Жизнь — жестянка (СИ)

— Вот так просто. Предвосхищая дальнейшие расспросы, говорю сразу — что это за ключ, не знаю. Он был зажат в кулаке у того мужика, которого подстрелили в Порше, а потом добили в больнице. Он мне его вроде как передал, но говорить не мог — только хрипел…

Замолкаю, сглатывая. Перед глазами серые глаза на залитом кровью лице, в ушах — хрип вместо нормальной человеческой речи. Так могло бы хрипеть большое, пока еще сильное, но смертельно раненое животное… Прокашливаюсь.

— Так что только ключ и больше ничего.

Коршунов:

— И все это время он просто висел у тебя на связке домашних ключей?!

Пожимаю плечами, отводя глаза. Смотреть на него тошно. Столько презрения и откровенной, ничем не замутненной злости у него на лице.

— Ну ты и…

Коротко размахивается и бьет меня в живот. Растерянный Стрельников пытается Коршунова перехватить, но не успевает… Господи, как это оказывается больно, когда кулаком прямо поддых!.. Больно и страшно. Потому, что хочешь вдохнуть и не можешь. Ну никак не можешь! А они просто стоят рядом и смотрят, как я корчусь и ловлю ртом неподатливый воздух. И Стрельников продолжает придерживать Коршунова за плечо, чтобы тот еще раз меня не ударил… А у того глаза бешеные и руки дрожат…

* * *

Выпускают меня только через неделю. В один прекрасный момент молчаливый и хмурый Коршунов просто отпирает дверь и уходит, оставив ее нараспашку. Ни угроз, не обещаний. Все всё прекрасно понимают. Я молчу — и он ничего не предпринимает. Я начинаю болтать — и тут же получаю по заслугам. Причем ему для этого даже ходить далеко не надо будет. Соседи, черт бы его подрал!

Вылезаю на белый свет и только тогда понимаю, что все это время просидела в подвале собственного дома. В дальней кладовке, в которой не бывала по-моему ни разу с того момента, как закончилось строительство. Изящненько, ничего не скажешь…

Больше всех моему возвращению в мир живых радуется мой продюсер. И тут же начинает требовать сценарий, который пока что так и не написан. Еще очень рады мужики из сервиса, в котором зависла моя машина. Она уже несколько дней как готова, а я куда-то пропала.

Больше радоваться некому…

Друзья давно привыкли, что я объявляюсь на их горизонте весьма эпизодически, зато могу неделями просто не брать трубку при включенном телефоне. Так что они меня и не теряли. А бабушка в отъезде. Вернется только через четыре дня тогда и позвонит.

Собаку что ли завести? Буду с ней гулять… И она никогда меня не бросит и не предаст… И в живот кулаком не ударит…

Сижу дома. Забрала только машину из сервиса — вот и все. Видеть никого не хочу. Покопалась в И-нете. Хотелось знать, что же произошло в большом мире за время моего вынужденного отсутствия. Кое-что нарыла. Во-первых, сообщение об аварии на «бетонке». Тут все, как Коршунов и планировал — сумасшедшие лихачи не справились с управлением и вылетели на встречку прямо под грузовик. Об участии в аварии шального Порше со мной за рулем — ни слова.

Во-вторых, натыкаюсь на статью, в которой рассказывается о крупной антитеррористической операции, в ходе которой погибло несколько боевиков. Первоначально удивляет, что проводилась она не на Кавказе, а в Москве. А потом вижу кое-что, что объясняет мне очень многое. В том числе и о тех людях, с которыми я невольно связалась — о Коршуне и Стрелке. Дело в том, что к статье прилагаются до дрожи реалистичные фотографии, которые плохо знакомые с нормами морали журналисты ничтоже сумняшеся выложили на всеобщее обозрение. На одной из них как раз и запечатлен труп того самого мужика, который стрелял в сероглазого Стрельникова. Стало быть этот вопрос закрыт…

* * *

Через пару дней на дорожке, которая ведет в порогу моего дома, прямо у калитки нахожу здоровенный букет цветов, а в нем карточку с одним единственным словом: «Извини».

Почему-то сразу решаю, что это Коршунов, который как и я до сих пор переживает тот факт, что сгоряча ударил меня. Сердце радостно подпрыгивает. Беру ручку, быстро пишу ниже: «Извинения приняты». Перебегаю улицу и сую кусочек картона в щель между досками его калитки.

Реакция есть, но совсем не такая, как я, дура наивная, ждала. Следующим утром нахожу ту же карточку торчащей уже в моей калитке. С короткой угловатой припиской: «Не по адресу». Значит не он… Делаю вид, что факт этот меня совсем не задевает. Вот только врать самой себе — занятие бесперспективное…

Но если это не Коршун, кто же тогда передо мной надумал извиняться? Собственно вариант остается только один — Егор Стрельников. Стрелок… Позвонить узнать? Вот только позвонить я никогда не решусь. Не дружу я с телефоном. Редкая у нас с этим достижением технической мысли антипатия. Проще подъехать. Тем более знаю куда. И даже блондинку и ее выдающийся бюст тревожить не стану. Сразу в к задней двери можно подойти. Подкараулю, увижу, что он в это свое турагентство вошел, зайду в проулок и постучу. Такой вот чудо-план…

Как ни странно он довольно быстро приносит свои плоды — хороша б я была, если бы Стрельников на работе неделю не появлялся! Но нет — слава богу, вот он. Вижу, как он паркуется на огороженное специальными съемными столбиками (видимо именно для него) место и входит в свое агентство. Заставляю себя немного подождать — ведь нужно же ему какое-то время, чтобы поговорить со своей блондинкой, дойти до кабинета…

Все, пора. Запираю свою машину, удачно припаркованную на другой стороне улицы, но как раз напротив щели между домами, в которую выходит Стрельниковская задняя дверь. Начинаю неуверенно топтаться, прицеливаясь, чтобы половчее перебежать дорогу. Пока не получается. Стою. И вдруг вижу, как Егор Степанович Стрельников собственной персоной появляется в проулке, поводит вокруг себя глазами и деловито следует куда-то в сторону от проезжей части.

Эт-то что еще такое?

Наконец машины останавливаются на светофор и мне удается перебраться на ту сторону. Не раздумывая ныряю в проулок — следом за Стрелком. А что мне еще остается? Во-первых, любопытно узнать, что это он такое затеял, а во-вторых, следующий раз могу и не решиться, чтобы приехать поговорить.

Когда добираюсь до конца проулка, то обнаруживаю, что впереди тупик, а Стрельникова и след простыл. Вот те на! Куда ж он мог?.. Ведь не Гарри Поттер, чтобы через магические стены ходить. Да и плащ-невидимку ему вроде бы взять негде.

У низкого строения, которое замыкает собой проулок, свалена куча ящиков и стоит помойный бак, аккуратно прикрытый крышкой, а не раззявленный как обычно. Выглядит это… не по-московски. Странно. Чем черт не шутит? Лезу сначала на ящики, потом на бак. Так и есть. Отсюда легко можно попасть на крышу. Перебираюсь, иду вперед и понимаю, что если спрыгну, то окажусь в гаражах. Стоят они где-то стена к стене, где-то между ними имеются узкие проходы. Очень удобно, если ты хочешь, чтобы все думали, что ты сидишь себе тихонько в офисе, а тебе до зарезу надо куда-то по-тихому отлучиться.

Немного поколебавшись — высоко, зараза! — спрыгиваю… И тут же оказываюсь в чьих-то объятиях. Мужик, который меня так ловко прихватил, огромен. И силен. Я понимаю это после первой же попытки выдраться из его захвата. Кричать я тоже не могу — его лапища закрывает мне большую часть лица вместе со ртом и носом.

Из-за соседнего гаража появляется Стрельников с нехорошим выраженьем на лице. И столбенеет. Словно не меня, а Медузу Горгону увидел. Мужик за моей спиной тоже видит его реакцию.

— Ты ее что ль знаешь?

Стрельников кивает.

— Отпустить? — это тот, что сзади.

Все еще лишенный дара речи Стрельников кивает опять. Капкан из рук неизвестного разжимается. Тут же отпрыгиваю в сторону. Теперь могу получше рассмотреть того, кто меня поймал. Если бы я не была в столь плачевном моральном состоянии, обязательно бы влюбилась не сходя с места. Мечта! Плечи, руки… Глаза веселые и кажется даже умные.

— Чему обязан?

Это Стрельников. Вежливый. Наверно от изумления. Пожимаю плечами.

— Цветам и записке.

Дергает уголком рта.

— Так это ты из-за них за мной по крышам лазаешь? Интересно, что было бы, если б я тебе еще и колечко с камушком каким-нибудь подарил?

— Ну так не подарил же!

Взводит очи к небесам. Картинно вздыхает. Мужик, которого мне никто так и не потрудился представить, тихо посмеивается. Я решаюсь.

— Я… Мне ничего не надо. Просто… Просто скажи — почему? Почему он меня тогда ударил? Я же ничего…

Сначала думаю, что не ответит. Но потом Егор все-таки начинает говорить.

— Сорвался он на тебя просто. Крайней ты оказалась. Тот парень-то нам всем друг был. Настоящий. Понимаешь? Коршун с ним воевал вместе. Через такое прошли… А тут это. А главное нас никого рядом тогда не было. Дела кое-какие разруливали довольно далеко от столицы… Если бы ты в игры свои идиотские играть не принялась, а ключик сразу ментам отдала, Андрюха, может, был бы жив. Раз ключ уже у ментов — какой резон его добивать? По крайней мере, Коршун именно так думает.

— Но я ведь… Я не играла ни во что, пойми! Я просто не знала, что мне делать. Что я — агент 007? Я никогда в жизни ни с чем таким не сталкивалась. Одно знала точно — нет ничего глупее отдавать ключ, из-за которого парень погиб, в полицию. Была уверена, что те или потеряют его, или просто засунут в вещдоки и забудут… Я… Я не хотела. Я просто не знала. И страшно очень было. Все ждала, что ко мне явятся и прихлопнут как муху.

Стрельников морщится, но по крайней мере слушает. Дожидается пока я закончу, а потом берет под локоток и традиционно направляет в сторону от себя. Получается, что в одну из щелей, что ведут из гаражей на волю.

— Высказалась? Полегчало? Ну и дуй отсюда.

Я почти не сопротивляюсь. Ну почти…

— Ты ему передашь мои извинения?

— Нет. Хочешь — иди и убеждай его в своей невиновности сама.

Сама! Все-то я бедная одна да сама…

Стрельников опять подпихивает меня в спину, побуждая шевелить ногами. Но я опять упираюсь. С моим пространственным кретинизмом я в дворах старой Москвы как пить дать заблужусь. Не хочу я туда!

— Ну что еще? — в голосе Стрелка хорошо сыгранная мука.

— А вы не могли бы меня подсадить обратно?

— Куда, блин? — на сей раз не играет. Страдание вполне искреннее.

Киваю на крышу гаража, с которой только что спрыгнула.

— У меня машина там…

Переглядываются с тем мужиком. Взгляды соответственные. Разве только пальцем у виска не вертят. Наконец здоровяк пожимает своими пудовыми плечищами, подхватывает меня и как пушинку закидывает на крышу.

— Так годится? — смотрит снизу вверх, улыбается.

Все-таки он мне нравится. Не то, что Стрельников, хамло этакое. А вот и он:

— И прекрати шляться да воду мутить. Или в самом деле жить надоело?

Надоело! Еще как надоело. По крайней мере так, как я живу. Все-таки надо что-то менять. Заведу собаку, начну опять ходить в бассейн и… И… на выставки какие-нибудь что ли? А зимой буду кататься на лыжах. Там обязательно с кем-нибудь познакомлюсь, он в меня влюбится, женится, и я рожу ему кучу детей. Чтобы уже больше никогда не чувствовать себя такой одинокой и никому не нужной. Чем не план? Просто отличный.

Поднимаюсь на ноги, отряхиваю джинсы, поворачиваюсь… И вдруг вижу чудную картину: какой-то тип быстро присаживается на корточки между моей машиной и той, что стоит перед ней — мне его как раз отлично видно с этой никем не запланированной верхней точки. Рука его при этом проскальзывает под днище моей тачки и на мгновение задерживается там. Затем тип старательно подтягивает шнурок на ботинке, ловко перебегает дорогу и скрывается из моего поля зрения за углом Стрельниковской конторы.

И вот что теперь мне делать? В полицию звонить? Так может он там просто надоевшую жвачку прилепил. Неуверенно оборачиваюсь на оставшуюся позади парочку. Смотрят выжидательно. На лицах — истончившееся долготерпение. Может у Стрельникова в конторе есть фонарик, и мы посмотрим?.. Только посмотрим, а потом я, ежели что, сама же позвоню куда следует… Ох и начнет же он сейчас орать!..

— Егор… Тут такое дело… Там какой-то мужик…

Я начинаю мямлить, и он прогнозируемо звереет.

— Что, справить малую нужду зашел? Твою тонкую натуру это шокирует? Ну так не хрен по помойкам лазить!

— Да нет. Я у тебя просто фонарик попросить хотела.

— Какой на фиг фонарик?!! У тебя крыша что ли окончательно поехала?!!

Так и не представленный мне мужик с живейшим интересом наблюдает за нашей беседой. Ухмылка на его физиономии так меня злит, что я внезапно перестаю мямлить, и тоже начинаю орать.

— Пока нет! На месте крыша! А вот под днищем моей машины теперь какая-то дрянь, которую только что, прямо на моих глазах прилепил какой-то хмырь.

Повисает нехорошая тишина.

— Ты… Ты там не врешь?

Отчаянно трясу головой. Переставший улыбаться здоровяк одним слитным стремительным движением возносит свое крупное тело на крышу гаража рядом со мной.

— Где она?

Показываю ему свою машину. Объясняю.

— Стой тут.

Стою. Он спрыгивает вниз, не пользуясь никакими ящиками. Зачем они ему, когда он вон какой! Вижу как он быстро идет по проулку, ловко лавируя между машинами пересекает улицу и, не обращая никакого внимания на прохожих, ложится прямо на асфальт. При этом голова его ныряет под днище моей машины…

Когда он выбирается наружу, у него в руках я вижу, как мне поначалу кажется издалека, кусок халвы, которая почему-то продается под названием «ойло». Но по тому, как он с ним обращается, понимаю — это не халва. Растерянно смотрю вниз, на Стрельникова. На крышу он взбирается совсем не так красиво и ловко, как его приятель, но результат тот же — Стрелок уже рядом, а потом спрыгивает обратно в проулок и идет навстречу тому мужику с халвой в руках.

— Твою мать!!!

Это Стрельников, и голос у него почему-то сиплый и звучит на октаву ниже обычного. Я торопливо лезу по ящикам следом за ним. С близкого расстояния та штука, которую здоровяк снял с днища моей машины, выглядит все-таки не как халва, а как здоровый кусок сероватого пластилина. Мужик демонстрирует Стрельникову сначала его, а потом какую-то трубочку, которую, судя по дырке в пластилине, он недавно вытащил из него.

— Твою-то мать… — почти что шепотом повторяет Егор.

Мужик с отвращением осматривает свою добычу и кивает:

— Вот и я про то же…

* * *

На этот раз на место происшествия прибывает не только полиция, но и крепкие ребята в черном, на спинах которых четыре четких буквы — СОБР. Уже знаю почему. Здоровенный приятель Стрельникова на поверку оказывается офицером спецназа как раз из СОБРа. Чуть позже появляются и другие «люди в черном», но уже в штатском. Еще бы — чудом предотвращен взрыв в самом центре города! К моменту их приезда Стрельников уже проводит со мной подготовительную беседу. А потому я на допросах по большей части молчу как партизан в гестапо.

Охотно рассказываю только о том, что пришла в турагентство за путевкой, беседовала с владельцем — господином Стрельниковым, который проявил к моей проблеме живейший интерес. На это и полицейские, и фсбешники реагируют одинаково — понимающе ухмыляясь косятся сначала на мои ноги, а потом переводят взгляд на грудь: мол мы бы к вашей проблеме при таких-то обстоятельствах тоже отнеслись с огромнейшим пониманием. Идиоты! Но что делать? Дальше сообщаю, что по завершении беседы хозяин кабинета предложил мне покинуть его контору через заднюю дверь. Я вышла и тут же увидела человека, который что-то прилепил к днищу моей машины. Все.

Человека я описала, но более ничего полезного рассказать оказалась не в состоянии — Стрельников и его приятель категорически запретили мне хоть как-то упоминать мои недавние приключения и историю с сероглазым парнем в Порше. Сами додумаются и увяжут — тогда и кумекать, мол, и будем. А нет — так и слава богу.

Меня терзают еще какое-то время, а потом отпускают, напоследок сообщив, что мне чертовки повезло. Причем повезло дважды. Первый раз, когда я успела увидеть, как мне подсовывают взрывчатку. И второй раз, когда рядом со мной в такой кошмарный момент оказался цельный майор и спец по борьбе с оргпреступностью во всех ее проявлениях. «Это просто чудо, что Кондратьев в это время мимо шел…» Да уж конечно, мимо…

* * *

Еду на дачу, но даже не успеваю толком загнать машину в гараж, как рядом со мной вырастает фигура Коршунова. Он мрачен и недвусмысленно дает мне понять, что идти мне следует не к себе, а через улицу в дом напротив — то есть в его тихую обитель. Еще пару недель назад много бы отдала, чтобы он пригласил меня к себе в гости, но теперь изменилось слишком многое.

Начинаю бузить и упираться, почему-то совершенно уверенная, что пластид под днищем моей машины появился не без его участия. О чем и сообщаю этому охочему до рукоприкладства типу в доходчивой форме. От таких моих слов он опять звереет. Но я его не боюсь — собственное раздражение и злость оказываются сильнее страха. Тем не менее наш неравный бой все равно для меня кончается плохо. Коршунов буквально волоком переправляет за порог своего дома. Я визжу и брыкаюсь. Прекращаю только после того, как обнаруживаю в гостиной у камина мирно беседующих Стрельникова и моего нового знакомца — майора Кондратьева.

Оба смотрят на меня с высокомерным удивлением, как два аристократа на капризного ребенка «из простых», с которым не могут справиться его убогие родители. Мне становится стыдно. Стряхиваю с себя руки Коршунова и злобно топая прохожу к свободному креслу.

— Эта та самая девица, которая Андрюху в последний путь проводила?

Это Кондратьев. Интересуется…

И тут я не выдерживаю и начинаю реветь. От того, что жизнь — дерьмо. От страха. От того, что до сих пор не могу забыть того сероглазого, которого оказывается звали Андрей и его такую глупую и страшную смерть…

— Я не понял, это что запоздалая истерика?

Опять Кондратьев. Коршунов и Стрельников молчат. Только после того как мой трубный рев плавно перетекает в редкие всхлипывания больше всего похожие на икоту, я вижу перед собой руку, которая держит стакан с водой. Коршунов. А думала Стрельников. Опять ошиблась. Черт их разберет…

Как только я успокаиваюсь, все трое берут меня в оборот. В отличие от моих друзей, эти меня совершенно не жалеют. И это мне… Да, черт побери! Это мне нравится! Я так устала быть белой вороной, отличной от всех, и вызывающей в первую очередь желание защитить, утешить и пригладить разлохматившиеся перышки, что теперь сам факт, что мне не дают спуску как равной по силе, приносит… ну не удовольствие, конечно, но удовлетворение так точно.

Вопросы из них сыплются как из рога изобилия. Не трудно понять, что все они уверены: история со взрывчаткой — есть продолжение истории с ключом. А из этого следуют два вывода. Первый: я рассказала им про те дела не все. И второй: они сами что-то или вернее кого-то тогда упустили. Били-били и не добили… И этот кто-то теперь хочет добить меня. Просто потому, что я что-то там такое знаю.