Помоги проекту - поделись книгой:
Анатолий Евтушенко
ТАЙНА ЗМЕИНОЙ ПЕЩЕРЫ
Повесть
Мои сыновья любят играть в космонавтов. Иногда они спрашивают:
— Папа, когда ты был маленьким, во что играл?
Довоенные мальчишки тоже мечтали о подвигах и неизменно играли в Чапая. А затем, когда пришла настоящая война, они стали бойцами. Началось испытание ребячьего мужества, которое родилось в юных сердцах еще до войны. Вот об этом повесть «Тайна Змеиной пещеры».
Рассказы о приключениях юных героев книги — мой ответ на вопрос сыновей, на вопросы других мальчишек и девчонок, которых вечно будет волновать загадочность тех сказочно далеких времен, когда их еще и на свете не было.
До чего же страшно бывает в нелюдимом месте в полночь. А разве знает кто другое место нелюдимее Бургар! За Бургарами спокойная степная Самара раздается вширь, распирая берега. За Бургарами такой омут, в котором глубина — ветряку с крыльями дна не достать! В омуте том, по преданию, живут с незапамятных времен русалки. Видеть их никто не видел, разве что только мельник, дед Кравец. Да и правду ли он говорит, поди, узнай. Мало ли что столетнему померещится. Что ни говорите, а нелюдимее места, действительно, нет. Глядишь с обрыва в бездонный омут и видишь, как в черной глубине двигаются причудливые тени. Иной раз до того наглядишься, что на сердце становится сумрачно.
За омутом, по краю противоположного берега седые, даже в безветрие шуршащие камыши. Так и кажется, что они меж собой о чем-то сговариваются. Им тоже безлунной ночью не спокойно. Едва лишь все притихнет, наступит настороженная тишина, как невесть откуда послышатся неясные звуки, и снова тревожно зашуршат камыши. Чуть слышно похрустывают их старые стебли. Кто знает, быть может, прошлогодний камыш, склоняясь над молодыми побегами, рассказывает о том, что пришлось пережить и перевидеть на своем недолгом веку?
Но вот что-то бултыхнулось и заходило в густой темноте зарослей. То ли сазан под нависшей над камышами кручей колобродит, то ли другой кто запутался и не дает ни себе, ни другим покоя. Разноголосый хор кузнечиков на полынном выгоне, и тот умолк. Что оно будет? Что оно будет?
На воде ни проблеска. Словно густыми чернилами залиты берега. Непроглядная темень. Если посредине омута плюхнется спросонья крупная рыбина, кругов не увидишь, сколько ни вглядывайся.
Слободские ребята Антон и Васька засели на ночь в пещере, вырытой в отвесном берегу реки. С вечера у камышовых зарослей они поставили сетку. Место тут рыбное. Страшновато немного, но зато утром, когда проглянут сквозь камыши первые лучи умытого росою солнца, ребята будут с рыбой.
Прошлой ночью кто-то лихо ограбил их. Поставили сетку, драную-драную, по-над бродом за Явтуховым садом. Утром пошли — сетка куда-то исчезла. На песке у самого выброда чешуя разбросана и жабры с запекшейся кровью. Каждая чешуйка с медный пятак и блестит, как начищенная. Поживился кто-то.
Сами ребята недавно сняли эту сетку у деда Кравца с тына. Он ее выбросил за ненадобностью, помидоры да огурцы ею от цыплят отгородил. Глупые цыплята путались в ней и отчаянно пищали. А теперь в нее караси ловились, да еще какие! Уж коли чешуя по пятаку, то карась не меньше сковородки.
Васька и Антон, увидев такое разорение, опустились на заслеженную гусиным стадом траву.
— Надо же, на такую рвань позарились, — сказал, наконец, Антон, удивленно взглянув на Ваську. — Неужто она кому такая нужна? А мы с тобой этой сеткой еще ого-го сколько поймали бы!
— А, может быть, ее не унесли? — высказал догадку Васька.
— Почему?
— Может быть, она заколдованная.
— Сам ты заколдованный. Вечно ты, Вась, бабусины байки рассказываешь. Ну, с чего ты взял, что сетка может быть заколдованной? Сколько тебе говорить! Это даже стыдно такие балачки вести в наше время. Ну, что ты такой? Если хочешь знать, я тебя когда-нибудь в школьной стенгазете колдуном нарисую. Честное пионерское. Да ты не сопи, давай поскорее сгребай в кучу… Ну и балаболка же ты, Васька.
— А я, если хочешь знать, — закипятился вдруг и покраснел белобрысый Васька, — во как уверен! Деду Кравцу скоро под сто годов, а он на ветряке почти день и ночь работает. Бабуся говорила, что он бессмертный, — работа его заколдовала. А сетку эту мы у кого с тына сняли? У него. Вот тебе и тпру-у и но-о. Как батя мой говорит, слезай — приехали.
— Я про мельника не такое слышал и то молчу. Потому что, потому, нет хозяина в дому. — Антон показал язык, заострив его красненьким перчиком. Да еще и поскреб висок серым от песка пальцем.
— Ничего ты не слышал, — обиделся Васька и в отличие от Антона показал куцый язык.
— Не слышал? Я б тебе рассказал, да только ты потом спать не будешь.
— Почему?
— Да потому, что ты родился с дрожью в коленках.
— Как бы не так! Я, если захочу, ничего не испугаюсь.
— Ну поглядим. — Антон, как заядлый спорщик, даже ладони потер. — Значит так, слушай и не моргай, чтоб видно было, боишься ты или нет.
— Давай!
— Давай. Значит так, — начал Антон угрожающим тоном, — как только полночь наступает, дед сычом оборачивается. Садится на самый верх ветряка и охает жалобно-жалобно, как будто человек стонет. Пугает, чтоб никто на мельницу не забрался. А если кто заберется, тот станет тенью своей. И будет тень по земле ходить, а человека как и не было. По этой тени и угадают, кто на чужое добро позарился.
— Ух, ты! — восхитился Васька. — Вот это да!
— Ну, что? Дрожишь? Можешь один под ветряком переночевать?
— Давай лучше вдвоем заночуем. Поставим поближе к ветряку снасть и заночуем. Там-то никто не посмеет разбойничать.
Рыболовы разобрали старую снасть и поставили ее в омуте по-над самыми камышами. Бросили вызов бабушкиным выдумкам. Вряд ли кто найдется смелее их, чтоб полезть за добычей в омут. Уж теперь никто готовенькими карасиками не полакомится. Ловись рыбка…
Ребята забились в самый угол неглубокой пещеры. Было холодновато, темно и страшно до жути. Высоко над берегом изредка поскрипывали крылья ветряка: скрип-скрип, скрип-скрип. Поскрипят, и снова тихо. Так вот и кажется, что мельница прислушивается: нет ли вокруг других звуков? Убедится, что тихо вокруг, и снова за свое: скрип-скрип.
Ночные таинственные звуки: и этот скрип, и настороженный шорох камыша уже становились привычными, как вдруг до ребячьего слуха донеслось грустное: ух-ох, ух-ох. Ребята насторожились. Васька прошептал:
— Наверное, полночь.
— Ты почем знаешь? — спросил Антон.
— Сыч, сыч ухает на мельнице. Он завсегда в полночь начинает.
— Дернуло нас сюда податься, — посетовал Антон. — Тут и рыбы, поди, никакой не водится и место все же глуховатое.
— Сам меня подбивал, а теперь…
— А вообще, не будем дрожжи продавать. Отсидимся. Мы в этой норе пострашнее сычей, кто хошь испугается.
— А это что в камышах бултыхается? — снова зашептал Васька.
— Водяной спать укладывается, скоро утро. И нам, значит, пора. — Антон нарочито громко всхрапнул. Хотел хихикнуть, но ничего не вышло, раздался какой-то жалкий писк.
— Ты скажешь, — возразил Васька, — водяной днем спит. А ночью самое его время шастать.
— Тогда русалка на берег выходит, — предположил Антон, — чтоб тебя пощекотать. Вась, прячь скорее пятки под себя.
— Ну да. Русалки только при луне выходят. А сейчас темень, хоть глаз коли, — толковал со знанием дела Васька. Но ноги все же подобрал под себя. Так, на всякий случай.
Над головами ребят, где-то там, наверху, раздался топот, глухо отозвалось в тесной пещере: гуп-гуп, гуп-гуп. Словно конь переминается с ноги на ногу. Земляной потолок, пронизанный корневищами, кряхтит. Чего доброго, хряснет, и поминай как звали рыбаков. Будь оно неладно это проклятое место. Рыба того не стоит.
Сверху посыпались, потекли песчаные струйки.
Ребячьи сердца бьются громче того топота, что наверху.
Васька льнет к Антону, сжимает его руку выше локтя. Впивается кончиками пальцев так, что Антону уже невтерпеж. У Антона возле уха Васькин раскрытый рот. Горячит щеку частое дыхание.
Антону тоже страшно, сам бы давно впился в Ваську, но он понимает, что трусить в присутствии Васьки нельзя. Васька перестанет уважать его и спрашивать об одном и том же: «Почему ты не боишься, а я боюсь? Почему? Потому что ты рассуждаешь про страшное и не боишься. А я боюсь и не могу про это говорить. Так, да?»
Что это? У выхода из пещеры повисает веревка с петлей на конце. Дергается, подпрыгивает… Что это?
Хочется крикнуть, но все слова смешиваются, слипаются комом и застревают в пересохшей глотке. Одно лишь слово отчетливо напоминает о себе: «Ма-ма». И лицо, как только закроешь глаза, возникает спокойное и доброе, с маленькой пушистой родинкой на подбородке.
Вот уж сверху в пещеру кто-то зыркнул. Голова с висящими вниз волосами болтается, напоминая собой метлу. Сил больше никаких нету сжиматься и вдавливать себя в жесткую стенку пещеры.
И, наконец, самое страшное. Висящая волосами вниз, голова зашипела, издала рык, пощелкала зубами.
Как долго продолжается что-нибудь страшное, знает только тот, кто сам на себе испытал. Много сил забирает страх, но еще больше их прибавляется, когда его преодолеешь. Ты вдруг становишься всесильным и бесстрашным, как будто дюжина героев вселилась в тебя одного.
Страшилище, так напугавшее ребят, выбиваясь из сил, внезапно произнесло непонятное заклинание:
— Уркум-мукру. Уркум-мукру.
Было что-то в этих словах, одновременно, пугающее и обнадеживающее. Человек это. К тому же и голос знакомый.
Антон, не успев осознать точно, кто бы это мог быть, распрямился и изо всей силы пнул в голову ногой.
— О, проклятье! — раздалось среди ночи. — В пещере полно пиратов! — И тут же на пятачок перед входом рухнул Яшка Курмык.
Ребята, выкарабкавшись из пещеры, стали шутя пинать того, кто так жестоко их напугал. Ведь это был сам Яшка Курмык!
— Хватит вам, хлопцы! Я пошутил, — просил Яшка, защищаясь и ничего не предпринимая для того, чтобы переломить ход потасовки в свою пользу. Ребятам даже показалось, что Яшке их пинки доставляют удовольствие.
— Ну, хватит, так хватит, — остановился Антон и отпихнул слегка Ваську, который все еще не мог угомониться, мстя Яшке за все, что довелось пережить в пещере.
— Ну попал в молотилку, — признался Яшка. — Пошел по шерсть, а вернулся стриженым.
С Антона и Васьки слетела горячка, они стояли нахохлившись, как воробьи к ненастью. Антону казалось неладным, что Яшка после пинков не дал сдачи. Шутковатый какой-то он сегодня. Выдабривается. Может быть, это он выбрал рыбу из сетки той ночью?
Яшка нежданно-непрошено забрался в пещеру. Юркнул, как суслик. И уже оттуда, из глубины, позвал:
— Лезьте сюда, пираты! Сейчас каяться буду!
Ох, не похоже это на Яшку, ох, не похоже! Зовет ребят, а сам себе на уме, поди. От него любой каверзы дождаться можно. Если он не забоялся среди ночи прийти к омуту, чтоб напугать их, так какого же добра от него ждать?
— Хотите, я вам про настоящую пещеру расскажу? — Яшка выглянул.
— А это что тебе, не настоящая? — проворчал Васька.
— По правде сказать, это не пещера, а так, смех один. Сюда трое и залезть не могут, не поместятся.
— Не поместятся? — ринулся Васька в пещеру. — Погляди. Еще как поместятся.
Антон сразу раскусил Яшкины слова, насчет того, что трое в пещере не поместятся. Это Яшка нарочно подзадоривает. А Васька и клюнул сразу. Антона на такую наживку не поймаешь. Но делать нечего. Не оставлять же Ваську один на один с Яшкой. Подумав так, Антон протиснулся в пещеру.
— Гляди, вместились! — удивился Яшка. — Сдаюсь. А теперь признавайтесь, здорово труханули?
— Допустим, не очень. Мы и не такое видали, — захрабрился Васька.
— Ты лучше скажи, зачем следишь за нами? — спросил напрямик Антон.
— В слободе с вечера кино крутили. Поглядел кругом, вас нет. Засветло я тут корову в садах искал и видел, как вы к омуту волокли сетку. Думаю, остались ночевать. Картину законную показали. Посмотрел, не до сна стало. Тринадцать наших с басмачами дрались. Как тигры. Захотелось мне вас найти. Сычей на ветряке погонять. К пещере подполз, слышу вы тут сопите. Ну я и… Испытать хотелось, годитесь вы против басмачей или нет.
— Годимся или как? — спросил Антон. Ему не терпелось услышать от Яшки похвалу.
— Удивляюсь, неужто не страшно было?
— По-первах, — признался Антон. — Пока думали, что это мельник над нами измывается. А как услышал я: «Уркум-мукру», так сразу решил, что это ты. Таких слов, кроме тебя, у нас никто не знает.
— Это по-киргизски, да? — с завистью спросил Васька.
— Это по-русски, — как-то загадочно ответил Яшка.
— По-русски? — переспросили хором Антон и Васька.
И тогда Яшка, усевшись поудобней, увел рассказом ребят в дальнюю, неведомую им страну, до которой ехать — не доехать и лететь — не долететь. В страну высоких гор и быстрых рек, тесных ущелий и таинственных пещер.
Вспомнилось Яшке, как однажды забрел он далеко в горы с киргизскими ребятами. Так далеко, что и не рассказать. Да только охота, говорят, пуще неволи. Захотелось Яшке, больше всего на свете, добраться до пещеры, о которой он от тамошних стариков такое слышал, что потерял и сои, и покой.
Давным-давно, когда Красная Армия прогоняла с советской земли басмачей, белых, панов и баев, в горах Киргизии появилась банда Ашир-бея. Она налетала на наши заставы, чинила расправу над комитетчиками, грабила и убивала. И был у Ашир-бея в подручных белый поручик Исков. Через него Ашир-бей вел переговоры с англичанами и допрашивал попавших к нему в плен наших бойцов. Ашир-бей и поручик состязались в жестокости и жадности. Чем больше золота скапливалось у них в притороченных к седлам мешках, тем меньше они доверяли друг другу.
Наши бойцы разбили банду Ашир-бея, но самого предводителя схватить не удалось. Вместе с ним скрылся в горах и поручик Исков. Следы их смыло дождями, ветер развеял с годами даже память о них. Так бы и забылось все, да только суждено было по-другому.
Прошло немало лет, и вот однажды заплутавшийся в горах охотник киргиз забрел от дождя и холода в пещеру. Его глазам предстала такая картина. В углублении возле стенки он увидел скелет человека, рука которого сжимала рукоятку кинжала.
Охотник зажег спичку и прочитал на стенке слово, нацарапанное ножом.
«Уркум, уркум», — повторял про себя охотник, но понять что бы это значило, не мог. Затем он нашел кожаный планшет с запиской. Это был планшет поручика Искова, а написал он перед смертью такие слова: «Меня убил Ашир-бей. Я умираю. Вокруг ползают змеи. Но главный змей уполз, истекая кровью. Ему ничего не досталось. Кто разгадает тайну „уркум“, тот унаследует многое».
Антон и Васька невольно придвинулись к Яшке. Васька шевельнул пересохшими губами, с трудом проглотил слюну, изумленно спросил:
Поделиться книгой: