Некоторые не уснут

            Через  несколько минут он обнаружил огромный глаз, изогнутый, как миндаль и прикрытый  тяжелым веком. Десять минут спустя он очистил от песка то, что оказалось целым  лицом.

            К  концу дня останки Нефийского потомства и стариков сгорели дотла в пылающих  зданиях Сиона, на берегу Великого Мертвого Моря, а их палатки были срезаны с  земли, унесены в сторону от лагеря и оставлены в виде горы грязного тряпья. Вскоре  они тоже были преданы огню, ибо золотоискатель чувствовал, что именно этого  хотел солдат. А когда солнце село за мерцающий океан безжизненной воды, и от  зданий на его проклятом берегу остались лишь почерневшие дымящиеся остовы,  старик посмотрел на то, что обнаружил под семью палатками. На то, что было сокрыто  под невесомыми оболочками мертвых детей в этом чумном госпитале, и под песком.

            Он  посмотрел на шесть гигантских базальтовых голов, восемь футов в высоту и девять  в ширину каждая, весивших примерно сорок тонн, как он подсчитал. Пытливо вгляделся  в их огромные раскрытые глаза, которые, в свою очередь, смотрели на темнеющее и  заполнявшееся яркими звездами небо. А когда он, наконец, ушел прочь, унося свой  мушкет, пистолет, карабин и саблю драгуна, не желая задерживаться возле этих  руин в темноте, он задался вопросом, были ли то лики Богов? Богов, сотворивших  все это?

Кукольные ручонки

У  меня большая белая голова и кукольные ручонки. Я работаю за стойкой в западном  блоке Грут-Хёйс. Когда я не отношу доставленные лекарства жильцам, медленно  умирающим в своих кроватях, то наблюдаю за зеленоватыми экранами мониторов.  Камеры системы безопасности покрывают каждый дюйм красных кирпичных стен  Грут-Хёйс и пустого переднего двора.

            Я  слежу за доставкой, и смотрю, чтобы в здание не проникали посторонние. Доставка  бывает каждый день. Посторонние уже не так часто. Почти все они поумирали в  продуваемых насквозь зданиях мертвого города, либо лежат неподвижно на темных  камнях перед Церковью Богоматери. В Брюгге умирающие бредут и ползут к церкви.  Будто это единственный путь, который они помнят.

            В  прошлое рождество меня послали с двумя портье найти маленького бабуина мистера  Хуссейна, который живет в восточном крыле. Детеныш сбежал из клетки, ослепив  свою сиделку. И пока я искал его на площади Гвидо Гезеллеплейн, я видел мокрые,  окоченевшие тела, лежащие  в тумане под башней.

            Один  из дневных портье, Уксусный Ирландец побил маленького бабуина, когда мы  обнаружили его объедающим тела. Как и остальные жильцы, бабуин устал от дрожжей  из подвальных баков. Ему хотелось мяса.

            В  десять утра на экранах мониторов появилось движение. Кто-то подъехал к  хозяйственному входу Грут-Хёйс. Из тумана появляется белый грузовик с  квадратным передом и останавливается у подъемных ворот. Это поставщики  провизии. Я чувствую в желудке тошнотворное брожение.

            Своими  крошечными пальчиками я нажимаю кнопки на центральном пульте и открываю ворота  номер восемь. Смотрю, как на экране поднимается металлическая решетка. Грузовик  проезжает в центральный двор Грут-Хёйс и паркуется задом перед служебной дверью  хозяйственной зоны. За дверью находятся складские клети, где хранятся старые  вещи жильцов, спальня для портье, комната для персонала, шкафы с инвентарем,  бойлерная, мастерская, душевая, и баки с дрожжами, которые кормят нас своей  желтоватой мякотью. Сегодня поставщикам провизии придется воспользоваться  душевой для своей работы.

            Вчера  нам сообщили, что должны привезти продукты для Ежегодного Банкета Главных  Жильцов. Госпожа Ван ден Брук, Главная Жилица дома, также проинформировала нас,  что завтрашний душ отменяется, и что весь день нельзя будет пользоваться  комнатой для персонала, поскольку эти помещения потребуются поставщикам для  подготовки банкета. Но никто из служащих и так не хочет заходить в душевую,  когда на  территории находятся поставщики. Несмотря на сонливость Белого  Примата, который работает ночным сторожем, на пьянство Уксусного Ирландца, на  заторможенные движения Леса-Паука, разнорабочего, и на веселое хихиканье двух  девушек-уборщиц, мы все помним  прошлые разы, когда перед банкетами в Грут-Хёйс приезжал белый грузовик. Никто  из персонала не обсуждает дни Общих Собраний и Ежегодных Банкетов. Мы делаем  вид, будто это обычные дни, но Ирландец начинает пить больше чистящей жидкости,  чем обычно.

            Я  звоню со стойки дежурящему в восточном крыле Ирландцу. Отвечать он не  торопится. Переключаюсь с пульта на камеру над его конторкой, чтобы посмотреть,  чем он занят. Уксусный Ирландец медленно, будто наложил в штаны и не может  ходить прямо, вплывает в зеленый подводный мир на экране монитора. Мне даже  отсюда видны набухшие вены на его клубнично-красном лице. Он сидел в главной  кладовой и хлестал свои жидкости, хотя должен постоянно находиться у мониторов.  Если б он был за конторкой, то услышал бы сигнал тревоги, когда я открыл  внешние ворота, и знал бы, что прибыла доставка. Лающий голос невнятно  произносит:

            -  Чего тебе?

            -  Доставка, - отвечаю я. - Подмени меня. Я пошел вниз.

            -  Ага, ага. Грузовики приехали. И тебе нужно…

            Я  кладу трубку, не дослушав.

            Ирландца  в восточном крыле трясет от ярости. Он будет обзывать меня ублюдком и  грозиться, плюясь кислой уксусной слюной, что разобьет мою большую голову  своими дрожащими руками. Но к концу дневной смены уже забудет про ссору, а у  меня сейчас нет времени выслушивать невнятные лекции о наших обязанностях, о  которых я и так уже все знаю, и с которыми сам он не справляется.

            Когда  я иду через вестибюль к двери для портье, сжимая в своих кукольных ручонках  маску из мешковины, за стойкой звонит телефон. Я знаю, что это рвет и мечет  Уксусный Ирландец. Все жильцы еще спят. Те, кто еще может ходить, не спускаются  раньше полудня.

            С  улыбкой размышляя о своей маленькой мести Уксусному Ирландцу, я натягиваю на  лицо коричневую маску. Затем открываю тамбур-шлюз, через аварийный люк  выныриваю на металлическую внешнюю лестницу и резво сбегаю по ступенькам. Мои  маленькие блестящие ботиночки сразу поглощает туман. Даже в маске, натянутой на  мою пухлую осьминожью голову, я чувствую ржаво-сернистый смрад отравленного  химикатами воздуха.

            Спустившись  по лестнице, выхожу во двор. Он расположен в самой середине четырех квартирных  блоков. На него выходят все кухонные окна. Готов поспорить, что жильцы истекают  слюнями, когда видят у служебной двери белый фургон. То, что не съедают Главные  Жильцы, мы, портье, разносим в белых пластиковых пакетах по их квартирам.

            При  виде белого грузовика у меня переворачивается желудок. У водительской двери  болтают двое поставщиков, ожидая, когда я впущу их в хозяйственную зону. На  обоих резиновые маски в форме свиных голов. По идее, свинки должны улыбаться,  но если увидишь такие морды во сне, то проснешься с криком.

            Еще  на поставщиках резиновые сапоги по колено и полосатые штаны, заправленные за  голенища. Поверх штанов и белых рабочих халатов оба нацепили длинные черные  фартуки, тоже из резины. На руках у них рукавицы из проволочной сетки.

            -  Господи. Ты только глянь на башку этого урода, - говорит тот, что постарше. Его  сын хихикает под своей свиной маской.

            Мои  крошечные ручонки сжимаются в мраморные молоточки.

            -  Все нормально? - бросает мне отец. Я знаю, что под маской он смеется над моей  большой белой головой и тощим телом. Отец протягивает мне планшет с  металлическим зажимом, удерживающим пластмассовую ручку и розовую накладную на  груз. Своими кукольными пальчиками беру ручку и вывожу печатными буквами свое  имя, затем дату: 10/04/2152. Поставщики молча смотрят на мои руки. Весь мир  затихает, когда эти руки берутся за работу, потому что никто не верит, что они  на что-то способны.

            В  товарном чеке фирмы "Гроте и сыновья. Доставка деликатесов",  который я подписал, значится: "2 головы скота. Пониженной жирности,  первой свежести. 120 кг".

            Поставщики  лезут в кабину за багажом.

            -  Пойдем, подготовим место. Поможешь нам, - говорит отец. Вблизи, его одежда  пахнет застарелой кровью.

            Из-за  сидений в грязной кабине, пахнущей металлом и хлоркой, они извлекают и подают  мне два больших серых мешка. Тяжелые, с темными пятнами в нижней части, в  верхней - маленькие медные проушины, через которые продевают цепи. От  прикосновения к мешкам у меня начинают дрожать ноги. Беру оба под мышку. В  другую руку мне суют металлическую коробку. Под замком виднеются маленькие  красные циферки. Коробка холодная на ощупь и раскрашена в черные и желтые  полоски.

            -  Поосторожней с ней, - говорит толстый папаша, передавая ее мне. - Это для  сердец и печени. Видишь ли, мы ими торгуем. Они стоят дороже, чем ты.

            Сын  перекидывает через руку моток тяжелых цепей и берет черный полотняный мешок.  При ходьбе из мешка доносится глухой стук - это бьются друг о друга деревянные  дубинки. Отец несет в одной руке два стальных кейса, в другой - два  пластмассовых ведра, вымазанных внутри красноватой грязью.

            -  Место то же, что и раньше? - спрашивает он.

            -  Следуйте за мной, - отвечаю я и направляюсь к служебной двери цокольного этажа.  Войдя в здание, мы проходим между железных складских клетей, и за нами  наблюдает деревянная лошадка с большими голубыми глазами и девичьими ресницами.  Минуем белую дверь с табличкой "ПОСТОРОННИМ ВХОД ЗАПРЕЩЕН", и  цементный пол под ногами сменяется плиточным. Я веду поставщиков по выложенному  белой плиткой коридору к душевой, где они и будут работать. Там всегда пахнет  хлоркой, которой пользуются уборщицы-шептуньи. Они спят в кладовой среди  бутылей, швабр и тряпок, а пользоваться комнатой для персонала им запрещено. Когда  ночной вахтер, Белый Примат застает их там лыбящимися на телевизор, то  поднимает рев.

            Я  отвожу поставщиков в большую душевую, до самого потолка выложенную плиткой и  разделенную надвое металлической перекладиной с занавеской. С одной стороны  располагаются раковина и унитаз, с другой пол уходит вниз к сливной решетке, над  которой висит большая круглая душевая лейка. Здесь же находится привинченная  болтами к стене деревянная скамья. Отец бросает на нее кейсы и свою маску.  Голова у него круглая и розовая, как ароматизированные дрожжи, которые жильцы  едят из квадратных порционных жестянок.

            Сын  кладет цепи на скамью и тоже стягивает маску. У него хоречье лицо и усеянный  прыщами вперемешку с неряшливыми волосками подбородок. Его крошечные черные  глазки бегают туда-сюда, а тонкие губы растягиваются в стороны, обнажая широкие  десны и два острых зуба, будто он вот-вот засмеется.

            -  Чудненько, - произносит отец, окидывая взглядом душевую. Я вдруг замечаю, что у  него нет шеи.

            -  Отлично, - добавляет сын-хорек, скалясь и сопя.

            -  А ночной-то спит, что ли? - спрашивает отец. Его жирное тело исходит потом под  халатом и фартуком. Пот пахнет говяжьим порошком. Как и у сына, у него только  два зуба - маленьких, желтых и острых. Когда он щурится, его крошечные красные  глазки так и проваливаются в физиономию.

            Я  киваю.

            -  Это ненадолго, - заверяет Хорек и, хихикая, начинает расхаживать взад-вперед.

            Я  направляюсь к двери.

            -  Погоди-ка, погоди-ка, - окликает меня отец. Ты еще откроешь для нас ту чертову  дверь, когда мы будем заносить мясо.

            -  Ага, - соглашается Хорек, продевая цепи через проушины в мешках.

            Отец  открывает кейсы на скамье. Нержавеющая сталь поблескивает под желтыми  светильниками. Инструменты аккуратно разложены по маленьким отделениям. В мире  грязных грузовиков, старых мешков, ржавых цепей и кривых зубов кажется  удивительным, какими нежными становятся толстые пальцы поставщика, когда  касаются стальных лезвий.

            Сын-хорек  с восторгом наблюдает, как отец извлекает из металлического кейса два самых  больших ножа. Затем развязывает тесемку на последнем мешке, где гремели  деревяшки, и достает две увесистых дубинки. Берет их в руки и распрямляется,  уставившись на меня. Его радует ужас на моем маленьком личике. С нижнего конца  дубинки испачканы чем-то темным, в некоторых местах дерево откололось.

            -  Давай, веди их сюда, - командует отец, выкладывая на промасленную тряпку два  секача с черными рукоятками.

            -  Лады, - отзывается сын-хорек.

            Мы  возвращаемся по плиточному коридору. Я иду медленно, поскольку не горю желанием  видеть скот. Когда госпожа Ван ден Брук, Главная Жилица, объявила о проведении  банкета, я решил, что покажусь животным с дружелюбным лицом, когда их поведут в  душевую. Иначе толстяк и его сын-хорек станут последними людьми, которых  животные увидят в этой жизни, прежде чем их запихнут в мешки и затянут цепи.

            Направляясь  во двор, я вспоминаю, что толстяк говорил мне в прошлый раз. Когда под кожей  синяки, мясо становится вкуснее. Для того и нужны дубинки - чтобы отбить мясо и  напитать его кровью. Когда он сказал мне это, я захотел выскочить из Грут-Хёйса  и убежать в ядовитую мглу, чтобы никто из обитателей дома никогда уже меня не  нашел. У жильцов нет необходимости в свежем мясе. Как и персонал, они могли бы  питаться мягкими желтыми дрожжами из баков, но жильцы богаты и могут позволить  себе разнообразие.

            Мы  возвращаемся во двор. Наверху, в нескольких квартирах уже зажегся свет. Я вижу  темные шишки голов, выглядывающих из кухонных окон. Внезапно из восточного  крыла, разрывая туман, доносится вопль. Это кричит маленький бабуин господина  Хуссейна. Хорек вздрагивает. К крикам сидящего в клетке бабуина привыкнуть  невозможно.

            В  кольчужной рукавице Хорька звенят ключи.

            -  На прошлой неделе мы обслуживали свадьбу. На Синт-Ян ин де Мерс.

            Я  не могу ничего ответить, поскольку меня мутит.

            -  Привезли восемь голов скота для барбекю. Папаша невесты был при деньгах. Тент  себе поставил и все такое. Ну этот, как его, шатер. В саду, под стеклянной  крышей. Мы с папой встали в пять утра.

 У  них было гостей пятьдесят. Мы набили филе четыре холодильника. А перед этим еще  весь день делали сосиски. Типа, для малышни.

            Отыскав  нужный ключ, он отпирает задние двери грузовика. Я знаю, что под свиной маской,  сияет улыбка.

            -  Срубили чуток шиллингов. В той части города на свадьбах можно неплохо  подзаработать.

            Когда  Хорек открывает задние двери, я чувствую, как из грузовика вырывается теплый  воздух. С ним приходят запахи мочи и пота, смешиваясь с химическим смрадом  вихрящегося воздуха. Две маленькие фигуры забились в дальний конец кузова,  ближе к двигателю, где теплее.

            Я  отхожу от открытых дверей грузовика и смотрю на поднимающиеся испарения. Их  относит в сторону, и в прорехах проглядывают клочки серого неба. Должно быть,  то смазанное желтое пятно - это солнце. Хотя с такими низкими тучами точно не  скажешь. Эх, мне бы на небеса.

            -  Топай сюда, дурья башка! - кричит из фургона Хорек. Он забрался внутрь, чтобы  вытащить скот. Сами животные на выход не рвутся.

            Я  весь съеживаюсь, будто Хорек сейчас вытолкнет оттуда льва. За белым бортом  грузовика раздается шлепанье босых ног по металлу, а затем звон цепей.

            Хорек  выпрыгивает из фургона, обеими руками ухватившись за веревку.

            -  Вроде тупые, как пробка, но похоже, чуют, что час их настал. Вылезайте отсюда.  Пшли! Пшли!

            Из  грузовика вываливаются две бледно-желтых фигурки и падают на затянутые туманом  плиты двора. Хорек рывком цепи ставит их на ноги.

            Животные  тощие и наголо обриты. Локти связаны, руки упираются в подбородки. Молоденькие  особи мужского пола с большими глазами. Они похожи друг на друга. Словно ангелы  с миловидными лицами и стройными тельцами. От едкого воздуха у них начинается  кашель.

            Дрожа,  они жмутся друг к другу. Маленький плачет и прячется за тем, что повыше. Тот от  страха не может даже плакать, по внутренней стороне бедра у него стекает струя  мочи. На холоде от нее поднимается пар.

            -  Грязные ублюдки. Везде нассут. Весь фургон нам уделали. Когда уедем, вашим  придется мыть коридор. - Хорек туго натягивает веревку. На шее у каждого  животного болтаются толстые железные ошейники. К ним приварены короткие  цепочки, к которым и крепится веревка, которую Хорек держит в своих  металлических рукавицах.

            Когда  он тащит животных через двор, те семенят за ним и жмутся друг к другу, чтобы  согреться. Я бегу вперед, чтобы открыть служебную дверь, но почти не чувствую  под собой ног, даже когда колени бьются друг об друга.

            В  коридоре я снимаю маску и иду позади скота. Хорек ведет нас обратно в душевую.  Животные рассматривают складские клети. Маленький перестает плакать, отвлекшись  на картины, мебель и коробки за решетками. Высокий оглядывается через плечо на  меня. И улыбается. Глаза у него влажные. Я пытаюсь улыбнуться в ответ, но  челюсть словно онемела. Поэтому просто смотрю на него. Лицо у него испуганное,  но доверчивое - ему нужен друг, который улыбнется в этот страшный для него  день. Я думаю о том же, о чем думаю всякий раз, когда в Грут-Хёйс приезжают  поставщики: тут, наверное, какая-то ошибка. Скот должен быть тупым. Нам  говорят, что у него нет чувств. Но в этих глазах я вижу напуганного мальчишку.

            -  Нет, - говорю я, не успев даже осознать, что заговорил.

            Хорек  оборачивается и смотрит на меня в упор.

            -  Ты чего это?

            -  Так нельзя.

            Из-под  его свиной маски раздается смех.

            -  Не верь им. Морды у них человеческие, но вместо мозгов одно дерьмо. С виду миленькие,  только на голову тугие. С нами ничего общего.

            Мне  много чего хочется сказать, но слова испаряются с языка, а в голове у меня  гуляет ветер.

 Поперек  моего воробьиного горлышка встает большущий комок.

            -  Пшли! Пшли! - рявкает Хорек на животных, заставляя их сжаться от страха. На  спине у обоих мальчиков-животных виднеются шрамы. Длинные розоватые шрамы с  дырочками вдоль разрезов - на месте швов, там, где у них брали органы для  больных.

            -  Лучшее мясо в городе! - ухмыляясь, говорит мне Хорек. - Стряпня из них что  надо. Идут по "штуке" евро за кило. Типа, дороже фруктовых консервов.  Прикинь, да? Дороже консервов.

            Хорька  радует, что от его слов мне становится дурно. И, как и почти всем людям в этом  здании, ему нравится рассказывать мне вещи, которых я не хочу слышать.

            -  Этих двоих мы откармливали несколько месяцев. Заткнись! - Он стегает  маленького, который снова начал плакать, концом веревки по ягодицам. Та влажно  шлепает по его желтому заду, и малыш внезапно замолкает. Веревка оставляет  белую отметину, которая тут же желтеет. От удара он спотыкается о ноги  старшего, который по-прежнему смотрит на меня слезящимися глазами и ждет  улыбки. У них длинные ногти.

            -  Откуда…

            Хорек  ослабляет веревку и смотрит на меня.

            -  А?

            Я  откашливаюсь.

            -  Откуда они?

            -  От монашек.

            -  Что?

            -  От монашек. В Брюсселе все старухи в монастыре померли от "молочной  ноги". Поэтому все эти чурбаны и пошли с молотка. Когда мы с отцом  покупали их, они были тощие, как струйка мочи.

 Кожа,  да кости. Монашки кормили их только дрожжами да водой. Типа, мясо не про них.  Поэтому мы откармливали их несколько месяцев. А они, типа, для кого?

            -  Один - для Главных Жильцов, - отвечаю я шепотом.

            -  А?

            -  Для Главных Жильцов дома. К Ежегодному Банкету. Второй - для тех, кто живет в  пентхаусах на верхнем этаже.

            -  Им понравится. - Хорек срывает с головы маску и тычет ее грязным рылом в  животных, скорчив рожу, чтобы напугать их. Они пытаются спрятаться друг за  другом, но лишь запутываются.

            Щетина  на голове у Хорька мокрая от пота. Интересно, ему прыщи от соли не щиплет?   Сыпь покрывает всю его шею и уходит ниже, к спине.

            -  А вы… вы… вы уверены, что так можно? - Мне заранее известны ответы на все мои  идиотские вопросы, задаваемые моим идиотским голосом, но я просто должен  говорить, чтобы унять панику. Животные хихикают.

            -  Как я уже сказал, не дай себя одурачить. Толку от них ноль. Монашки держали их  вместо домашних зверушек. Если б не мы с отцом, за них никто не дал бы ни гроша.  А теперь подороже будут, чем наши с тобой органы, вместе взятые. - Он с такой  силой дергает веревку, что животные хрипят, шлепаясь голыми телами об его  резиновый фартук. Глаза у них слезятся. Маленький смотрит в крысиные зенки  Хорька и пытается его обнять.

            Но  когда открывается дверь душевой, скот притихает. Хорек вталкивает обоих в  помещение.

 Сквозь  дверную щель я вижу, как его толстый папаша раскрывает мешок.