Помоги проекту - поделись книгой:
Ладонь кольнуло. Женщина и не заметила, как сжала в кулаке серёжки. Она надела подарок. Воспоминания, запрятанные глубоко в уголках памяти, нахлынули волной. Стараясь их не расплескать, Карлыгаш на непослушных ногах вошла в юрту, легла на спину и закрыла глаза. Как же она любила наблюдать за работой мастера! Он казался воспетым акынами великаном-кузнецом, кующим чудесный меч для победы над джунгарами. Нет, даже лучше, ведь под его сильными ловкими руками рождалась красота, а твёрдый камень становился податлив, как воск. Эти же руки поднимали её, Карлыгаш, высоко к небу, легко закидывали в седло, обнимали нежно. Как она любила гладить его волосы. Прислонившись к широкой груди, ощущать гулкие удары его сердца. Смотреть в небесные глаза и видеть там своё отражение. Повторять имя: Егор, Егор, Егор. Слушать признания и клятвы. «Нас повенчали матушка Степь и батюшка Яик, на век быть нам друг с дружкой», — говорил мастер. «Наша любовь — полынь и ветер», — смеялась она. «Нет, Ласточка. Полынь горька, ветер переменчив. Любовь наша, как яшма — крепка, надежна, и с годами не потускнеет». Карлыгаш не заметила, как за воспоминаниями задремала, улыбаясь во сне.
Проснулась от ощущения чьего-то взгляда. Открыла глаза. Мадали сидел рядом. Карлыгаш тоже села и немного виновато посмотрела на мужа. Он горько усмехнулся и заговорил:
— Ещё в детстве я слышал: возьмёшь в руки песок: просыплется сквозь пальцы, воду — прольётся, а ласточка вырвется и улетит. Если же удерживать, можно поломать крылья. Я не хочу ломать тебе крылья. Нет, не хочу. Карлыгаш, завтра я трижды при всех произнесу, что ты мне не жена и отпущу тебя к твоему мастеру. Твой брат говорил, никто лучше меня не укрощает лошадей. Но это лошади, а ласточку мне не приручить.
Карлыгаш с удивлением посмотрела на мужа, не думала, что его любовь так велика. Постепенно доходил смысл сказанных слов. Перед глазами возник мастер, счастливо улыбающийся, готовый заключить её в объятья.
— Ты действительно меня отпускаешь? — переспросила она Мадали.
Муж кивнул и спросил:
— У тебя тоже была новость. Или это уже не важно?
Карлыгаш словно водой ледяной облили. Как она могла забыть? Как?
— Мадали, если позволишь, я останусь. У нас с тобой будет ребёнок, — сказала она и закрыла лицо руками. И тут же оказалась в крепких объятьях мужа.
— Прости, ласточке и дальше жить в неволе, теперь я никуда тебя не отпущу.
Карлыгаш прижалась к мужу, думая о своей судьбе, переменчивой, как ветер, и о своей любви, горькой, как полынь.
Глава 9. Новая причёска
Телефонный звонок резко вырвал из сна. Виктор потянул руку к тумбочке, взял сотовый.
— Нам нужно встретиться, поговорить. — Ритин голос заставил сердце сжаться от боли сожаления. «Эх, Ритка, Ритка», — подумал Виктор, вслух же произнёс:
— Нам не о чём разговаривать, — и нажал отбой.
Машинально глянул на время — десять утра. Удивился, обычно просыпался раньше. После завтрака отправился в мастерскую, заглушить всколыхнувшиеся чувства. Но на этот раз не получилось. Наверное, потому что работа не требовала особого внимания: подготовка камней к резке. Руки делали своё дело, а мысли унеслись в прошлое. Ведь именно прошлое являлось причиной завышенных требований, предъявляемых Виктором к избранницам…
Проблемы в семье возникли, когда Айслу исполнилось два года. Вернее, начались раньше, но Виктор их не замечал, ослеплённый любовью к жене-красавице и увлечённый заботой о маленькой дочери. Жена из декретного отпуска вышла рано, объяснив нежеланием терять хорошее место, трудилась она переводчиком в одной из фирм. Наняли няню, затем подошла очередь в детский сад. А потом жена стала задерживаться на работе.
Первой на это обратила внимание мама Виктора. В очередной раз позвонив и услышав, что снохи ещё нет, она заявила: «Смотри, Витя, не к добру такие вечёрки». Сын вспылил и даже нагрубил матери, обвинив в предвзятом отношении к снохе. Однако именно благодаря маминым словам состоявшийся вскоре разговор с женой не стал громом среди ясного неба. Она пришла оживлённая, с новой причёской. Виктор воскликнул: «Какая ты у меня красавица!» — и потянулся обнять. Жена отстранилась.
— Виктор, я ухожу от тебя. Я полюбила другого. Дай мне развод.
— Но почему? — спросил Виктор первое, что пришло на ум.
Жена, распаляясь, высказывала свои претензии. Припомнилось всё: и нелады со свекровью, и увлечение мужа яшмой, и его отказ ехать в столицу, и недостаточно денежная работа. Внезапно Виктор понял, она приняла решение, и ничто этого решения не изменит, ни просьбы, ни уговоры остаться. Откуда-то изнутри поднималась дикая первобытная ярость. Только собрав всю волю, Виктор смог эту ярость подавить и остаться внешне спокойным.
— Ты разрешишь мне видеться с дочерью? — Этот вопрос заставил жену замолчать. Весь запал куда-то делся, она замялась, видимо, подбирая слова.
— Понимаешь, мы уедем на работу во Францию. Будут проблемы с маленьким ребёнком. Я хочу, чтобы Айслу осталась с тобой.
— Ты и дочь бросаешь? Как ты можешь?!
Жену передёрнуло от этого вопроса.
— Мне не нужен чужой ребёнок.
— Чужой? — У Виктора дух перехватило от возмущения, жена же продолжила:
— Тебе не в чем меня упрекнуть, я заботилась, ухаживала, но я не обязана её любить! Я старалась, видит Бог, старалась! Но больше не могу! Достали косые взгляды прохожих, вопросы бесцеремонных бабок: «И в кого девочка такая смугленькая?». Всё достало! Ты куда? — спросила, увидев, что Виктор направился к входной двери. Он обернулся, сжимая кулаки.
— За Айслу в садик. Если ты ещё хоть слово скажешь, убью. — Жена отшатнулась, явно напуганная. — Уходи из нашей жизни…
— Папуль, трудишься? — Звонкий голос вернул в настоящее. — А я знаешь, что откопала? Раньше гору Полковник называли Яшмовые увалы. А ещё Аспидной горой. Хотя там путаница: то ли её, то ли Преображенскую, хотя какая разница: яшма и там, и там.
— Аспид, это, кажется, старое название змеи? — Виктор медленно выныривал из воспоминаний, изо всех сил стараясь вникнуть в слова дочери.
— Не-а, Аспидная от «яспис», «яшма» по латыни. Смешной ты, с яшмой работаешь, а такого не знаешь. Пап, можно я немного волосы подравняю, до плеч? Па, ну жарко же. Можно? — Тут взгляд Айслу упал на пластину яшмы, лежащую на столе, девочка восторженно ахнула, осторожно взяла камень в руки и воскликнула: — Какая прелесть! Это же всадница: вот лошадка, а вот девушка, косы развеваются по ветру. Красотища! А что это будет?
— Шкатулка, — пояснил Виктор, довольный такой реакцией.
Айслу опустила яшму на место и мечтательно произнесла:
— Вот бы на лошади, по степи… — девочка вздохнула и укоризненно добавила, обращаясь к отцу: — А кто-то мне не разрешает в конную школу поступить!
Виктор заходил по мастерской, видно было, что не в первый раз заводится разговор на эту тему.
— Дочь, лошадь — животное серьёзное. Это тебе не котёнок или щенок. И сбросить может, и лягнуть, и укусить, и затоптать копытами.
— Ты просто сам лошадей боишься!
— Не боюсь.
— Боишься!
— Не боюсь.
— Боишься, боишься, боишься!
— Ты, по-моему, подстригаться собиралась? Вот и иди! — неожиданно разозлился Виктор. Сколько раз давал зарок не покупаться на дочкины подначки и опять не удержался.
— Иду-иду, — смиренно произнесла Айслу, опустив вниз сверкающие озорством глаза. — А лавэ?
— Что ещё за воровской жаргон?
— Какой-то ты сегодня нудный, папка! Так, где деньги взять?
— В комоде в среднем ящике, можно подумать, не знаешь, иди, не мешай работать, — махнул рукой Виктор.
Выпроводив хихикающую дочь, вновь занялся камнями. Затем достал набросок будущей картины и разложил на столе. Принялся обдумывать детали. Айслу появилась часа через два.
— Ну и как? — спросила потерявшего дар речи отца.
— А… О… Э… Это называется «до плеч»? — с трудом обрёл способность говорить Виктор, не отрывая взгляда от новой причёски дочери.
Айслу обиженно фыркнула:
— Вот и Крошка Ру так же среагировал. Классная же стрижка!
Отец мрачно кивнул, стрижка действительно была стильной и модной: короткая, открывающая ухо с одной стороны, с косой чёлкой, переходящей в каре на другой.
— Косы твои жалко, — пояснил он. — Красивые… были.
Глава 10. Невеста
«Красивая коса у Матрёны. Ниже пояса, чуть не в руку толщиной. Почти как у моей Ласточки, только что — русая. Сама-то Матрёнка и выше, и в теле, а коса — да, похожа», — думал Егор, направляясь к церкви. Беловы, как и все православные обитатели крепости, к заутрене ходили нарядные и торжественные.
Глава семейства ушёл ещё до рассвета. Уговорил его священник как-то с певчими спеть. Согласился старый вояка. Не пропадать же голосу зычному командирскому. Раз спел, другой, а там и пристрастился. Всю душу в пение вкладывал. Как и во все дела, за какие брался. Ценил его за то священник, сам таким был. Проповеди воскресные и праздничные со всех деревень да станиц окрестных послушать сходились. А в этот раз речь пошла о Петре и Февронии, о любви верной, о семье крепкой. Бабы да девки украдкой глаза утирали, Егора и то проняло. Подумывать стал, и ему пора семьёй обзаводиться, раз уж по любви не вышло, любую подходящую девицу сосватать можно.
Выходили люди из церкви просветлённые. С утра тучки набегали, а тут солнышко выглянуло, на листьях заиграло, словно вместе со всеми радовалось. Заметил Егор, пока к дому шли, что парни и мужики молодые на Матрёну заглядываются. Казаки встречные приосаниваются. Сам пригляделся: хороша. Только разглядел наряд новый. Матрёна приотстала, подружек встретила. Егор спросил у приёмных родителей:
— А чего это наша Матрёна наряды меняет, прихорашивается?
Мать аж руками всплеснула:
— Егорша, да как иначе? Она же на выданье. Заневестилась.
Отец добавил:
— Матрёнка у нас девка видная, справная, думается, к зиме сваты пожалуют. А там, глядишь, на Красную горку и свадебку сыграем, — и, посчитав объясненье достаточным, обратился к жене: — Глашенька, дозволь сегодня винца испить.
— Да я и сама пригублю. Уж больно ладно батюшка-то говорил. А уж ты-то как пел, соколик мой! — отозвалась жена.
Егору не особо по нраву новость о сватовстве пришлась, а почему, сам не понял. Но вскоре он всё забыл за новым делом. Для церкви икону Николая Чудотворца взялся из яшмы мозаикой выкладывать. Поначалу разрывался между мастерской и хозяйством, да отец заявил:
— Урожай собран, сена вдоволь заготовлено, а со скотинкой сами управимся. Уж ежели напасть какая, работника наймём. Ты, сынок, от дела не отвлекайся, покуда готово не будет, яшма хуже бабы ревнивой. Сам ведь говорил.
Егор согласно кивнул, говорил. Давно мастер заметил: стоит чем другим заняться, отвлечься, как работа стопорится, при резке камень раскалывается и прочие неприятности. Зарок себе дал: не успокаиваться пока вещицу яшмовую до ума не доведёт. Слово мастера тоже крепко держал. К какому сроку пообещает, к такому и сделает. К зиме управился. В дар церкви преподнёс. Священник расчувствовался, благодарил, да благословлял мастера за такой подарок. Чуть не вся крепость перебывала в церкви за неделю, к иконушке новой свечи поставить. Иноверцы и те эту новость обсуждали. Их мулла Егору заказал шкатулку из яшмы для хранения Корана. Согласился мастер, платы предлагаемой не взял. Предупредил лишь:
— Весны дождусь, камень по размеру подходящий ещё найти нужно. А к осени будет шкатулка.
Зима выдалась снежная, с буранами. Как и обещал старик Белов, после Рождества появились сваты. Чуть не каждый день с начала недели приезжали на телегах, а кто и верхом. Всех старики встречали-привечали, да согласие давать не торопились. Матрёна от подобного внимания ещё больше расцвела. Егор старался при сватовстве не присутствовать. Сердился, скрывался в мастерской. К субботе не выдержал. Как очередные сваты уехали, вернулся в избу и, не раздеваясь, только шапку скинул, спросил:
— И кто на этот раз сватал?
— Тимоха Рябой, — ответила мать.
— Он же из казаков, — Егор удивлённо вскинул брови.
Матрёна осерчала:
— Пусть из казаков, а и я не мужичка! Как никак, папенька унтер офицер в отставке, герой, французского генерала в плен взял.
Ни слова не говоря, Егор развернулся и выскочил в сенцы, оставив домашних в недоумении. Вернулся вскоре, да не с пустыми руками. На стол выложил голову сахара, фунт чаю, два отреза ситца. Протянул по полушалку Матрёне и матушке, отцу же вручил новенький картуз, после чего заявил:
— И ещё свата принимайте. Зачем тебе, Матрёна, из дома отчего уходить? Захочешь — бери в мужья. Хоть я и не казак, да тоже кой-чего умею!
Матушка охнула, отец крякнул, а Матрёна зарделась вся и ответила:
— Согласна я. Давно тебя, Егорушка, прилюбила.
— Ну, что ж, раз ты, дочь, согласна, так тому и быть. А уж нам лучшего зятя и не надобно, — сказал, как припечатал отец.
Обвенчались на Красную горку. Не поскупился Яков Белов на свадьбу родной дочери и приёмного сына. Вся крепость гуляла.
Молодым постелили на сеновале.
— Не замёрзнете, тепло, да я там и тулупчик оставила, — шепнула мать счастливой невесте.
Утром старики поднялись чуть свет. Гости вернуться обещались. А тут и Матрёна в избу зашла.
— Дитятко, да что ж ты соскочила, и без тебя бы управились! — воскликнула мать.
— Да ладно, маменька. Вон и Егорша рано встал, в мастерскую отправился.
Мать с отцом на мгновение замерли. Затем старик негромко выругался, перекрестился со словами: «Прости, Господи, за сквернословие».
— Что это вы, папенька? — спросила Матрёна, зевая.
— Да руку ушиб, — соврал старик, скрывая досаду. Однако когда через час появились ряженые во главе с кумой, встретил их словами: — Долго спите. А наши-то молодые — птички ранние, давно на ногах. Все в работе, все в заботе. Не чета некоторым.
Его поддержала жена:
— Да ты, кумушка, не расстраивайся, сеновал до тебя не убирали, поёдём простыни смотреть.
Матрёна залилась стыдливым румянцем, вызвав одобрительное шушуканье гостей. Матушка повела всех к сеновалу. Смело повела. Не зря, как Матрёна появилась, сама туда сбегала. Мало ли, а вдруг молодые не сдержались до свадьбы, в одном ведь доме жили, бок о бок. На этот случай уж и курицу приглядела, чтоб рубить не жалко, — простыни кровью мазать. Не пригодилось. Да вот только не знала старуха, радоваться ли тому. «Не любит Егорша Матрёнку, — подумала, да себя же осадила: — Ничего, стерпится-слюбится».
Глава 11. Стерпится-слюбится
Слава мастера росла. Уже не только местные купцы, но и из Оренбурга и Самары приезжали, заказать чудесные картины, шкатулки, подсвечники, украшения из яшмы. А из Екатеринбурга промышленник сманивал Егора к себе на завод, златые горы обещал. Денежки в семье завелись, по меркам обитателей крепости не малые. Егор дом поставил кирпичный, двор в двор с родительским, старики переселяться не захотели, остались в старом, мастерскую новую, подручных нанял. Однако сам по-прежнему дневал и ночевал в мастерской.
Не забывал мастера и граф, каждый раз проезжая через Орскую крепость, заходил: чаще заказ сделать, а то и просто. С удовольствием общался со стариками, шутил с Матрёной. А в последний раз и вовсе в краску её вогнал. Сказал Егору:
— Ох, голубчик, и хороша у тебя жёнка. Будь я помоложе, ей Богу, увёл бы!
Матрёна, родившая к тому времени двоих сыновей, вошла в женскую пору. Красивая, статная, да вот куда-то подевались её смешливость и задор, всё чаще грустила и печалилась. Изо всех сил старалась скрыть, что не очень-то счастлива в супружестве, да шила в мешке не утаишь. Как-то вышла она из лабаза, а мимо отряд казаков ехал. Один казак приотстал, спешился, подошёл, ведя коня в поводу.
— Доброго здоровьица, Матрёна Яковлевна, — сказал.
— И тебе не хворать, Тимоша, — поприветствовала Матрёна одного из своих незадачливых женихов.
— Слыхала, нашу крепость хотят сделать станицей Оренбургского казачьего войска?
— Папенька сказывал, — кивнула женщина.
Поделиться книгой: