Набери мой номер ночью (СИ)

Я улыбнулась и моментально сосредоточилась на своих навыках:

— О да. Платье на мне помято, на чулке поползла стрелка, а я так хотела выглядеть хорошо на первом свидании. Внутри все пылает. Ты мне сразу понравился, но я не ожидала, что ты окажешься таким страстным голодным зверем. Я разморенная и немного испуганная…

— Ну нет, не бойся. Руки сюда давай, я стяну их. Безынициативность и беззащитность — этого пока хватит, я потом научу остальному. А, кстати, ты девственница!

— После двух раз? — заметила я, хотя лучше бы промолчала.

Кир не выдержал и расхохотался, окончательно разбивая возникшее между нами сексуальное напряжение:

— Это полный пиздец, но да. Не знаю… Не похоже, что она соврала — ведь действительно ото всех шарахается. Я-то считал, что свихнусь от ревности, когда про ее любовника думал. Но так оказалось еще хуже — у меня планка падает, как представлю, что я стану для нее первым. Буду только я и никого к ней больше не подпущу. Но в этот первый раз самому бы не свихнуться. Эта мысль меня и доконает. С девственницами надо быть нежным, а я на таком взводе, что у меня башню в клочья рвет. Выжила бы. Самому бы потом в дурке не очнуться, восторженно пускающим пузыри.

— Говоришь так, будто на сто процентов уверен, что будешь с ней спать, — мой голос стал вкрадчивым.

— А-а-а, — простонал болезненно. — И ты туда же! Все, Галь, я пойду лучше в ледяной душ. Я из него уже вообще почти не вылезаю.

Я даже на время забыла о головной боли, пока не захлюпала носом и не вспомнила, что я тут лежу температурящей тряпкой. Есть в Кирилле странное умение оставаться впечатляюще сильным, даже когда откровенно признается в слабости. Его сдвиг на моей мнимой девственности не удивил — такие, наверное, всегда собственники. И, если уж быть до конца честной, то мне доставляли удовольствие подобные разговоры, как будто развернулось исконно женское, совсем по-звериному дикое, желание нравиться лучшему из самцов. Не зря же вдруг стало немного одиноко хлюпать носом в опустевшей без его голоса комнате.

Глава 8

В понедельник температура поднялась до тридцати девяти. Пришлось звонить Василине Ивановне и сообщать, что ухожу на больничный. Потом Юрке — с объяснением, что блокируюсь не по прихоти. Врача вызвала на дом.

Во вторник вечером приехала Ольга. Она привезла продукты и еще лекарств. Хотя я на антибиотиках чувствовала себя уже не так плохо. Пока гостья выгружала из пакета хлеб, молоко, фрукты и какие-то булки, я смогла выстоять, подпирая болезным тельцем дверной косяк.

— Спасибо, Оль, — прохрипела искренне. — Ты настоящий друг.

— При чем тут дружба? — лучезарно улыбнулась она. — Меня Юрка прислал — удостовериться, что ты лежишь трупом. Давай-ка сфотаю и ему отошлю, чтобы вопросы отпали.

И продукты он ее попросил привезти? Как же. В этом вся Ольга и есть: всегда отстраненная и немного высокомерная, но первая приходящая на помощь в случае нужды. Притом не терпящая, чтобы это кто-то вслух заметил. Нельзя! Она же циничная стерва. Хотя наш с ней общий бизнес из каждой со временем делает хладнокровную циничную стерву.

Она щелкнула меня на смартфон последней модели, я даже попыталась изобразить улыбку для нашего юркого начальника. А то с него станется и самому приехать, и еще кого подослать при подозрениях об отлынивании. Я подумала, что именно с Ольгой должна поделиться своей небольшой проблемой: офисный босс оказался главным клиентом и в метре от того, чтобы меня вычислить. Но подруга опередила мою реплику, направляясь к двери:

— Лечись, Маш. И звони, если что. С тобой поторчать не могу — если еще и я заражусь, то Юрка от ужаса вены начнет резать. Нам — не себе, конечно.

Я и не думала ее силой задерживать, потом как-нибудь поговорим.

Никогда я не открыла бы дверь кому-то без предварительного звонка. Да хотя бы потому, что никто ко мне без звонка заявиться не может. Но в этот раз даже не подумала о подвохе — решила, что Ольга за чем-то вернулась. Или Юрке моя предыдущая фотография не показалась убедительной. Потому и распахнула дверь после короткого звонка, даже в глазок не глянув.

Он стоял передо мной. Как и я стояла перед ним — больная, в румянец окрашен только нос и щеки пятнами, в старой мятой пижаме не первой свежести, которая была моей спутницей несколько простудных дней: в поте и в жаре, в болезни и без здравия, как говорится.

Кирилл Алексеевич подался вперед, словно предупреждая захлопывание двери перед его носом. Я и не пыталась захлопнуть — я просто смотрела и соображала. Он начал первым, будто экономический отчет аудиторам выкладывал:

— Вечер добрый, Мария. В отделе кадров взял ваш адрес. Был почти уверен, что вы живете одна. Приехал узнать, вдруг вам нужна помощь.

Я отступила спонтанно — со следующим его шагом. И так вышло, что этого шага хватило, чтобы он оказался уже целиком в моей прихожей.

— Про это и по телефону можно было спросить, — прогундосила растерянно.

— Да? Не сообразил, — отозвался почти издевательски и начал осматриваться.

Нашел повод ко мне заявиться? Или распереживался всерьез, как я тут в одиночестве выживаю? И то, и другое лишь подтверждало мысль, что держался он в стороне только до поры до времени. Я почти до подбородка натянула растянутую футболку и сказала:

— Спасибо за заботу, Кирилл Алексеевич. Но у меня куча родни и друзей вокруг. Посмотрите — продукты привезли. Ни на минуту меня не оставляют. Почти.

Я уже понимала, что он так просто не уйдет. Даже легко представилось, как Кирилл сначала сдерживается, узнав о моем больничном, отговаривает себя целых два дня, а потом решается и едет. И раз уж приехал, то хочет хоть что-нибудь обо мне выведать. Короткий взгляд на разобранную постель, на тумбу с кучей таблеток, на выключенный телефон возле подушки. Кстати, а если он звонил от имени Кира, то догадается — мы с Евой исчезли с радаров одновременно. Меня от паники озноб прошиб, и температура, похоже, падать начала. Но сам он говорил ровно, не выдавая никаких эмоций и уж тем более — понимания:

— Я не знал, что нужно купить. Скажите — я схожу до магазина.

— Всё есть, — и повторила с нажимом: — Спасибо за заботу, Кирилл Алексеевич. Но я только что проводила гостей и теперь очень устала. Мне нужно поспать.

— Спите, — разрешил милостиво. — Я просто посижу здесь, помою посуду или еще чем помогу. Не смотрите так, Мария. То же самое я сделал бы для любого своего сотрудника — думаю, мое отношение к кадровой политике ни для кого не секрет.

Не секрет, он держится за каждого. Но здесь не поэтому и уж явно не рвется проведывать весь штат по списку в период эпидемии гриппа. По темным внимательным глазам вижу, которые он направляет то на меня, то снова на помещение с царящим там бардаком. И уже явно отметил, что квартира хороша, пусть и арендованная. Да, точно, долго уговаривал себя, но и трех дней не продержался без такого «ценного сотрудника» в офисе, а теперь сорвался — даже при условии, что никакой стоящей причины придумать не мог. При условии, что я посчитаю его идиотом. Слабым передо мной в этой невозможности остаться в стороне. Однако сила его в том, что он вообще не стесняется своих слабостей.

Я все-таки зашагала к кровати и села на край. Хотя бы для того, чтобы не тратить лишние силы и лучше соображать. И как-то получилось:

— Я и не подумала, что вы меня выделяете, Кирилл Алексеевич. И очень благодарна. Но помните, я про своего мужчину рассказывала?

— Ага. Моя проблема — я очень многое помню. И что? Вы боитесь, что если я помою вашу посуду, то вы перестанете быть девственницей?

— Нет! Просто он может прийти в любой момент! Проведать. Да я как раз и жду его прихода! Вы — самый замечательный директор, но никому ваше присутствие здесь не объяснишь.

— Врете.

— С чего вдруг?

— Во-первых, потому что вы постоянно врете. А во-вторых, вы никогда не ждали бы его в таком виде. Даже если бы в обморок падали по пути к шкафу, все равно бы переоделись.

— Нормальный у меня вид, — буркнула я. Хотя по логике он очень верно заметил. Потому и сменила тактику: — Кирилл Алексеевич, мне действительно нужно поспать. И ваше присутствие здесь меня очень смущает. Я имею право хотя бы смущаться от такого вторжения?

— Нет, — отрезал слишком однозначно. И тут же добавил спокойнее: — Нечего стесняться. Вы же не думаете, что я так впечатлен этими слезящимися глазами и запахом пота с двух метров? Если вы хотите отпугнуть любого мужчину, то именно в таком виде перед ним и предстаньте.

Вот прямо сейчас и разонравлюсь? Потому что запахом сношу с ног? Я эту мысль даже до конца в голове прокрутить не успела, как он уже оказался рядом, полностью опровергая свои же слова. Надавил мягко на плечи, укладывая и блуждая по пижаме взглядом. О, нет. Он сорвался сюда, а здесь уже сорвался окончательно. Я почти послушно улеглась и позволила накрыть себя одеялом. Но этого ему было мало — ему теперь всего мало. Он даже не отстранялся, упершись одной рукой в кровать, а второй продолжая меня закутывать.

— Может, все-таки в душ? Сколько сейчас температура? — он почти неосознанно приближался к моему лицу с чуть мутнеющим взглядом, а потом резко отстранялся, словно сам себя одергивал. — Мария, какие антибиотики принимаете? Вам же прописали?

Я не отвечала — эти вопросы и не задавались для того, чтобы на них отвечать. Он просто говорил и говорил, чтобы каким-то образом оправдать свое поведение.

— Заразитесь, — выдала я последний аргумент, но и сама уже плыла от его странных движений — то медленных ко мне, то быстрых от меня.

— Заражусь.

И вдруг он почти навис сверху, рассматривая мои губы. Хотя все еще держался за остатки разума:

— Мария, я… а может, обтереть тело? Станет легче. Если водкой. Сходить за водкой?

Ну да. Погорячилась я с «остатками разума». У него самого взгляд уже стал больным — наверное, в голове он меня уже раздел и обтирал. Водкой, да. Или языком.

— Кирилл Алексеевич, и это снова не домогательства?

— Нет, конечно. Я просто полностью отдаюсь работе. Вы мне не нравитесь, не придумывайте. Я в прошлом месяце Игната так же навещал. И эту… как ее… Ирину Вадимовну. Трижды. Водкой обтирал, да. Показать как?

Снова шутит. Но я, потеряв все силы, просто закрыла глаза. И сразу почувствовала, что он отстранился. Похоже, сон — единственное место, куда я могу сбежать. А через несколько минут и притворяться нужды не осталось, я срывалась в дремоту.

Из глубокого сна меня выдернули прикосновения — губами ко лбу. Проверяет температуру? Я вида не подала, что проснулась и почувствовала. Но он будто и не собирался будить, уж очень осторожно потрогал. Но через несколько секунд новое касание — кончиком носа к виску, застыл надолго, позволяя мне слышать каждый размеренный вдох и выдох, затем скользнул вниз по щеке. И вновь замер, уже не отстраняясь. Казалось, что я ощущаю толчки пульса через толстое одеяло. Только эта почти иллюзорная пульсация и выдавала, что он в сантиметре от моей кожи, но дыхания теперь не слышно. А затем резкий выдох — и его губы касаются моих. Сначала едва уловимым мазком, короткий стон и снова, но уже целуя по-настоящему.

Губы жесткие, язык открывает податливый рот и достигает моего. На фоне температуры мне это касание кажется прохладным. Дыхание сбивается, теперь я уже не могу притворяться спящей. Но этот поцелуй не остановить. Я уже полностью прижата тяжелым телом, а он возбуждается от того, что целует меня. Сильно, с каждой секундой все мощнее. Отрывается и со стоном снова погружается в мой рот. Распахиваю глаза и вижу, что он тоже смотрит. Кир замирает почти на две секунды — смотрит прямо, без капли сожаления о том, что творит. И снова скользит взглядом на губы, держаться уже не может или не хочет, вновь наклоняясь и возвращаясь к бешенной ласке языком. Сильные руки еще сильнее сжимают тело, обездвиженное одеялом.

Я завожусь только от того, что он заражает меня своей голодной похотью. Почти не отвечаю, но у меня и нет возможности. Зато чуть выгибаюсь то ли от нехватки пространства и воздуха, то ли от того, что это отсутствие свободы выбора распаляет не слабее гриппа, а внизу нарастает томление.

— Мария, Маш… — он с говорит с трудом. — Можно?

Я поняла смысл вопроса, только когда его рука занырнула под одеяло, направляясь вниз: вскользь по груди, останавливается внизу живота. Что можно? Прикоснуться ко мне там? Доставить удовольствие? О, он хочет — он сейчас готов быть со мной самым нежным, лишь бы не оттолкнула. Но я буквально силой вырываю себя из тумана:

— Нет! Не трогайте меня!

Этот крик его отрезвил, Кир резко сел и отвернулся. Зажал голову руками, склонившись к коленям. Заговорил не сразу:

— Маш, я кое-что скажу. Знаю, что не имею права, но скажу. Ты мне очень нравишься. Никакие истории про любимого мужчину я слышать не хочу. И не стану. Просто знай, что я теперь буду всегда где-то поблизости. И если вдруг захочешь, то я буду с тобой бесконечно терпеливым.

— А мое мнение, значит, ничего не решает?

— Решает. Только поэтому я сейчас остановился.

Он встал и быстро вышел из квартиры, хлопнув дверью. Я еще долго приходила в себя, трогала припухшие губы и не могла понять, что именно произошло. Итак, сорвался. Итак, признался. И даже готов изображать нежность и покорность, лишь бы я не догадалась, чего он хочет на самом деле. Но таким макаром его надолго не хватит. Уже не хватает — не догадалась бы только та девушка, которая знает его хуже.

Я спешно рванула к телефону и включила. Выдохнула облегченно — пропущенных от Кира за это время не было. Но он может позвонить. А я отвечу, чтобы он не свел меня и меня в одного человека.

Через два часа температура упала до тридцати семи, что сразу очистило голову и запустило дополнительные мысли.

Как же он целует… Меня от одного воспоминания всю перекручивает. Потрясла головой. Да нет же! Он меня почти изнасиловал своим языком! Мне понравилось бы, если бы я на подобное соглашалась. Я болею! Я и так не способна сопротивляться, но меня еще и практически связали, чтобы целовать как и сколько вздумается! На такое я точно согласия не давала. Плохо он целует, плохо! Умеет только свое «бандаж-дисциплина». Вот если бы он сначала спросил моего разрешения и оставил свободными руки, тогда я, вероятно, могла бы признать, что он за первые две минуты стер из моей памяти всех, с кем я целовалась раньше. Но он не спросил! Да, точно, это было поцелуйное изнасилование.

Звонку поздно ночью я даже не удивилась:

— Галь, я… всё, закончился. Дошел до точки.

— Ты пьян, Кир? — догадался по странному голосу.

— Да.

— Есть повод?

— Еще какой… Я сегодня сам себя изнасиловал. Представляешь? Сам себя… Просто взял и своими же руками себя на ее глазах выпотрошил, себе же хребет переломил и вышвырнул в окно… Знаешь… я ведь не был таким… я всегда умел ждать хоть до бесконечности…

Поразилась, что мы с ним использовали одну и ту же формулировку про изнасилование для описания противоположных взглядов.

— Не представляю. Расскажешь?

— У меня больше нет ни ее, ни себя, потому что я не сумел удержаться. Я больше не буду тебе звонить, Галь. Этого больше недостаточно.

— Как хочешь, — но мой ответ прозвучал уже в пустой трубке.

И стало страшно, что действительно больше не позвонит. Лишит меня той части себя, которую я начала принимать. И ведь сломался — пьет там теперь, с переломанным хребтом, а еще недавно казался незыблемым монолитом.

Но как же он целует…

Глава 9

Позвонил он на следующий день. В смысле, Кирилл Алексеевич — с рабочего номера на мой основной. Я лишь порадовалась, что предусмотрительно внесла и этот телефон в список контактов. По телефону, да еще и с охрипшим от простуды голосом я просто поставлю последнюю точку над «ё». Вызов не приняла. И через несколько минут получила сообщение:

«Извините меня, Мария. Моя симпатия не оправдывает… она вообще ничего не оправдывает. Просто извините. Не увольняйтесь из-за произошедшего, если сможете сделать вид, что ничего не было. Я больше вас не побеспокою, если вы только сами не решите дать мне шанс».

Увольняться я и не думала. Кто ж увольняется, когда директор теперь передо мной такой виноватый? Возможно, и придираться теперь не будет? Раскаивается. Следовательно, в ближайшее время подобного не повторится. Но вот такой, раздавленный своими же действиями и чувствами ко мне, он уже вызывал не только равнодушие, а желание понять.

В пятницу я связалась с Василиной Ивановной и сообщила, что на прием к врачу только в понедельник, и то неизвестно, выпишут ли. Она успокоила:

— Выздоравливай спокойно, Маш. Наш тоже с температурой слег, где-то вирус подхватил. Здесь без него все равно дела колом стоят.

Я даже подозреваю, от кого именно подхватил… Не моя ли очередь теперь к нему поехать? Посуду помыть, водкой обтереть… целовать, пока он сопротивляться не может. Чтобы не только дела в офисе колом стояли. Даже прокрутила этот визит в голове, посмаковала, почти как мои клиенты смакуют сексуальные фантазии. Позлорадствовала вдоволь и пошла дальше отлеживаться.

Во всех направлениях настало время нулей. Кир не звонил, а после выхода на работу Кирилл Алексеевич делал вид, что у него отшибло память. Да настолько отшибло, что он как-то очень привычно встретил меня с самого утра:

— Мария, вы специально опаздываете, чтобы ваше присутствие на работе все-таки замечали?

И ушел прочь, не дожидаясь ответа. Я пожала плечами — ну, теперь в равнодушие поиграем. То-то я не знаю, что внутри он умирает. Злорадствовать расхотелось. Все же классный мужик. И если бы я не была в курсе некоторых деталей, то уже летела бы в его объятия. Разве виноват он, что такой? Разве решал таким быть? И разве хотел выбрать из всех именно меня? Да он посильнее меня самой от этой истории пострадал. И звал ведь только на свидания, а не пристегнуться наручниками к батарее. Стоило один раз сходить? Рассказать спокойно, что я обычная девчонка, которая пробивалась в столице, как тысячи других девчонок. Азарт ведь не на ровном месте появился. Я сама его недоступностью взвинтила до состояния бешеного зверя, вот он и сорвался. Стоп! Я его активно жалею? Помотала головой и побежала за стопкой подписанных проектов.

За две недели ровным счетом ничего не произошло. Как-то неожиданно для самой себя я привыкла к эмоциональным бурям — и вот, все исчезло. Не из-за чего переживать, ничьего звонка осознанно не ждешь, никого не вычисляешь и не придумываешь за секунды самую правдоподобную ложь — а это немного скучно.

Небольшая встряска меня ожидала во время очередного совещания. Из задумчивости выдернуло собственное имя:

— Что скажете, Мария? Разумеется, решать буду я, но у вас же там родственники.

— Где?

— В Самаре.

Издевается он, что ли? Нет, не похоже. И все вокруг уставились на меня — тоже не понимают, чего я на простейший вопрос ответить не могу. Ну, я и ответила сразу всем:

— Мои в Саратове.

— А, значит, перепутал, — босс снова перевел равнодушный взгляд с меня на аудиторию. — В общем, Василина едет точно. Но еще минимум двух добровольцев все-таки прихвачу. Очень крупная самарская организация, если заключим договор, то многое выиграем. И потому дела там надо будет решать со скоростью пули, чтобы не сорвались. Командировка максимум на три-четыре дня. Подумайте и пишите заявления, я не всем дам возможность проявить себя.

Когда Кирилл Алексеевич отошел к окну, предоставляя слово бухгалтерии, я смотрела на его профиль. Он меня только что в командировку пригласил почти на официальном уровне? И уж вряд ли для того, чтобы я там «проявила себя», хотя моя должность в подхвате и заключается. Уговаривать не будет, вообще вида не подаст. Но… но выберет мое заявление, если я все-таки его напишу. Потому что не зря акцентировал на этом мое внимание.

И всю следующую неделю до принятия решения я мучилась. Может, это и есть шанс все сгладить между нами? Дать ему дозу внеофисного общения, о которой он умолял. Или все же не стоит рисковать? Хотя сложно себе представить, что он начнет бросаться на меня в присутствии других сотрудников. Боже, я точно свихнулась, если думаю больше о его настроении, чем о своем.

В последний день я вошла в его кабинет и положила заявление присоединиться к самарской группе на стол. Он смотрел только на листок, будто пытался выучить текст наизусть. Я молча ждала хоть какой-то реакции. И дождалась — неэмоционального начальственного взгляда снизу вверх:

— Мария, я еще не объявил, но решение принял. Поедут Игнат и Марина — последнюю давно пора повышать, — он теперь ждал от меня какого-то ответа. Не дождался и добавил: — Пожалуйста, не расстраивайтесь, это не последний шанс.