Помоги проекту - поделись книгой:
Ольга Игоревна Дернова
Реальность 7.11
«Я стал лучшей вещью для продажи».
«Безволие — преддверье высшей воли!»
Пролог. Разбивая мандалы
Смотровая площадка «Санфлауэра» была забита туристами, ожидающими заката, а вот солярий стремительно опустел. Стоило температуре упасть на пару градусов, как серьёзные люди, равнодушные к краскам вечернего неба, переключились на гостеприимные бары и полулегальные казино огромного гостиничного комплекса. Воздух наполнило мелодичное треньканье непрерывно работающих лифтов.
Эмпат не рискнул смешиваться ни с первой, ни со второй группой. Он бесцельно бродил между рядами разложенных кресел, ещё хранящих очертания человеческих тел. Время от времени он нетерпеливо косился в сторону смотровой площадки; пальцы его крутили и тискали маленький портсигар в кармане плаща. Потом, испугавшись, что его могут принять за террориста, он вытаскивал руку из кармана, но та вопросительно повисала в воздухе, мешая его движениям. Эмпат не привык ходить без перчаток; боясь ненароком коснуться какой-нибудь поверхности, он снова запихивал неловкую руку в карман, и пальцы его снова вцеплялись в заветный портсигар, и весь круг действий повторялся сначала.
Наконец смотровая площадка очистилась от народа. Солнце ушло за горизонт, и кресла в солярии с металлическим щёлканьем стали складываться. Эмпат по какой-то загадочной дуге направился к нависшему над городом прозрачному пузырю. Сейчас, когда он понял, что время пришло, его охватила неуверенность, граничащая с физической слабостью. Оттягивая решающий миг, он посмотрел вверх, потом вниз. Над головой было чистое тёмно-синее небо, ещё хранящее отсвет солнца. Звёзды ещё не засияли на нём в полную силу. Под ногами, подёрнутый серой облачной рябью, притаился город. Город деловито поблёскивал бусинами окон, цепочками выкладывал фонари, подмигивал машинными фарами и задом наперёд писал на облаках бесконечную вязь рекламы. Но за всей этой мышиной вознёй, за всем этим карнавальным сбродом огней мерещилось то, что эмпату было хорошо знакомо. Холод. Вечная сырость. Мрак. Стараясь не думать о том, как он будет спускаться обратно в этот кромешный вавилонский ужас, эмпат вытащил из портсигара единственную сигарету и закурил.
Всё изменилось после второй затяжки. Голова сладко закружилась и куда-то поплыла, но, совершив маленький круг, вернулась на прежнее место. Тогда он открыл глаза, которые из-за какого-то суеверного страха держал зажмуренными, и приготовился к зрелищу нового мира…
Что следовало поставить во главу угла, а что — отмести, как несущественное? То многоцветное и текучее, вязко струящееся поверху, которое просвечивало сквозь маленькие овальные окошки? Или то, в чём эти окошки были проделаны, — белое и вроде бы плоское, но если смотреть как следует, в нём начинала просвечивать глубина, а за ней вторая, а вторую, кажется, подпирала третья, и вовсе необозримая… Эмпат покачнулся и, чтобы сохранить равновесие, прижал подбородок к груди. Глаза его рассеянно скользнули по руке с зажатой между пальцами сигаретой. Теперь он ясно видел, в чём фокус. Эмпат усмехнулся и, чувствуя, что всё идёт как надо, начал смотреть на город.
Город тоже изменился. Наивно было думать, что наполнявшие его миазмы исчезнут, и они действительно никуда не делись, даже сделались гуще и как-то значительнее. Но среди этих ядовитых скоплений, пронзая их во всех направлениях, протянулись прочные сияющие линии. Некоторые из них были шириной с человеческую ладонь, другие не уступали какой-нибудь оживлённой магистрали. Симметрия, с которой они сближались и расходились, наводила на мысль, что все эти линии — явление рукотворное. На окраинах города они изгибались широкими плавными дугами, и когда эмпат медленно повернулся по часовой стрелке, он понял, что все линии замыкаются в гигантскую светлую мандалу. Под ней золотилась вторая; сколько их было ещё, эмпат не знал, но возникшее в нём ощущение страшной тесноты и скученности подсказало, что таких мандал должно быть много.
Взгляд его невольно обратился к Башне, шпиль которой вздымался в небо к северу от «Санфлауэра». Центр города, обозначенный шпилем, был чёрен и пуст. Все мандалы казались стопкой ажурных салфеток, наколотых на длинное остриё. Только из маленького чёрного шарика, венчающего Башню, бил в небо невыносимо ясный световой луч.
Сражаясь с ощущением безнадёжности, эмпат слабо тряхнул головой. Мысли его путались, с губ сорвалось несколько хриплых восклицаний. «Значит, Цепь существует, — пробормотал он, — и они…» Вытащив из нагрудного кармана пластиковый квадратик извещения, он ещё раз вчитался в скудные строчки текста. «По крайней мере, — сипло сказал он, — там мне не придётся страдать от одиночества». Ему стало смешно. Но на самом деле эмпат был близок к состоянию помешательства. «А может, всё-таки…» — неуверенно пробормотал он. И сам себе возразил: «Нет. Живым я им не дамся».
Стены смотровой площадки были сделаны из толстого, прочного пластика, но к этому он как раз подготовился. Обхватив локоть левой руки пальцами правой, он нащупал под рукавом маленький бугорок и надавил со всей силы. Почувствовал онемение кожи под пластырем и резко выставил локоть вперед. Раздался хруст, и в прозрачной стене площадки образовался пролом. Острые осколки так и брызнули во все стороны, прежде чем начать тягостное, пугающее падение вниз. Нервным щелчком эмпат отправил туда окурок. За солярием уже звенели лифты, слышался топот ног. К нему устремились бегущие силуэты с просвечивающими изнутри полосками синтов. Эмпат попятился к пролому и то ли прыгнул, то ли упал в воздушную бездну. Он полетел вниз, переворачиваясь в тугом воздухе; воздух словно пытался запеленать его в бесчисленные невидимые полотнища, но человек всё-таки падал, пробивая своим телом светящиеся мандалы, которые — во всём огромном городе — в этот час видел он один.
Алекс Бор. Выбор
Голова начинала болеть за много километров от города. Я знал, что такое возможно. Вслед за головной болью возникала снаружи мелкая серебристая морось. Морось-мигренница. Это словцо из жаргона транзитников. Я как раз и был транзитником, хотя всё ещё числился в новичках. Это был мой шестой рейс в Реальность за пределами города.
Транзитники пахнут бензином и потом, пролитым кофе и дешёвым дезодорантом, а ещё — дорожной пылью и бессонными ночами. В городе их уважают, но сторонятся. Должно быть, из опасения подцепить кислотную заразу. Обыватели вечно путают одинаково чуждые им явления. Но болезнь — или дар — транзитника не передаётся воздушно-капельным путём. Это что-то в генах, в глубинных структурах психики. Неизвестно как и кем встроенный локатор, при любых смещениях Реальности безошибочно указывающий на Таблицу. Это то, что позволяет им уезжать и возвращаться. Впрочем, есть одно небольшое, но важное условие. Чтобы всё получилось как надо, транзитник должен верить, что он едет домой. Поэтому при первых признаках мигрени я сосредотачиваюсь на финале пути. Вспоминаю шумную захламлённую общагу на западной окраине города, и мысли мои обгоняют передние фуры, скрытые за неласковой серебряной пеленой. Там, в авангарде, мои товарищи. Крутят свои баранки, щурясь, вглядываются вдаль. С прошлой стоянки я намеренно выехал последним. Никто не должен знать про моё задание. Надо подобрать пассажира… Ничего особенного. Трансурановая Церковь изредка даёт транзитникам такие поручения. Но я всё-таки нервничаю и едва не пропускаю Последнюю Заправку.
«Последней» она становится, когда едешь со стороны Реальности. Со стороны Таблицы она первая. Всё зависит от направления взгляда. Но транзитники старательно именуют её последней — это такой же магический оборот речи, как и более известное пожелание «масляной дороги». Должно быть, никакая другая профессия не окружена таким количеством ритуалов, обычаев и табу.
Вовремя опомнившись и затормозив у Последней Заправки, я не спешил открывать дверцу кабины. Облокотясь на руль, боролся со вполне понятным волнением. Дождь выбрал эту минуту, чтобы разразиться по-настоящему. Где-то в небе над моей фурой громыхнуло, и по стеклу зацокали бесчисленные водяные иголочки. Окружающий мир словно обернули в несколько слоёв мутного, хрустящего полиэтилена. О том, чтобы выбираться наружу, теперь не могло быть и речи. Немного растерявшись, я сидел со включёнными дворниками и вертел головой то вправо, то влево. По правде сказать, толку от этого было мало. Все звуки глушил нарастающий ливень. От своей потерянности я очнулся лишь в тот момент, когда дверцу машины сотрясла серия внушительных ударов. Похоже, пассажир сам добрался до своего транспорта. Я опустил стекло и высунул нос наружу: внизу чернела клякса зонта и виднелись два обращённых ко мне бледных лица.
— Эй, шофёр, принимай пассажира! — проревел мощный раскатистый бас. Такому рыку невозможно было не подчиниться. Я распахнул дверцу и в падающем из кабины свете лучше разглядел эту пару. Один был высок, широкоплеч, затянут в кожу и чудовищно бородат. Короче, не производил впечатления человека, путешествующего автостопом. Его спутник, буркнув что-то неразборчивое, начал резво карабкаться в кабину. Этот был в мокром дождевике и в сухих перчатках; из-под низко надвинутого капюшона настороженно блеснули глубоко посаженные глаза. Я слегка расслабился, когда понял, что бородач выступает в роли провожатого. Убедившись, что владелец дождевика удобно разместился на пассажирском сиденье, бородач передал ему маленький потрёпанный саквояж и протянул широченную ладонь для прощального рукопожатия.
— Ну, давай! Как припишешься к Толстяку — перешли мне весточку с барменом.
— Спасибо! — сказал пассажир молодым, высоким голосом, в котором звучали нотки искренней благодарности.
Бородач усмехнулся, добрые морщинки у глаз на секунду преобразили его лицо.
— За опеку или за наставления? — уточнил он.
— Скорее, за первое, — ответил молодой. — Но наставления твои я тоже учту.
Чернобородый кивнул и захлопнул дверцу. Я уже сидел как на иголках, а при последних словах прощания нажал на педаль газа. Теперь, когда я выполнил первую часть задания, мне не терпелось нагнать свою автоколонну. Последняя Заправка дрогнула и начала пятиться. В зеркале заднего обзора мелькнула фигура в коже, машущая рукой. А потом всё это растворилось в пелене дождя. Дождь, кстати сказать, слегка поутих, словно и его напугал своей атлетической фигурой чернобородый. Я включил радио, но, услышав характерные потрескивания, спохватился и выключил. Мой попутчик нарушил молчание.
— А правда, что те, кто въезжают в город с работающим радио, слышат странное?
— Не знаю, — я пожал плечами. — Так говорят. Я не пробовал.
— Почему? — заинтересовался пассажир. Его дождевик стремительно высыхал, в кабине становилось влажно. Меня подмывало приоткрыть окно, но это тоже было запрещено.
— Есть правила, — сказал я.
— Негласные! — перебил пассажир.
— Негласные, да. Но они не на пустом месте выросли. Любопытные быстро отсеиваются.
— Правила, как грибы, плодятся там, где человеку страшно, — задумчиво сказал пассажир. — А самое страшное для человека — это неизвестность.
Я промолчал, фокусируясь на дороге.
— Прошу прощения, если отвлекаю, — снова заговорил попутчик. — Я просто хотел представиться. Иттрий.
Он откинул капюшон, открывая бритую голову и татуированный «третий глаз» на лбу. Татуировка была совсем свежая.
— Так ты эмпат! — догадался я. Пассажир усмехнулся с еле заметной горечью.
— Что, страшно?
— Нет. — Я старался быть предельно честным. — Только слегка неловко. Впервые вижу эмпата вблизи.
— Значит, мы в равном положении, — серьёзно ответил Иттрий. — Я тоже впервые общаюсь с гражданином Таблицы. Церковники не в счёт.
Мы опять помолчали. Потом Иттрий, не глядя на меня, прибавил:
— Даже более чем в равном положении. Меня предупредили, что при переходе эмпаты временно утрачивают способности… Похоже на правду.
— Не бери в голову! — залихватски сказал я. — Здесь и не такое творится.
Втайне я, конечно, вздохнул с облегчением. Неприятно сознавать, что чужой человек видит тебя как на ладони. Сами-то эмпаты, конечно, утверждают, что прямое чтение мыслей им не под силу, но большинство законопослушных граждан всё равно шарахается от них, как от чумы. Додумав до этого места, я был поражён внезапно обозначившимся сходством наших судеб. Что эмпаты, что транзитники — мы все стоим на отшибе. Все, так сказать, гордо несём бремя нашей неприкасаемости… Хотя эмпатам, если вдуматься, пришлось куда тяжелее. У них был свой краткий период славы, в скором времени сменившийся эпохой гонений. При Отце-Основателе в мире было относительно тихо. Но стоило ему помереть, как эмпаты начали выступать против Трансурановой Церкви. Были единичные убийства с обеих сторон; были и массовые волнения. Я не застал ни тех прекрасных, ни этих ужасных времён. В годы моего детства численность эмпатов сильно сократилась. Куда-то они все поисчезали — не без усиленной помощи Церкви, надо полагать. Чтобы получить лицензию и законный статус, каждый эмпат был обязан поработать в Таблице. Вот и ехали они туда, наподобие Иттрия. Странно другое: при таком положении вещей эмпаты по городу, казалось бы, табунами должны ходить. Я же за время моего пребывания в Таблице видел издали всего двоих или троих. Впрочем, в городе я хорошо изучил лишь окраины. В центр транзитников не посылали. А эмпаты, скорее всего, работали в Башне, так что наши пути никогда не пересекались.
— Значит, ты… едешь получать лицензию? — спросил я. Иттрий кивнул.
— Мне повезло… А ты? Давно за рулём?
Я покачал головой.
— Чуть больше года.
— И всё время ездишь туда-сюда?
— Угу.
— Говорят, что путь в Таблицу лежит через зоны трансформации, — сказал он. — Говорят, что по такой зоне можно плутать всю жизнь. Только проводники и транзитники знают дорогу.
— Наверное, так и есть. — Я пожал плечами. — Иначе зачем бы мы понадобились Церкви?
— Но как вы находите дорогу? — продолжал допытываться Иттрий. — Интуиция? Внутренний навигатор? Или какие-то особые приметы?
— У транзитников есть поговорка, — сказал я. — Не мы находим дорогу, дорога находит нас.
— Иначе говоря, это дар — такой же необъяснимый, как и эмпатия… — Он вздохнул. — Положение осложняется тем, что при пересечении границы ни один эмпат не способен определить, что же с вами происходит.
— Это, должно быть, трудно, — сказал я. — Вроде как внезапно оглохнуть, да?
Он усмехнулся.
— У нас с тобой получается обмен сведениями… Это не похоже на шум. Но, если пользоваться твоей аналогией, я страдаю не от тишины, а от какофонии. Если бы греческие эринии существовали, их бы следовало поселить здесь.
— Неприятно, — посочувствовал я, хотя слабо представлял, кто такие эти эринии. — Может быть, Полночный Хор — это тоже они?
— Полночный Хор? — переспросил Иттрий.
— Есть такое явление в Таблице, — объяснил я. — Слушаешь иногда музыку по радио или на компьютере, а сквозь неё прорываются голоса. Жуткие и нечеловеческие. У тех, кто их слышит, пальцы немеют, волосы встают дыбом, а по коже бегут мурашки.
— Я не знал.
— Типично местная легенда. Рассказывают, что иногда людей находили мёртвыми возле работающих радиоприёмников. С остановившимся сердцем. Про других, выживших, говорят, что Полночный Хор предсказал им будущее. Но, по-моему, это бессмыслица. Если хочешь исправить что-то в своей жизни, достаточно сходить в Башню, где за небольшую плату твои пожелания внесут в ПИР.
— ПИР?
— План Изменения Реальности.
— Прости за интимный вопрос, — сдержанным тоном сказал Иттрий. — Ты уже пробовал?
— В моей биографии почти нечего редактировать, — отозвался я. — А то бы попробовал. Интересно же.
Тут мне почудилось, он вроде как вздрогнул.
— По-моему, это противоестественно. Подменять чужими фантазиями то, что было на самом деле.
— О вкусах не спорят, — сказал я. — Многим нравится.
— Я никогда бы… — начал Иттрий и запнулся. Потом мрачновато взглянул на меня. — Ни одному эмпату такое и в голову бы не пришло.
— Ты забыл про Гиаза. Отца-Основателя. А уж он-то, если верить церковникам, был эмпат ого-го.
— Он был авгуром, — поправил мой попутчик. — Самым талантливым в мире авгуром.
— Один хрен! — отмахнулся я.
— Ты говоришь с позиции обывателя, — серьёзно возразил Иттрий. — Для нас… — тут он опять поправился, — для эмпатов старшего поколения это было ужасным шоком. Поступок Гиаза расколол мир на две половины.
— Но почему?
— Я не могу сказать. — Он беспомощно развёл руками. — Это как пытаться объяснить неэмпату, что такое эмпатия. Я просто знаю, что было табу и что оно нарушено. И каждый эмпат в мире страдает от этого чувства.
Не знаю, чем было вызвано моё везение — наличием попутчика или же случайностью, — но продвигались мы на удивление быстро. Мне почти не приходилось плутать. Однако ливень был страшенный. За ним я не сразу заметил наступление рассвета. А когда до меня дошло, что этот слабый сероватый отблеск, просочившийся в кабину, и означает утро, мы уже почти вырвались из зоны трансформации. Продолжая глядеть на дорогу, я вслепую протянул руку и подёргал дремавшего Иттрия за рукав дождевика.
— Подъезжаем!
Он сразу встрепенулся. Каково бы ни было его отношение к церковникам и Гиазу, а пропускать свой первый въезд в Таблицу он явно не собирался. Я его понимал. Сам хорошо помнил эмоции, охватившие меня при первой встрече с городом.
— Мы въедем с северной стороны, — объяснил я. — Тебе предоставляется редкая возможность разглядеть вблизи купола Фабрики.
— Через такой-то дождь? — усомнился попутчик.
— Привыкай, — я усмехнулся. — В Таблице всегда…
— …мокро, — закончил он. — Знаю. Побочный эффект работы Святой Машины.
Он завозился на сиденье, шумно роясь в недрах своего саквояжа. Потом выудил оттуда свёрток, обёрнутый коричневой промаслившейся бумагой.
— У меня тут бутерброды. Будешь?
— Спасибо, — поблагодарил я. — Но я мечтаю о свежем кофе.
— Сколько нам ещё осталось?
— Меньше часа. — Тут я осознал, что не помню, где его надо высадить. — Тебя кто-нибудь встречает?
— Теоретически, меня ожидают в ДУОБТ.
— Почти по пути, — сказал я с облегчением. — Будешь утильщиком, значит.
— Это так неприятно? — спросил Иттрий. И пояснил:
— Судя по твоей бессознательной реакции.
— Да нет, — смутился я. — Я думал, тебя отправят в Башню.
— Я рад, что меня не отправят в Башню, — вполголоса ответил он. Потом искоса взглянул на меня.
— Кажется, ты со мной не согласен.
Поделиться книгой: