Ион
ЛИВИУ РЕБРЯНУ
В развитии румынского романа в целом, и в частности романа социального, творчество Ливиу Ребряну являлось периодом зрелости. После Михаила Садовяну Ребряну — один из наиболее выдающихся представителей румынской прозы между двумя мировыми войнами.
В отличие от других литературных жанров, в которых подвизались писатели всемирно известные, развитие румынского романа отставало. В начале 90-х годов прошлого века в поэзии расцвел гений Михаила Эминеску, которого с полным основанием можно считать последним великим поэтом-романтиком мировой литературы. К тем же годам относится блестящее творчество Иона Луки Караджале, заложившего основы отечественной драматургии.
Роман же находился еще в зачаточном состоянии. Как жанр он зародился в румынской литературе лишь в середине XIX века. В 1863 году писатель Николае Филимон создал первый социальный роман — «Старые и новые мироеды», в котором выписал яркий запоминающийся образ парвеню. Хотя в последние десятилетия XIX века в жанре романа работали такие известные писатели, как Ион Славич и Дуилиу Замфиреску, этот литературный жанр достиг настоящей художественной зрелости лишь между двумя мировыми войнами. Тогда были написаны лучшие произведения М. Садовяну и К. Петреску, Г. Пападат-Бенджеску и Ч. Петреску — первоклассных, непохожих друг на друга писателей, чье творчество завоевало известность и за рубежом.
В годы создания этих произведений достиг своего расцвета социальный роман, и это прежде всего заслуга Ливиу Ребряну. Но Ребряну был и одним из пионеров аналитического романа, — жанр, в котором впоследствии прославились Камил Петреску и Гортензия Пападат-Бенджеску.
Ливиу Ребряну прожил жизнь обыкновенного интеллигента своего времени. Детство, проведенное в деревне, дало обильную пищу его исключительно острой наблюдательности и позволило писать о крестьянах правдивее и ярче, чем кому-либо, хотя тема жизни и борьбы крестьянства представлена в румынской литературе весьма обширно.
Родился он в 1885 году в семье учителя в деревне на севере Трансильвании, принадлежавшей до 1918 года Австро-Венгрии. Обстановка в родительском доме довольно точно обрисована на тех страницах романа «Ион», где писатель изображает жизнь семейства Хердели. Не стремясь, конечно, к полной тождественности в подробностях, Ребряну, создавая образ Титу Хердели, использовал много автобиографических данных.
Будущий писатель занимался сначала в румынской школе, затем в немецкой и венгерской. Непосредственное общение с лицами разных национальностей не только помогло ему овладеть немецким и венгерским языками, но и содействовало более широкому пониманию национального вопроса, обусловило антишовинистический пафос его лучших романов.
По окончании средней школы, выбирая будущую профессию, Ребряну не рассматривал прельщающее его литературное творчество как возможный источник существования, — он поступил на литературный факультет и одновременно в военную школу. Став офицером австро-венгерской армии, будущий писатель некоторое время прослужил в провинциальном гарнизоне, но вскоре, убедившись, что не создан для военной карьеры, принял решение покинуть австро-венгерскую Трансильванию и переехал в Румынию.
В 1908 году Ребряну поселяется в Бухаресте. В последующие десять — двенадцать лет, вплоть до выхода в свет романа «Ион», принесшего ему известность, он ничем не выделялся из массы прочих мелких журналистов, пробавляясь плохо оплачиваемыми переводами и сталкиваясь с большими трудностями при попытках проникнуть на страницы наиболее известных журналов.
Ребряну начал писать еще в Трансильвании. В Румынии он публикует свои новые и старые новеллы в журналах и вскоре издает их двумя отдельными книгами — «Переживания» (1912) и «Босяки» (1916). В эти же годы начали вырисовываться очертания романов, над которыми он впоследствии работал в течение нескольких десятилетий. Вскоре после переезда в Бухарест появляются первые наброски будущих романов «Ион» и «Восстание».
Мировая война 1914—1918 годов принесла Ребряну тяжелые испытания. Во время немецкой оккупации Бухареста ему пришлось скрываться как бывшему офицеру, дезертировавшему из австро-венгерской армии. Про эти трудные дни он рассказал в новелле «Хождение по мукам» (1919), герой которой, как это часто бывает в произведениях Ребряну, близок автору по своей биографии.
Через год, в 1920 году вышел роман «Ион», ознаменовавший творческую зрелость писателя. Роман принес ему заслуженную славу. Затем последовали два с половиной десятилетия неравноценного творчества, на слабости которого часто обращали внимание критики, но и со взлетами, увенчавшимися созданием ряда величайших произведений современной румынской прозы. После «Иона» Ребряну опубликовал сборник «Три новеллы», состоящий из трех больших по объему рассказов на военные сюжеты. К той же тематике обратился он и в своем втором значительном романе — «Лес повешенных» (1922). В 1933 году вышло главное произведение писателя — роман «Восстание».
В промежутке между этими произведениями Ребряну писал историческую прозу, дневники, пьесы, статьи, издавал и руководил журналами, как, например, журналом «Ромыния литерарэ» («Литературная Румыния»), выходившим в 1933—1934 годах.
В последние годы им написаны романы «Лихорадка» (1934) и «Горилла» (1938).
Умер Ребряну в августе 1944 года.
В романе «Ион» сразу же поражает широта художественного охвата, черта, ставшая впоследствии характерной для всего творчества Ребряну. Роман раскрывает все многообразие социальных и психологических отношений в жизни одного трансильванского села в течение нескольких лет. Как отметил впоследствии сам автор в одной из своих критических статей, эпическое построение романа помогло ему добиться художественного синтеза в отображении жизни деревни. Первая и последняя главы книги рассказывают об обычном воскресном гулянье, но в изменившихся обстоятельствах, что создает впечатление единства жизни в ее многообразии и движении.
Этим же обусловлена и композиция романа, развертывающегося в двух параллельных планах. На протяжении всей книги переплетаются, не сливаясь, две главные линии — драма героя романа, простого крестьянина Иона, и жизнь деревенских «господ» — священника Белчуга и семейства учителя Хердели. Эти два плана — крестьянский и господский — не поддаются взаимопроникновению. Несмотря на многочисленные невзгоды и лишения, несмотря на то, что семья учителя подчас доходит до грани нищеты, господское высокомерие не позволяет, например, жене учителя смешаться с «чернью» или ее дочери Лауре принять приглашение на танцы в крестьянской хоре.
Различен писательский почерк при зарисовке той или иной социальной среды, того или иного сюжетного плана. События в семействе Хердели происходят в обстановке заурядности, посредственности, даже когда они чреваты драматическими последствиями, как это случилось, например, в те дни, когда учителя отстранили от должности. Радости и горести этих людей мелки, под стать их характерам и поступкам, конфликты с противником — мелочны. Они, в зависимости от обстоятельств, легко предают свои убеждения. Больше всего они боятся вышестоящего начальства, опасаются потерять место.
Особенно следует отметить четкую антишовинистическую позицию писателя. Ребряну убедительно показывает, как его герои легко отказываются от своих патриотических убеждений, если те могут нанести ущерб их личным интересам. В эпоху, когда в буржуазных странах литература изобиловала произведениями, призывавшими к оголтелому шовинизму, эта трезвая позиция Ребряну была весьма знаменательной и необычной.
С первых же фраз романа проявляется дар писателя реалистически воссоздавать жизнь, лепить яркие, запоминающиеся образы. Ребряну очень мало комментирует, он дает самим героям возможность действовать и жить на глазах у читателей, раскрывать свою сущность в поступках, и именно этим обусловлены их яркость и жизненность. Деревня Иона встает перед читателем как живая, благодаря населяющим ее людям, начиная с главных — Иона и Аны, которая после мимолетной и обманчивой любовной идиллии продолжает страдать и мучиться, правда, теперь от жестокости не отца, а мужа, и кончая второстепенными персонажами, как, например, калека Сависта, не пропускающая ни одного праздничного гуляния, или старик Думитру Моаркэш, скоропостижная смерть которого подает Ане мысль о самоубийстве.
Образ главного героя романа, Иона, — одно из крупнейших достижений румынской литературы. Мы уже говорили об антиидиллическом пафосе творчества Ребряну. Это отрицательное отношение к идиллическому изображению деревни особенно сильно сказывается в образе Иона, правдивого и глубоко реалистического даже в своем нравственном падении и процессе обесчеловечивания. Ненасытная жажда обогащения превращает все достоинства Иона в нравственные пороки: здравомыслие — в коварную расчетливость, энергию — в дикую жестокость.
Роман «Ион» сравнивали с книгами известного польского прозаика Владислава Реймонта. Ребряну высоко ценил Реймонта и даже писал о его творчестве, но в годы работы над «Ионом» он еще не знал его книг. Роман Ребряну лишен подкупающей пластичности Реймонта, его лирического начала, но реализм румынского писателя более социален.
Появление «Иона» ознаменовало для румынской литературы начало нового этапа в развитии социального романа. Следующим своим романом «Лес повешенных» Ливиу Ребряну выступает как первооткрыватель в области аналитической прозы.
Роман этот — одно из довольно многочисленных произведений, разоблачающих войну и появившихся в Румынии между двумя войнами. В 20-е годы к этой теме обращались Михаил Садовяну, Гортензия Пападат-Бенджеску, Чезар Петреску, Камил Петреску. Изданный в 1922 году роман Ребряну «Лес повешенных» посвящен положению румын-трансильванцев, находившихся под австро-венгерским владычеством и вынужденных в 1916—1918 годах воевать против людей своей же национальности. Ту же тему трактовал Ребряну еще раньше, в новелле «Катастрофа». В романе «Лес повешенных» она воплощается в сюжете, передающем в общих чертах трагическую смерть одного из братьев писателя. Будучи офицером австро-венгерской армии, он пытался дезертировать, но был пойман и повешен.
Для характеристики настроения самого Ребряну в эти годы важно то, как он описывает первую мировую войну. Для него война — страшный кошмар, символом чего в книге являются сцены казни дезертиров в первой и последней главах.
Вся книга в целом, повествующая о положении румына, вынужденного воевать против своих соплеменников, проникнута тем же антишовинистическим пафосом, что и роман «Ион» или новелла «Катастрофа».
Более десяти лет отделяют «Лес повешенных» от лучшего произведения Ребряну — романа «Восстание». Автор задумал роман еще в 1908 году, неоднократно за него брался, но написал лишь в 1931—1932 годах.
Повествуя о крестьянском восстании 1907 года, Ребряну словно показывает в поперечном разрезе румынское общество той эпохи, населяет книгу множеством действующих лиц — простыми крестьянами, бухарестскими мещанами, крупными помещиками, политическими деятелями. Журналист Титу Херделя, известный нам по роману «Ион», является свидетелем всех событий, связывая все линии романа и обеспечивая эпическое единство книги.
Роман «Восстание», проникнутый таким же глубоким возмущением, как и другие произведения, посвященные событиям 1907 года, выгодно отличается от них своей монументальностью, художественной организацией многопланового материала.
Писатель не только гневно воссоздал картину репрессий, но и всего румынского общества периода войны властей против крестьян. Объективный синтез, острая наблюдательность, за которыми мы чувствуем искреннее негодование автора, находящегося в годы написания романа на передовых общественных позициях, все это обусловило тот теплый прием, который оказали роману сразу же после его появления левые круги, и ту восторженную оценку, которую ему дали многие прогрессивные деятели, оценку, полностью подтвержденную впоследствии историей.
В «Восстании» снова проявилась способность писателя создавать запоминающиеся портреты множества действующих лиц, раскрывать закономерности и случайности жизненного процесса. Ярче и убедительнее, чем в других его книгах, сказалась здесь еще одна черта, присущая Ребряну, — мало кто другой из румынских прозаиков умел так реалистически показать жизнь в ее развитии. В румынской литературе встречается не много страниц, в которых было бы так ярко выявлено и отображено постепенное формирование крестьянского единомыслия и общей решимости, как это сделано в нескольких главах «Восстания» (приезд префекта, которого крестьяне освистывают, разоружение жандармов и т. д.), где отдельное слово или чувство передается от человека к человеку, нарастает, набирает силы, овладевает всеми.
Романом «Восстание», многими рассказами, романами «Ион» и «Лес повешенных» писатель внес значительный вклад в развитие румынской литературы.
ГОЛОС ЗЕМЛИ
Глава I
НАЧАЛО
Белая торная дорога отделяется выше местечка Армадии от шоссе, что идет из Кырлибабы на Клуж и еще дальше, провожая воды Сомеша то в одну, то в другую сторону; она переходит через реку по старому деревянному мосту, крытому замшелой дранкой, прорезывает село Жидовицу и убегает к Бистрице, где пропадает на другом шоссе, спускающемся из Буковины через перевал Быргэу.
За Жидовицей дорога сперва еле взбирается вверх, а пробившись меж теснящихся холмов, припускается вперед веселая, ровная, то прячется средь молодых буков Господской рощи, то присмиреет у Обетной чишмы[1], где вечно каплет студеная ключевая вода, потом сразу повертывает низом Чертовых круч и врывается в село Припас, приютившееся в изломе косогоров.
На левом краю села тебя встречает покосившийся крест, на нем распятый Христос с поблеклым от дождей ликом и веночком из увядших цветов, надетом на ноги. Дунет легкий ветерок, и тело Христа из ржавой жести жалобно бьется о дерево, источенное червем и потемневшее от времени.
Село точно вымерло. Зной плывет в воздухе, нагоняет гнетущую тишину. Лишь изредка лениво шуршит сонная листва на деревьях. Полоса сизого дыма силится взмыть над ветками, качается, как пьяный верзила, и срывается вниз на пыльные левады, застилая их серой пеленой.
Посреди дороги дремлет, тяжело дыша, с полузакрытыми глазами дворовый пес учителя Захарии Хердели. Молочно-белая кошка идет, чуть ступает лапками, боясь запачкать их в дорожной пыли, замечает собаку, задумчиво приостанавливается, потом ускоряет шаг и воровато прошмыгивает в сад напротив, огороженный плетнем.
Дом учителя стоит первым, врубленный в косогор; он опоясан галереей, дверь выходит на улицу, а два окна испытующе и укоризненно смотрят в самое сердце села. На перильце галереи, против самой двери, где по утрам умывается учитель, а после полудня, покончив с домашними делами, и г-жа Херделя, — стоит, как страж, зеленоватый глиняный кувшинчик. На дворе между двух молодых яблонь всегда протянута веревка, теперь на ней развешаны женские ситцевые сорочки. В их тени в раскаленном песке купаются куры под охраной маленького петушка с кровавым гребешком.
Дорога перебирается через Княжий ручей, минуя слева дом Александру Попа-Гланеташу. Дверь у него заперта на засов, соломенная кровля похожа на драконью голову, в расщелины забора чуть виднеются свежепобеленные стены.
Потом идет дом Мачедона Черчеташу, потом дом примаря[2] Флори Танку, а там и другие…
В просторном дворе жуют, лежа, две венгерские коровы, на приспе[3] сидит скрюченная старуха, жарится на солнце и не шелохнется, как деревянная…
Зной так и струится с неба, от него пересыхает во рту, душит. Справа и слева из-за живых изгородей боязливо глядят дома, пряча лица под стрехами, обдерганными дождями и скотиной.
Лохматая овчарка бесцельно бежит ленивой трусцой, высунув язык. Из канавы, из седого бурьяна, выскакивает грязный щенок с задранным вверх хвостом. Мохнач не удостаивает его вниманием, как будто ему лень останавливаться. И только когда тот лезет обнюхивать, он оскаливает на него грозные клыки, продолжая свой путь с подобающим достоинством. Щенок озадаченно останавливается, смотрит ему вслед, потом возвращается в канаву, откуда тотчас слышится усердное и жадное хрупанье…
У корчмы Аврума только и начинает сказываться, что село живет. На приспе два крестьянина сидят, задумавшись, за бутылкой ракии и изредка вздыхают. Издалека сюда доносятся звуки скрипок и гиканье.
Воскресенье. Село гуляет. А гулянье на Притыльной улице, у Тодосии, вдовы Максима Опри.
Дом вдовы приходится как раз против старой церковки, осевшей и обветшалой. Вдовье дело — горькая нужда. Дальше — больше бедствовала женщина. Что за целую жизнь наживет иной дельный мужик, бестолковая баба растрясет в один год, а то и раньше. Когда руки сложил Максим, в усадьбе были стога сена, двух хлевов уже не хватало для скотины, в сарае и под навесом не умещались телеги. Достаток виделся сразу. Теперь на дворе хоть шаром покати, а в хлеву тоскливо ревет вечно голодная яловая коровенка.
Гулянье в разгаре… Подворье забито людьми… Старые ореховые деревья у сарая хранят тень. Лишь несколько белых пятнышек прорываются сквозь листву, щекоча раскрасневшиеся веселые лица. Зной горячит кровь. Над Журавлиным курганом висит солнце, побелевшее от досады, что до заката предстоит еще немалый путь.
Трое музыкантов наяривают подле навеса, не щадя смычков. Бричаг уставил ногу на чурбак, а левый локоть на колено, приник щекой к скрипке, закрыл глаза, стрекочет пальцами по струнам, и брызжет буйный огненный напев. Холбя — кривой, одна нога у него короче, на его скрипке всего три струны, но вторит он с такой же самой страстью, с какой Гэван, некрасивый цыган, черный, как арап, налегает смычком на струны контрабаса. Временами Бричаг прерывает игру, настраивает скрипку. Тогда Холбя и Гэван пускают в ход всю свою сноровку, чтобы сохранить такт. Потом Бричаг вступает с новым пылом, гримасничает, взглядывая то на Холбю, то на Гэвана, особенно когда меняет мелодию.
От топота танцоров гудит земля. Десятки пар отплясывают «сомешану» с таким азартом, что подковки у парней высекают искры, у девок пузырятся юбки, а пыль вьется вихрем, ложится густым слоем на потные лица, просветленные от приятной усталости. Чем заносистее ведет плясовую Бричаг, тем больше раззадориваются парни, украшают танец разными коленцами, выводят девок из-под руки, пускают их кружиться в одиночку, а сами припрыгивают на месте, звонко прищелкивают каблуками, хлопают по голенищам сапог потными ладонями… Голоса глохнут в туче поднятой пыли. Только редко какой-нибудь зазнайка начинает припевку в неистовом темпе танца, сипя глоткой, заведя глаза. Но после двух-трех попевок кончает резким, срывающимся гиком. Потом идет молчаливый пляс — и вовсе дикий. Парни все крепче обвивают талии девок… Груди у тех вздрагивают под белыми расшитыми сорочками, от их прикосновения у парней сердца и взоры наполняются смятением. Между собой они не говорят ни слова. Даже не глядят друг на друга. И только мимолетные радостные улыбки порхают на губах.
«Вертушку» пляшут почти час без перерыва, а молодые все не насытились. Бричаг, со сведенными пальцами, уже два раза пробовал остановиться, и оба раза парни, кто с грозными, кто с умоляющими взглядами, кидались к нему, отчаянно вопя:
— Валяй, цыган! Еще, дьявол!..
Все пары толкутся вокруг музыкантов, сшибаются, задевают друг друга голыми локтями. Несколько подростков, недавно допущенных на гулянья, ошалев от долгого круженья, пошатываются, едва держась на ногах, к немалому стыду девок, с которыми они пляшут. Пары три удалились в сарай, там просторнее, зато пыль вздымается до самых стропил, крутая, не продохнешь…
В нескольких шагах от танцующих стоят девки, оставшиеся без кавалеров, они жадно смотрят, временами о чем-то шушукаются и закатываются принужденным смехом. У них тоже за ушами и в косах букетики пестрых бархатцев и в руках по букету чуть больше — это в подарок кавалеру, на шляпу. Среди девок трется и молодайка в шелковом платке, готовая выйти на круг, если вдруг мужу придет охота плясать. В сторонке матери, бабки, все в куче, тараторят о домашних делах и любуются на своих отпрысков. Неугомонные мальчишки шныряют в толпе женщин, а то и среди танцующих, воруют у девок цветы и хохочут, когда их жертвы обозленно ругаются. Самые бедовые приседают на корточки возле пляшущих, с пристальным вниманием глядят на подолы девкам, и когда юбки широко разлетаются, открывая голые ноги выше колен, мальчишки быстро переспрашивают друг друга:
— Видал?
— Видал. А ты?
— И я.
И потом продолжают высматривать, пока их не пугнет какая-нибудь негодующая старуха, что, однако, не мешает им после опять приняться за свое…
Мужчины держатся поодаль группами, возле дома, у ворот, толкуют об общественных делах и лишь по временам взглядывают на молодежь, собравшуюся вокруг музыкантов.
Примарь с белыми, молодцевато закрученными усами, с большими кроткими голубыми глазами, старается хранить достоинство перед стариками-тузами, упирает на слова, сопровождая их энергичными жестами. Штефан Хотног, богач с толстым брюхом, которое он то и дело поглаживает, точно у него колики, поддевает примаря по всякому поводу, лишь бы показать остальным, что ему никто не указ. Между ними Трифон Тэтару, плюгавый, белобрысый, с тоненьким голоском; он взглядывает то на одного, то на другого, будто опасаясь, как бы они не подрались, ведь оба — ему родственники, хотя и дальние. В стороне, как пес у дверей кухни, вслушивается в разговоры и Александру Гланеташу, томясь желанием вмешаться и робея соваться к богачам.
На приспе главенствует Симион Бутуною, который лет двадцать тому назад был учителем в селе, а теперь проедает пенсию — пять злотых[4] в месяц — и работает в поле спорее парней. Вокруг него собрались Мачедон Черчеташу, стражник Козма Чокэнаш, Симион Лунгу, Тоадер Бурлаку, Штефан Илина и другие мужики; они благоговейно внимают разглагольствованиям учителя, слышанным и переслышанным сто раз. Время от времени Симион Бутуною шумно чихает, так что все женщины испуганно оборачиваются, иль разражается своим всегдашним кашлем, которым не один раз за ночь будит все село. Мачедон учтиво выжидает, пока учитель сладит с кашлем, потом берет с окна бутылку ракии, церемонно поднимает ее, отхлебывает изрядный глоток и передает ракию старику. Тот скороговоркой бормочет: «Да спасет нас господь!» — и прикладывает горлышко к губам. Бутылка переходит из рук в руки. Мачедон под мухой и командует по-военному, кому пить:
— Форверц, Симион! Вайтер, Козма!.. Вайтер, вайтер!..[5]
Он двенадцать лет отбывал солдатчину, пристрастился к службе и теперь еще, когда пьян, ругает жену одними немецкими командами. А вообще он мягок как воск и за двадцать восемь лет ни разу не прибил ее, скорее сама Флоаря давала ему острастку.
Бутылка доходит до Тоадера Бурлаку пустой.
— Пустая, а? — восхищенно смеется Мачедон. — Пустая?.. Хальт! Смирна! Где дежурный капрал?.. Форверц!..
Мальчик лет десяти вскакивает и, смеясь, кричит:
— Хир![6]
— Не смеяться во фрунте, осел! — гаркает на него Мачедон. — На бутылку и слетай в маркитантскую к Авруму, пускай он выдаст еще одну порцию для меня!.. Понял, капрал?
Но капрал не повинуется приказу и возражает:
— А корчмарь сказал, что без денег он вам больше не даст, дядя Мачедон, лучше и не посылайте меня, все равно зря…
Мачедон топорщит усы, хмурит брови, сурово глядя на мальчика, потом садится на приспу, качает головой и вздыхает:
— Э-хе-хе, где то времечко, когда я был стражмейстером!..[7] Попробовал бы тогда корчмарь не дать мне, я бы его привел к повиновению…
Пробурчав, он умолкает и мрачно посматривает на жену, — у той есть деньги, но она ему не дает, рассуждает с бабами и ухом не ведет на его команды…
В это самое время в ворота тащится ползком, пробираясь между ногами собравшихся, калека Сависта. Она двоюродная сестра Флорики, самой красивой девушки в Припасе, и доводится сродни жене Трифона Тэтару. У Сависты от рождения ноги как плети, зато руки костистые, длинные, прямо как багры, самой природой предназначенные к тому, чтобы влачить увечное тело. У нее огромный рот, белесые губы, из-под них виднеются слюнявые десны с желтыми, редкими, длинными зубами. Трифон Тэтару держит ее у себя при доме для присмотра за детьми. В погожие дни Сависта обычно сидит у ворот, вздорит поголовно со всеми ребятишками и принимает милостыню от сердобольных прохожих… Появляется она шумливо. Что-то кудахчет резким, испуганным голосом. На нее никто не обращает внимания. Только Трифон Тэтару делает знак жене, — рассерженная, она быстро подходит к Сависте.
— А дома тебе не сидится, мать моя? Ровно у тебя в ногах зуд какой… Оставляешь пустой двор в такое время… И работников-то никого под рукой нет. Ну чего тебе? А? Да говори же, чего тебе, Сависта?
Калека два часа добиралась сюда с Большой улицы, где живет Трифон. Захлебываясь, она начинает деловито лопотать, помогая себе отчаянной жестикуляцией.
— Чего, чего? — переспрашивает Мария, силясь разобрать, что та говорит. — Подрался Василе Бачу… с Аврумом? С Флоарей Кэрунту?.. Ну и что? Тебе-то что за дело, божий ты человек! И надо было из-за этого тащиться в такую даль! Прямо беда мне с тобой, ты хуже малого ребенка… Смотри, как юбку замызгала! А ведь я только нынче тебе сменила… Ох, будь ты неладна…
Сависта бурчит что-то, наверное, хочет сказать, что юбка ее нимало не заботит, и потом вдруг заливается глупым, радостным смехом.
— Как ты сказала? Кто пьяный? Василе Бачу… Будто он первый раз напивается…
Мария в краске отходит от Сависты и возвращается в толпу женщин. Калека подползает к девкам, протискивается вперед и с упоением смотрит на пляску. Ей двадцать пять лет, она так и дрожит от радости, когда заслышит музыкантов или видит какое-нибудь развлечение.
Сависте не суждено долго блаженствовать. Пока она усаживается поудобнее, пока препирается с девками из-за места, музыка смолкает. Потный, изнеможенный Бричаг так яро ударяет смычком, что у скрипки лопается струна.
Ион, сын Гланеташу, обняв за талию Ану Бачу, подлетает к музыкантам и упрашивает:
— Поиграй еще, Бричаг… немножко только, слышь? Ну самую чуточку, цыган!
Другие парни повелительно кричат:
Поделиться книгой: