заготовишь — очередь. «Пока дождешься — от холода помрешь», — говорит бабушка.

Проваливаясь по колено в снег, тянем мы наши тяжелые санки. У березовой рощицы останавливаемся передохнуть.

— Ты, — говорит брат, — слышишь?

Я прислушиваюсь. Какая-то непонятная возня. Может, и там рубят лес?

— Нет, это что-то другое, пойдем посмотрим?

Мы с радостью скидываем лямки — нашу упряжь — и пробираемся по тропинке на полянку.

Как хорошо здесь летом! Трава на поляне высокая, густая, яркие цветы пестрят, бабочки, стрекозы! Зимой поляна совсем другая — тихая, неприветливая, снег наметает сугробы за зиму нам, мальчишкам, по пояс.

Вот и зорька заиграла. Зарозовело все вокруг: стволы берез, снежные сугробы. И совсем рядом какие-то звуки слышатся — смотрим, на ветке сидит большая птица — с крупную ворону — и поет, да так странно, как индюк.

Мы с Федькой фыркнули.

Тетерев!

Птица недовольно посмотрела в нашу сторону, медленно поднялась и улетела. Спугнули! Жалко, конечно.

А что же это на снегу? Темные пятна по всей полянке. И вдруг они ожили. Снежная пыль окутала все вокруг — из-под снега вылетели птицы и с шумом поднялись в воздух. Тетерева! Ну и хитрецы! Когда-то с папой мы вот так же набрели на тетеревиную ночевку. Стояли за деревом и наблюдали — тетерева на деревьях долго о чем-то спорили, совещались: гр-гр, гр-гр… А потом самый большой, может вожак стаи, вдруг взмыл высоко в воздух и камнем полетел вниз, в сугроб. И задвигался, зашевелился в снегу, долго устраивал себе гнездышко, пока затих, только головка темнеет. За первым нырнул второй, третий! Такой шум подняли! Каждый хотел получше устроиться. Мы с папой с трудом сдерживали смех. Наконец птицы угомонились, затихли, а мы потихоньку побрели прочь — пусть спокойно отдыхают!

— Это они от холода прячутся, — сказал папа, — в мороз по нескольку дней сидят в снегу!

…Скрипит, скрипит под полозьями снег. Кое-как выбрались на тропинку. Как хорошие лошади, тянем санки изо всех сил, торопимся. Вон сколько времени потеряли — засмотрелись на птиц! Мама, конечно, беспокоится, все глаза проглядела. Достанется нам под горячую руку! А может, пронесет. Дров-то вон сколько мы сегодня привезем! Обрадуется мама и побраниться забудет.

Во дворе быстро разгружаем санки и — в избу.

Мама из окна видела наши трофеи.

— Намерзлись, поди! — говорит она. — Скорей, скорей, в школу опоздаете!

Наскоро перекусили, схватили свои холщовые сумки, за пазуху картошку, блины и — бегом в школу. Федя в соседнюю деревню, а я — в свою.

Вечером возимся с дровами: пилим, колем, заносим в избу. Сырые дрова надежно спрятали за печку — лесник иногда ходит по домам, проверяет: если найдет дрова — штраф.

Бабушка сейчас живет у старшей дочери, поэтому надеяться нам не на кого. Сами топим печку, жарим без масла картошку, кипятим воду. Радуемся, что к маминому приходу у нас все уже готово. Сегодня удачный день — все ладится, работа спорится, и даже тетеревиную ночевку успели посмотреть! И с Федькой не ссоримся. Эх, папа бы нас увидел сейчас!

Мама приходит с работы усталая, продрогшая. И сразу бросается к печке — погреться.

— Ешь скорей! — говорит брат.

— Не хочется, сынок. Письма не было?

— Нет, мама, не было.

— Месяц уже. Не случилось ли чего…

Мы молчим. Ну, что сказать? Сразу делается грустно. Стоим около нее и вздыхаем.

Мама обняла нас обоих, крепко к себе прижала.

— Ну, хватит, хватит, зачем на плохое думать? Вот увидите, все будет хорошо! Вернется папа, расскажите ему, как дрова из-под носа старого Яндуша увозили! А ну-ка за стол. Тоже небось голодные, меня ждали?

За столом стараемся вовсю отвлечь маму от тяжелых мыслей. Смеемся, шутим, вспоминаем об отце, о том, как хорошо жилось нам до войны.

6