Помоги проекту - поделись книгой:
ХРИСТИАНСТВО ВОСТОКА И ЗАПАДА: В поисках зримого проявления единства
Предисловие
В твердой вере, что Господь желает спасения всех людей и что есть только один путь к вечной жизни, II Ватиканский собор признал, что все, кто найдет путь к Богу, во славу Отца, в единстве Святого Духа, принадлежат единственному Спасителю нашему Господу Иисусу Христу: это Его чада в полном единении с единой, святой, вселенской и апостольской Церковью; верующие, находящиеся в почти полном единстве церквей-сестер; все крещеные многих церковных общин; верующие ветхозаветного народа Божьего; искренние приверженцы мировых религий; благонамеренные и из других религиозных общин и вообще все люди доброй воли, даже считающие себя атеистами.
Единство благословенных Богом станет совершенно очевидным лишь тогда, когда вновь явившийся Господь поведет их всемирную семью к Отцу. Остается надеяться, что их общность наступит задолго до этого и что она уже в этом мире станет более явной, чем ныне. Для того, чтобы это произошло, многое все-таки должно измениться.
Предлагаемое сочинение посвящено небольшому фрагменту поставленной в этой связи задачи, именно поискам зримой общности церквей-сестер латинской и восточной традиций. Несмотря на близкое родство, существующее между ними, с признанием единства дело обстоит поистине печально. Необходимо осмыслить многочисленные исторические переплетения с тем, чтобы были выявлены приведшие к этому причины; их необходимо прояснить также для того, чтобы улучшить существующее положение. Работая над этой отдельной частью общей темы, я всё больше убеждался, сколь огромна тема в целом.
Я хочу выразить сердечную благодарность Библейско-богословскому институту св. апостола Андрея, который посредством перевода и издания данной работы предоставил автору возможность вступить в диалог с верующими людьми в России. Надеюсь, что этот диалог будет плодотворным.
Эта работа затрагивает очень напряженную тему. Ведь в 1-й главе Послания к Ефесянам, в гимне об искуплении всего, что создал наш Бог и Отец, говорится, что Он определил в устроении полноты времен все небесное и земное соединить во Христе. Таинством (и инструментом) этого обетованного объединения и возвращения в отчизну является Церковь[1]. Чтобы Церковь могла осуществить единство всех, она должна быть едина и всеобъемлюща. Иисус настоятельно заповедал ученикам быть в единстве и нести Евангелие по всему миру.
Но что, если только часть человечества приняла Евангелие? Если не все приняли крещение в Церкви? Если даже не все крещёные едины? Если Церковь на протяжении веков даже не знала о существовании определенных частей света? Мешают ли препятствия, возникшие на этом пути, осуществлению Божьего искупления? С одной стороны, можно спросить, будет ли это иметь последствия для всеобщего спасения. Но с другой стороны, было бы неслыханно, чтобы Божья воля к спасению преткнулась о препятствия, возникшие из-за человеческой греховности.
Где же обретаем мы Церковь, которая ведет к Богу, насколько велика она? Могут ли у нее быть границы, препятствующие возвращению к Богу? И чего ожидает Господь от своих учеников, когда между ними происходит раскол?
Эта работа постарается ответить на эти вопросы.
В первой части мы покажем, как учит об этом II Ватиканский собор.
Во второй части будут исследованы соответствующие страницы церковной истории.
В третьей части мы расскажем, как II Ватиканский собор искал утерянное единство в Духе.
ЗРИМЫЕ ПРОЯВЛЕНИЯ ЕДИНСТВА ЦЕРКВИ
Множество церквей
Всюду, где живет церковь, она существует как конкретная епископская церковь. Павел посылал свои письма, когда он обращался к христианам отдельного города, «к церкви Божьей, что в Коринфе» (1 Кор 1:2; 2 Кор 1:1) и «к церкви, что в Фессалонике» (1 Фесс. 1:1; 2 Фесс. 1:1); но когда он обращается к христианам целого региона, он употребляет множественное число и адресует письмо «к церквам галатийским» (Гал. 1:2). Пророк Апокалипсиса тоже направляет свои послания ангелу «церкви Эфеса», «церкви Смирны», «церкви Пергама», «церкви Фиатиры», «церкви Сардиса», «церкви Филадельфии» и «церкви Лаодикии» (Откр. 2 и 3); эти церкви близко соседствовали в тогдашней провинции Азия.
Как отдельные общины в дни апостолов, так и в наше время каждая собранная вокруг своего епископа местная община по праву называется церковью. Потому что церковь должна существовать там, где живут люди. Только там она может служить делу спасения людей. Там должна она проповедовать слово Божье и совершать святые таинства. Там созидается она в празднестве евхаристии и возрастает[2]. К каждой отдельной местной общине относится то, что сказано в 4-й статье Конституции II Ватиканского собора о Церкви: что в них действует один и тот же Дух; что он живет в них и в сердцах их верующих как в храме; что он молится в этих общинах и свидетельствует об усыновлении Богом их верующих, что он ведет эти общины к Истине, их объединяет, их подготавливает, руководит ими, даруя иерархию и харизму и украшает их плодами благодати.
Хотя это происходит во многих местах, и церковь, следовательно, возникает во многих местах, это всегда одна церковь, потому что любовь Бога и забота Его о спасении нераздельны; и потому существует только одна Церковь Христа. Несмотря на многочисленность мест, в которых существуют церкви, их общность составляет одну Церковь. Мы признаем это в символе веры, когда говорим: «Мы верим в единую, святую, вселенскую и апостольскую Церковь».
Мы знаем, что в разных местах есть много церквей, и мы верим, что различные воплощения церкви все вместе составляют одну Церковь. Поскольку существование местных церквей не наносит вреда общецерковному единству, им подобает вести их собственную жизнь, сохранять свои традиции, они имеют право на автономию и отличаются от других церквей своими обычаями. И каждая церковь имеет право и обязанность распространять дары благодати Божьей именно в соответствующей понятиям ее верующих форме.
В ст. 26 догматической Конституции о Церкви II Ватиканского собора сказано: «Церковь Христова воистину присутствует во всех законных собраниях местных верующих: именно они, сплоченные вокруг своих пастырей, и называются в Новом Завете церквами. Ибо на своих местах они являются Новым Народом, призванным Богом в Духе Святом и с большой надеждой». Также и в Мюнхенской декларации[3] Международной объединенной Комиссии по богословскому диалогу между Католической и Православной церквами подчеркивается: «Изучая Новый Завет, прежде всего замечаешь, что в нем церковь подразумевается как „локальная“ реальность. В истории Церковь существует как церковь местная... Постоянно речь идет о Божьей Церкви, но пребывающей в одном конкретном месте» (раздел II/1). И далее: «Тело Христово едино. Следовательно, существует лишь одна Церковь Божия. Тождественность одной евхаристической общины с другими определяется тем, что у всех одна и та же вера, все они совершают Евхаристию в память одного и того же Иисуса, все они вкушают от одного и того же Тела и причащаются от одной и той же Чаши и через это преобразуются в одно и то же единое тело Христа, частью которого стали
Право на собственные традиции делает необходимой связь поместных церквей с единым Преданием. Именно для того, чтобы распространять дары благодати Божьей в соответствующей понятиям верующих форме, поместные церкви должны брать в расчет тот факт, что люди, принадлежащие к одному народу, к одной языковой группе, к одной культурной общности (все равно, населяют ли они замкнутую область или образуют диаспору), чувствуют себя связанными друг с другом. Чтобы для людей с общим языком, общими обычаями и с общим культурным достоянием распространять дары благодати Божьей соответствующим образом, местные церкви должны обнаруживать особую связь друг с другом и отличаться, таким образом, собственными приметами от других местных церквей.
Чтобы эти признаки суметь сформировать и сохранить, они должны и действовать совместно. Поэтому Конституция о Церкви II Ватиканского собора в ст. 23 говорит: «По Божественному Провидению произошло так („divina Providentia factum est“), что разные Церкви, основанные апостолами и их преемниками в разных местах, с течением времени образовали объединения, скрепляемые органической связью. Хотя в неприкосновенности остается единство веры и единое Божественное устроение вселенской Церкви, эти объединения обладают собственной дисциплиной, собственными литургическими обычаями, собственным богословским и духовным наследием». Следовательно, будет экклезиологически правильно такие общины поместных церквей тоже называть «поместной церковью»; также их можно называть «церковью страны» или «региональной церковью».
Единство Церкви сохраняется трояким образом:
♦ как единение вокруг епископа в местной церкви;
♦ как единение определенного числа местных церквей, которые совершают свое служение в сравнимых исторических условиях;
♦ как единение в целом единой, святой, вселенской и апостольской Церкви.
Единая Церковь
Объединяет церкви благодать Божья. Божий дар состоит в том, что каждая из них под водительством Святого Духа способна проповедовать Евангелие Христа, разъяснять людям святую волю Божью и указывать им путь к спасению; что каждая из них и все вместе обладают святыми таинствами и что, совершая святые таинства, они ведут тех, кто верит, к общению со Святой Троицей, приобщают их к Божественной сущности; что, благодаря Искупительному подвигу Христа и воздействию Святого Духа, они становятся сыновьями и дочерьми Бога Отца и настоящими братьями и сестрами между собой; что члены каждой церкви составляют единое Тело Христа; что все вместе, — что бы их ни разделяло во время их земного странствия, — призваны к совершенной гармонии у Престола Божьего в Вечном Царстве.
Через видимые знаки церкви должны выражать дарованное им благодатное единство, чтобы мир мог знать, как Бог охраняет их взаимную связь. Поэтому они должны стараться искать словесные выражения веры, позволяющие понять, что они исповедают то же самое Евангелие, даже когда они, из-за различных культурных особенностей и менталитета, в проповедях и поучениях выдвигают на передний план разные аспекты одной святой Истины[4]. Для совершения святых таинств они должны находить обряды, которые могут различаться, так как предназначены для людей с различными традициями, но при этом явственно выражать то, что они служат единой духовной реальности. Церкви должны создать такой церковный строй, который позволяет людям осознать себя братьями и сестрами в единой семье Бога, несмотря на то, что по воле Создателя существует много народов и наций; самобытность их не должна оспариваться церквами, потому что она самоценна.
Взаимодействие церквей во время земного странствования должно носить такой характер, чтобы обнаруживать уже здесь и теперь глубинную взаимосвязь всех церквей; но одновременно оно должно признавать разнообразие и органически входить в меняющиеся исторические обстоятельства, потому что, как все земное, формы церковной жизни преходящи. Для того, чтобы все осененные благодатью могли предаваться молитве и смирению, нужны, в зависимости от места и времени, собственные формы духовной жизни и нужны соответствующие методы проповеди и аскезы, готовящей к встрече с Богом, которые соизмеримы с ментальностью отдельных групп народов и развитием их культуры. Но, всегда соответствующие месту и времени, эти формы должны создавать возможность того, чтобы верующие осознавали себя — несмотря на все границы — почитателями Святой Троицы, и чтобы не возникало сомнений в непрерывной связи с Церковью прежних времен вплоть до эпохи апостолов.
Для творческого усилия, с которым церкви ищут соразмерное человеку выражение дарованного Богом единства, Господь обозначил для них лишь некоторые вехи этого пути. Вместо того, чтобы дать им детально разработанные правила, Он сделал их способными к развитию, соответствующему требованиям времени, ниспослав Святого Духа, который ввел их в полноту Истины. Но из-за человеческого несовершенства Святой Дух допускает, что не всегда сразу свершается справедливое, и даже тогда, когда справедливое может быть достигнуто в отношении одних, это может быть ошибочно истолковано другими. Так церкви упрекают друг друга, — отчасти справедливо, отчасти несправедливо, — в заблуждениях. Из-за действительных и мнимых ошибок и различного темпа развития в разных регионах в истории Церкви бывали напряжение, споры, и довольно часто дело доходило до расколов и изоляции.
II Ватиканский собор говорит об экклезиологическом бремени несовершенства в Церкви, указывая на аналогию между тайной воплощенного Слова и тайной Церкви[5]. Так как все, чем было обусловлено телесное, земное существование Иисуса, Сына Марии, Богочеловек Иисус Христос воспринял без ограничений, так точно и ведомая Духом Церковь была в существенной части сформирована под взаимодействием многочисленных случайных факторов и деяний людей, призванных стать новым народом Божьим. История и культурные ценности призванных людей, так же как их единство, возникшее благодаря истории и культуре, а также возрастающее при этом многообразие, формировали Церковь и оказывали влияние на осознание ею единства.
Так в Церкви появились различные несовершенства и заблуждения. Но это не ставит под вопрос догмат ее непогрешимости. Так же как и факт, что Церковь проповедует непогрешимо, не означает, что она выражает всю полноту Истины. Таким совершенством земная Церковь не обладает. Как сказал апостол Павел, частично наше знание, частичны наши пророчества, и только когда придет совершенное, исчезнет несовершенное (ср. 1 Кор. 13:9-10). Учить непогрешимо означает, что Церковь не отклоняется от Истины благодаря помощи Святого Духа, но постоянно к ней приближается. При этом, само собой разумеется, жизнь Церкви и учение могут иметь неполноту и непрерывно требуют улучшения.
Обмен ценностями
Пути, по которым движется Церковь, различны. Святой Дух так воздействовал на церкви, что их расцвет проявился во многих местах, почти повсюду одновременно. Чтобы привести пример в пользу этого, сошлемся на экуменизм, к которому Католическая церковь повернулась на II Ватиканском соборе; о нем говорится в предисловии к Декрету об экуменизме: «Творец истории, который мудро и терпеливо осуществляет замысел Своей Благодати по отношению к нам, грешникам, в последнее время стал обильнее изливать на разделенных друг с другом христиан дух раскаяния и желание единства. Повсюду есть множество людей, воспринявших эту Благодать; так и среди отделённых от нас братьев под воздействием благодати Святого Духа возникло и ширится день ото дня движение за восстановление единства всех христиан». Но этот Святой Дух может и через развитие одной определенной церкви, которому он способствует, вначале эту церковь, а через неё и все другие привести к осознанию необходимости развиваться в этом направлении. О таком случае говорится в ст. 33 Декларации Комиссии православно-католического диалога, принятой в Бари (1987 г.): «Необходимо выяснить, какое конкретное развитие, произошедшее в одной части христианского мира, может быть принято другой как правомерное»[6].
Во всех церквах действует один и тот же Дух, и дары, которыми он оделяет каждую из них, принадлежат им всем. Долг церквей поэтому, беря или давая, проявлять взаимный интерес, и это может означать, что церкви с весьма почтенной историей есть чему поучиться у другой церкви, которая кажется ей более молодой. Местная община, которая хочет только учить, но ничего не хочет воспринимать, или хочет жить, настолько отгородившись от других церквей, что отказывается от всякого обмена с ними, была бы недостойна больше называться церковью. Потому что церкви раз и навсегда связаны друг с другом, как во внутренней духовной жизни, так и во внешних связях. Они имеют много общего: в духовном — потому что в них действует один и тот же Дух; и во внешней — потому что ни одна из них не может выйти из той исторической ситуации, в которую поместил ее Промысел.
Каждое столетие отмечено интенсивным взаимным влиянием церквей, и история Церкви может рассказать много отрадного о сотрудничестве и взаимной помощи церквей. Но не однажды взаимодействие приходило в упадок, когда случались расколы. Состояние свободного взаимного обмена было нарушено. Исходящая из самой сущности Церкви полная общность в духовном и посюстороннем была уже ограничена, но сердца верующих были по-прежнему воодушевлены Святым Духом, и на жизни людей продолжали влиять одинаковые исторические обстоятельства. Церкви больше не хотели безоговорочно делиться друг с другом своим духовным и житейским опытом и с полной готовностью воспринимать друг от друга, что, собственно, было бы более соответственно Промыслу. Все же история свидетельствует, что стены расколов проницаемы; что они затрудняют обмен между церквами, но не могут его исключить полностью.
С состоянием, к которому приводят расколы, возможно, подходит сравнение с физическими законами, которые действуют при прохождении жидкостей через разделяющую их полупроницаемую перегородку. Если в разделенных полупроницаемой перегородкой сосудах содержатся растворы различной концентрации, то создается давление, способствующее выравниванию. Под этим давлением происходит медленное просачивание жидкостей через перегородку; растворы по обе стороны выравниваются, и через некоторое время достигают единой концентрации, как это же происходит мгновенно, если нет перегородки или если жидкости смешивают непосредственно. Хотим ли мы этого или не хотим, но благодаря действию Святого Духа на всех и благодаря соседству друг с другом внутри одной эпохи мы, христиане, даже тогда, когда пытаемся изолироваться друг от друга, имеем в духовном и земном много общего, можно сказать, почти все.
Истинная солидарность церквей
Согласно молитве Господа: «да будут все едино: как ты, Отче, во Мне, и Я в Тебе» (Ин 17:21), прообраз церковного единения дан в единстве Святой Троицы. В этом единстве есть свой строй, и поэтому, говоря о Святой Троице, мы подразумеваем последовательный ряд: Отца, Сына и Святого Духа. Этот порядок не означает ничьего господства или подчинения, но указывает на единство сущностей Отца, Сына и Святого Духа. Так же и между церквами существовало бы полное единство и разумный порядок, если бы их единение было совершенным. Но единение благословенных Отцом берет на земле лишь свое начало и будет завершено лишь в Царстве Небесном.
Грядущее совершенство должно быть предметом экклезиологии, и мы, христиане, должны о нем говорить неустанно, должны благодарить Бога за наше общее призвание к богоподобию. Но мы также всегда обязаны свидетельствовать о том, что Господь основал одну Церковь, в которую затем было внесено много недостатков. Как хороший пастырь, Господь пришел к падшим, призвал людей в Церковь такими, каковы они есть: обремененными многими недостатками. Таким образом, Церковь во время своего земного странствования должна преодолеть привнесенные людьми недостатки, которые мешают ей иметь богоподобное единение. В Новом Завете для Церкви дан образ Тела Христова. Из него явствует, что всё в Церкви соединено и приводится в движение Главой, ибо тело есть упорядоченная структура, в которой осуществляется руководство и деятельность, и все направлено на постоянное совершенствование.
В Послании к Ефесянам говорится: «И Он поставил одних Апостолами, других пророками, иных Евангелистами, иных пастырями и учителями, к совершению святых, на дело служения, для созидания Тела Христова, доколе все придем в единство веры и познания Сына Божия, в мужа совершенного, в меру полного возраста Христова; дабы мы не были более младенцами, колеблющимися и увлекающимися всяким ветром учения по лукавству человеков, по хитрому искусству обольщения; но истинною любовью все возращали в Того, Который есть глава Христос, из Которого все тело, составляемое и совокупляемое посредством всяких взаимно скрепляющих связей, при действии в свою меру каждого члена, получает приращение для созидания самого себя в любви» (4:11-16). Для Церкви, которая в вечности должна стать неомраченным отражением божественной Троицы, — единства «равнозначного друг в друге и друг возле друга», — во время ее земного созревания это необходимо, как лекарство против несовершенства отношений господства и подчинения.
Так же, как мы имеем обязанность уже здесь, на земле, снова и снова говорить об обещанном нам совершенстве в конце времён и восхвалять за него Бога, у нас есть повод быть благодарными нашему врачевателю и Спасителю за то, что Он держит лекарство наготове и дарит земной Церкви порядок, уравновешивая господство и подчинение, что помогает ей приготовиться к грядущему в вечности действительно совершенному порядку. В двухтысячелетней церковной истории были эпохи, в которые церкви обращались мыслями к обнадеживающей перспективе совершенства, и другие эпохи, когда они смиренно размышляли, главным образом, о неизбежных трудностях, возникающих на пути к нему. В зависимости от времени экклезиология находилась под влиянием того или другого аспекта церковности; в нашей исторической ретроспекции мы обратим на это особое внимание — размышляя о неблагоприятных моментах развития, которые наступали, когда нарушалось равновесие. В истории бывало и так, что в одно и то же время одни церкви выделяли одни аспекты, а другие церкви — совершенно другие. Это увеличивало напряженность между церквами и привело к тому, что они значительно отдалились друг от друга.
Церковные расколы
Не следует забывать слова Библии о том, какова должна быть Церковь: «Община верующих была одним сердцем и одной душой» (Деян 4:32). При взгляде же на историческую реальность Церкви мы должны устыдиться и признать, что можем говорить о том, что соотносится с ней, только с глубоким раскаянием. Не умаляя Слова Божьего и понимая, что Церковь никогда не была свободна от раскола, мы должны громко и четко говорить о том, что так не должно быть.
Как явствует из Нового Завета, уже в древней Церкви были разногласия и споры, и ни в одной из эпох истории Церкви дело не обстояло лучше. Кто говорит о единстве Церкви, вынужден, как ни прискорбно, заниматься бесчисленными расколами; и когда мы в символе веры называем Церковь единой, мы признаемся в доверии к Слову Божьему, которое призывает ее к единству, к свойству Церкви, эмпирически недоказуемому.
Откуда эта дилемма? Проистекает ли это только от наших грехов, которые делают нас неуживчивыми спорщиками? Или, может быть, из-за того, что мы стремимся к такой форме единства, которая вовсе не самая правильная? Не слишком ли мы привязаны, в конце концов, к тем человеческим усилиям, которые могут создать единство на бумаге, и слишком мало обращаем внимания на божественное деяние, которое созидает невидимое единство? Возможно, мы сверх меры любим те формы, которые создала наша собственная община, воплощая божественный дар? Не слишком ли мы зависим от привычных формулировок вероучения, от местных религиозных обрядов, от общепринятых правил благочестия и от господствующего церковного порядка? Или мы недостаточно глубоко заглядываем в корень проблемы? Возможно, в близорукой апологетике мы сравниваем лишь формы выражения, вместо того чтобы сравнивать между собой божественные дары, для которых и собственные формы, и чужие, — не что иное, как внешнее проявление? И, находясь в плену пристрастия к собственным формам, не уделяем ли мы слишком мало внимания той подлинной сути, выражением которой служат эти формы?
Возможно, мы считаем церкви разделенными из-за неудовлетворенности тем, что различаются символы, не замечая при этом, что вовсе не различается обозначаемое ими? И не потому ли дело дошло до многих расколов, что верующие начали оценивать жизнь других церквей по меркам собственной церкви, как говорится, «стричь всех под одну гребенку», вместо того, чтобы проверить, насколько другие, как, впрочем, и они сами, соответствуют Божьей воле.
II Ватиканский собор видит причину многих расколов в безмерном себялюбии церквей, об этом говорится в ст. 14 Декрета об экуменизме: «Наследие, переданное апостолами, было принято в различных формах и многообразно, и уже с первоначальных времен существования Церкви в разных местах его развивали по-разному вследствие разнообразия дарований того или иного народа, а также условий его жизни. Все это, вместе с внешними причинами и по нехватке взаимопонимания и любви, дало повод к разделению». Как II Ватиканский собор, зададимся вопросом, происходит ли нынешнее отсутствие полного общения церквей-сестер Востока и Запада от недостатка духовного единства, и потому действительно невозможно, или оттого, что состояние разделённости этих церквей больше связано с выдвинувшимся на передний план разочарованием в нехватке единообразия церковных традиций.
Наши церкви должны отдать себе отчет в том, каким образом, собственно, они могли бы сблизиться друг с другом. Они вновь и вновь ищут в своей экклезиологии основу для единства, которое возникло бы, если бы они полностью следовали своему призванию. Что касается предпринятых до сих пор попыток преодолеть расколы, то историки Церкви должны исследовать, соответствовали ли предпринятые меры нормам, которые следуют из экклезиологии, или человеческие ожидания были преувеличены, а потому со временем поиски единства приняли «минимальные масштабы», которые были продиктованы не волей Божьей, а человеческой неуступчивостью. Хочется надеяться, что предлагаемое исследование внесет свой вклад в общее дело. При известных условиях впоследствии также понадобится пастырско-богословский поиск такого образа действий, который в будущем позволит избежать ошибок прошлого.
Помимо всего прочего, необходимо примирение. Примирение с древних времен — постоянная тема церковной жизни. В местных церквах эта тема вставала и встает, когда нужно возобновить общность таинств для отдельных верующих или групп верующих, которые были подвергнуты отлучению от церкви из-за личных грехов, отклонений в вероучении или дисциплинарных провинностей. Примирение между местными церквами часто было необходимо в прошлом, оно требуется и сейчас в многочисленных случаях, когда утеряна полная общность и местные церкви более не находят достойного видимого выражения все еще существующего между ними духовного родства.
Отлученные от церкви верующие лишаются участия в единстве христианского бытия, но не утрачивают вовсе любовь Божью. Она продолжает действовать и подталкивает их к возвращению, и они ищут возможность примирения и восстановления своего полного достоинства. Для людей, вернувшихся к своей местной церкви, примирение означает прощение их персональной вины. Когда наши церкви из-за расколов не сохраняют единства, их достоинство быть церковью не утрачивается совсем, но уменьшается. Если между ними устанавливается примирение, это означает их прощение, прощение их общей вины в недостойном положении взаимной изоляции, с которым удается покончить. Для тех «церковных общин»[7], которые в период обособления потеряли кое-что из церковных «элементов Освящения и Истины» и, возможно, из достоинства быть церковью, примирение означает сверх этого обретение вновь того, чего им не хватает.
Для того, чтобы примирение стало возможным, церкви должны понять, что долговременно лишь то, что Господь дарует им для единения, несмотря на их взаимное отчуждение; что все спорные пункты по поводу земных форм, из-за которых произошло большинство расколов, хотя и могли бы быть важными, но лишь в том случае могут быть оценены соответственно, когда одновременно с их весом будет принята во внимание их историческая обусловленность.
Спорные пункты важны, потому что, как упоминалось выше, согласно Конституции II Ватиканского собора, видимую Церковь и Церковь, наделенную небесными благами, следует рассматривать не как две различные величины, а как одну-единую реальность. Следовательно, в высказываниях о Церкви ее земному измерению должно быть отведено достаточно места. Некоторые верующие считали бы вполне «благочестивым», если бы в разговорах о Церкви упоминалось лишь о том, что соответствует ее возвышенным, истинно богословским принципам; в таком случае ошибки следовало бы считать «чем-то второстепенным, незначительной малостью». Но такой подход дает неполное представление. Это столь же недостаточно, как и высказывание людей посторонних, которые в рассуждениях о жизни Церкви используют лишь мирские, социологические данные и «внешние черты» Церкви принимают за целое.
Ошибки и спорные вопросы нужно принимать всерьёз. Но следует также принять во внимание их историческую случайность, которая проявлялась при многочисленных спорах уже в том, что хотя в отношении некоторых явлений в церквах в разное время говорилось в сходных отрицательных выражениях, но сделанные при этом различные пасторские выводы считали верными. Правомерно ли придавать высказыванию прежних времен значение, которое было вложено в них позже, если предки делали из этого высказывания совершенно другие выводы, чем потомки? Можно предположить, что дословное содержание старых текстов в различных случаях имело в виду отрицание чего-либо (или соответственно согласие с чем-либо), а также то, что были тексты более позднего времени с тем же или близким содержанием; в церковной практике получалось так, что те же самые слова осмыслялись по-другому. Делать экклезиологические выводы из текстов, которые говорят о единстве, заниматься причинами расколов или предлагать условия примирения допустимо только тогда, когда, по мере надобности, действительная ценность высказывания соответствует образу жизни церквей того времени. Тогда удастся достичь того, что мы будем всегда понимать других и их высказывания так, как они сами себя понимали, а не так, как это представляется нам, сегодняшним потомкам.
Впрочем, такая основательность нужна не только для того, чтобы мы научились понимать своих предков, но и для того, чтобы мы могли осознать собственную историческую ситуацию. Нужно при этом помнить о том, что когда важнейшим понятиям придается в определенную эпоху совсем другое значение, чем в предшествующий период, это означает разрыв традиции и, следовательно, желая оставаться верными апостольской преемственности, мы должны осмыслить этот разрыв, если он имел место.
ПОИСКИ ЗРИМОГО ЕДИНСТВА НА ПРОТЯЖЕНИИ ЦЕРКОВНОЙ ИСТОРИИ
I. Старые методы поисков
Древняя Церковь не обладала центром, из которого направлялась бы общая пастырская деятельность или осуществлялось бы руководство ею. Даже в латинской церкви, в которой уже в раннем Средневековье римские епископы не только экклезиологически претендовали на важную юридическую компетенцию в отношении всех частей, но и фактически ею пользовались, не существовало стремления предоставить руководство всеми действиями, направленными на сохранение целостности Церкви, одному центру. Более того, такое сознание было живо всегда, поэтому II Ватиканский собор и поставил вновь в центр внимания утверждение, что ответственность за развитие и благо Церкви лежит на всех. Поэтому в прежнее время самые разные силы могли быть побуждаемы к поиску зримого духовного единства Церкви.
1. Соборы в поисках
Самое раннее из не вошедших в Новый Завет христианских сочинений, так называемое Послание Климента, начинается с того, что община, пославшая письмо, просит прощения за то, что не выполнила своего долга, не сумев немедленно прийти на помощь общине, которая должна получить письмо, из-за собственных проблем, вызванных серьёзным нестроением. Стоять друг за друга, делить друг с другом духовные дары, при необходимости поправлять друг друга, взаимно помогать друг другу на пути к вечной жизни считалось с самого начала долгом отдельных местных церквей, рассматривавших себя всех вместе как одну и единственную Церковь Божью. Это осознание своего долга сопровождало Церковь на протяжении столетий, и если споры принимали такой масштаб, что ставили под угрозу общность и часто действительно ее разрушали, то в большинстве случаев все стороны считали необходимым действовать вместе в поисках примирения. Соборы были для этого подходящей платформой, где спорящие стороны могли участвовать как равнозначные и равноправные партнеры.
Уже собравшиеся в 325 г. в Никее епископы размышляли о примирении. Они обсуждали и оценивали не только спорные вопросы учения Ария, чтобы защитить истинную веру, но и формулировали условия примирения для сторонников этого учения и других раскольников, которые из-за разнообразных спорных вопросов потеряли в это время единство с Церковью [8].
Последующие всеобщие соборы точно так же были озабочены примирением. Ив Конгар в книге «Разорванное христианство» выявляет, что Рим и Константинополь в течение столетий, во время которых собирались совместно латинянами и греками вселенские соборы, на протяжении более 200 лет противостояли друг другу и жили в расколах; он цитирует два специальных исследования [9]. В одном из них указывается, что в течение 464 лет от начала самодержавия Константина (323) до VII Вселенского собора (787) между греками и латинянами было пять расколов, длившихся в общей сложности 203 года. В другом исследовании упоминается о семи расколах, составивших 217 лет на протяжении 506 лет, — от смерти императора Константина (337) до утверждения решений VII Вселенского собора на поместном Константинопольском соборе (843). Другими словами, в течение тех столетий, когда греки и латиняне участвовали во вселенских соборах, почти половину этого времени они не имели полноты общения.
Хотя между ними и обнаруживалось множество различных мнений, тот факт, что они встречались время от времени на совместных соборах, давал возможность обсудить встававшие вопросы и искать решения, удовлетворяющие обе стороны. Так как собирались вместе, выслушивали друг друга и не только настаивали на своем мнении, но и считались с тем, что казалось важным другому, удавалось вновь преодолеть раскол в ходе переговоров. Хотя и с трудностями, но каждый раз находился вновь путь к единству (к «unio», как говорится на латыни, к «henosis», как говорится на греческом).
Грекам и латинянам того времени, даже разделенным между собой, не приходило в голову оспаривать «пребывание в Церкви» другой стороны. Поэтому их епископы могли встречаться друг с другом на общих вселенских соборах как собратья в одном пастырском служении. Правда, нередко церкви упрекали одна другую в серьёзных нарушениях и полагали, что принуждены прервать общение в таинствах, чтобы добиться очищения от нарушений. Несмотря на это, они и впредь считались церквами-сёстрами, составляющими одно целое. И они постоянно прилагали усилия к тому, чтобы покончить с расколами.
Встречи церквей происходили по инициативе римского императора [10]. В 325 г. император Константин, ещё не будучи крещённым и полноправным членом Церкви, сослужил Церкви службу тем, что созвал в Никее собор, способствовал его проведению и придал решениям собора значение государственных законов. Из, этого прецедента, который в тогдашней переломной ситуации со всех сторон может быть рассмотрен как полезный, оказавший помощь Церкви, выросло обычное право, по которому император в течение нескольких веков был уполномочен созывать вселенские соборы и заботиться о восприятии их решений на всем пространстве империи. После того как Константин помог созвать и провести Никейский собор, это право укоренилось само собой. Ни один канон об этом не говорит. Мы не имеем и сведений о попытке это объяснить богословски. Церковь сама передала себя государству, молчаливо одобряя воплощение в жизнь этого установленного обычая; со временем это стало для нее тяжелым бременем.
Вследствие согласия, которое всегда могло быть достигнуто между греками и латинянами, пока они проводили общие вселенские соборы, у многих историков вошло в употребление выражение «неразделённая Церковь семи вселенских соборов». Оно неприемлемо, потому что из него следует, что эти соборы сами по себе гарантировали церковное единство. Упускается из виду, что ни один из этих семи соборов не получил общего одобрения всех местных церквей; получается, что греко-латинская церковь Римской империи, признававшая решения этих соборов, почти до конца VIII в. была всеобщей Церковью. В действительности же церкви, называемые арианскими, несторианскими или монофизитскими, четко отделялись от греческой и латинской церквей-сестёр и в «эпоху неразделенной Церкви семи вселенских соборов».
История Церкви знает всего один случай, когда церковь, на протяжении веков отрицавшая богословие одного из семи вселенских соборов, добровольно согласилась это богословие одобрить. Это случилось в 589 г. в испанском государстве западных готов. Церковь высшего слоя готов возникла задолго до вторжения готов в Испанию, еще в дни великого миссионера епископа Вульфилы (ок. 311-383); это была неникейская (то есть арианская) церковь, и она оставалась такой и после вторжения. Впоследствии в Западном готском королевстве существовали две церкви-сестры: никейская церковь римских нижних слоев и неникейская церковь готской знати. Последняя на III Соборе в Толедо (589) объединилась с никейской церковью страны в свободной богословской дискуссии[11].
После успешного объединения III Собор в Толедо постановил, что в Испании, для закрепления достигнутого единства веры, во время воскресной службы будет исполняться никео-константинопольский символ веры. Побочным следствием этого решения было то, что со временем возникла так называемая проблема филиокве. Из-за ее значения в дальнейшем развитии церковных отношений между Востоком и Западом мы посвящаем ей экскурс.
Многие православные считают филиокве спорным из-за доктринального содержания. Другие православные богословы, хотя и не отвергают доктринального содержания филиокве, считают себя обязанными руководствоваться авторитетом вселенских соборов, поскольку филиокве представляет собой добавление к никео-константинопольскому символу веры. Греческий и латинский варианты символа веры различаются именно из-за филиокве. Что касается доктринального содержания филиокве, то в сентябре 1995 г. в Риме было опубликовано разъяснение «К диалогу Международной смешанной комиссии между католической и православной церквами» под названием «Греческая и латинская традиция относительно исхождения Святого Духа» [12]. Наш экскурс относится не к доктринальному содержанию, а к истории добавления филиокве к общему символу веры.
I Собор в Константинополе (381) расширил символ веры, принятый на Соборе в Никее (325), признал божественность Святого Духа и включил слова об исхождении Святого Духа от Отца, взятые из Евангелия от Иоанна (15:26), в никейский символ веры. Как известно, в Соборе 381 г. не участвовал ни Рим, ни какая-нибудь другая церковь с Запада. Собор был проведен как поместный[13] и получил ранг вселенского собора только тогда, когда халкидонские отцы приняли никейский символ веры в расширенной Константинопольской редакции. Благодаря Собору в Халкидоне и последовавшему в этой связи присоединению тех церквей, которые не принимали участия в Константинопольском соборе, константинопольское дополнение к никейскому символу веры получило общецерковное значение.
Задолго до того как Халкидонский собор признал константинопольское дополнение к никейскому символу веры аутентичным для церквей Западной Европы, существовали свидетельства веры латинской церкви, в которых встречаются формулировки об исхождении Святого Духа от Отца и Сына[14], и благодаря Августину была уже развита традиция формулировки догмата, согласно которой Святой Дух исходит от Отца и Сына. Лежащая в ее основе точка зрения восходит к Тертуллиану. В оборонительной борьбе против присциллиан и особенно против «ариан», которая, как известно, еще была актуальна на Западе из-за восточногерманских церквей, в то время как на Востоке уже не было никаких «ариан», формула об исхождении Святого Духа от Отца и Сына осознавалась все больше и больше как необходимая и вошла в символ веры Испанской церкви. Древнейшее дошедшее до нас доказательство того, что эта формула вошла в символ веры, относится ко времени до Собора в Халкидоне, именно к 447 г.[15] Поскольку церкви Западной Европы воспринимали как само собой разумеющееся соответствие Священному Писанию их вероучительных формулировок, для них не стало проблемой дополнение в символе веры, принятое в Константинополе. На Западе формулировки об исхождении Святого Духа с определенным именованием Сына или без такового считались равноправными попытками словесного выражения тайны веры.
Долгое время и Восток не выражал никакого церковного протеста против замены на Западе выражения формулы «а patre et filio» формулой «a patre filioque», соответственно «ab utroque». Первое богословское возражение, о котором мы имеем сведения, было высказано менее всего из-за заботы об истинной вере, а послужило исходной точкой для полемики против папы Мартина I, неугодного совсем по другим причинам. И. Конгар пишет об этом: «В то время, когда Запад признал исхождение Духа от Отца и Сына, Восток был в общении с ним, хотя в Византии некоторые были этим обеспокоены. Об этом свидетельствует письмо, которое написал Максим Исповедник кипрскому священнику Маринусу (655), когда тот сообщил ему, что папа Мартин I в своем послании утверждал, что Дух исходит и от Сына. Это стало поводом для тех, которые в Риме были осуждены за монофелитство, и теперь хотели бы отомстить»[16]. В своем ответе Максим выступил в защиту законности западного выражения веры.
Новая ситуация начала складываться после того, как со времени III Собора в Толедо в Испании вошло в обычай во время воскресной евхаристии петь никео-константинопольский символ веры; при этом, в результате невыясненных обстоятельств, формула «филиокве» проникла в употребляющийся в литургии латинский перевод.
Слово «проникать» употреблено здесь умышленно. Потому что ненадёжность критики текстов, с которой нам пришлось столкнуться, ясно показывает, что никогда не существовало намерения официально дополнить старый символ веры. Если бы литургическому использованию «филиокве» предшествовало сознательное и определенное решение о поправке, как считали некоторые православные авторы во времена горячих споров[17], то это нашло бы отражение в источниках, по меньшей мере, исследования, проведенные в течение десятилетий, могли бы установить, когда это было введено в литургическую практику. Но до сих пор, несмотря на все усилия, это не удалось точно определить[18]. Нет никаких признаков того, что в Испании намеревались отступить от утвержденного в Константинополе символа веры, когда в литургии укоренилось использование формулы «филиокве». Пели старую и хорошо знакомую формулировку веры в Троицу, и когда она стала общеупотребительной, вначале никто ни в Испании, ни в других западных церквах не подозревал, что она находится в противоречии с решениями вселенских соборов. Больше думали о том, чтобы надежно сохранять символ веры соборов, поскольку формула была близка формулировке отцов. Западные отцы церкви издавна проповедовали учение церкви с этой формулой, и она уже употреблялась, прежде чем была включена в символ веры.
Поделиться книгой: