Пришельцы с Земли

Когда работа подошла к концу, устройство получилось грубым и неуклюжим, это была громадина, утопающая в переплетении проводов и сверкающих трубок, сквозь которые пульсировала космическая энергия. Одна клемма соединяла аппарат с металлической лентой, надетой на его собственную голову, обеспечивая наложение генерируемых им ультраволн со случайным фактором и обратную связь с его мозгом. Он лежал на скамье, держа в руке пульт управления, и смотрел, как работает машина.

Слабые шорохи, скользящие тени, нечто инородное, возникающее в глубине его сознания… Он тонко улыбнулся, пытаясь понять, что именно происходит в его взбудораженных нервах, и стал экспериментировать с машиной. Он и сам не был слишком уверен в ее характеристиках, и ему требовалось время, чтобы полностью овладеть формой мысли.

Тишина, мрак и время от времени вспышка, ослепительное мгновение, когда случайные колебания попадали в резонанс с какой-то другой волной и говорили с его мозгом. Однажды ему случилось посмотреть глазами Маргарет на сидящего напротив за столом Лангтри. Как он потом вспомнил, комнату освещали свечи и откуда-то доносились звуки струнного оркестра. Еще ему случилось увидеть очертания какого-то огромного города, который люди так и не построили, дома которого уходили крышами в затянутое тучами небо, а стены обдувались прохладным морским ветерком.

И еще ему удалось поймать мысль, летевшую между звездами, но эта мысль была не его вида, это была огромная белая вспышка, взорвавшаяся в его голове и обдавшая его холодом. Он вскрикнул и в следующую неделю не решался браться за новые эксперименты.

В весенних сумерках к нему пришел ответ.

В первый раз потрясение было так велико, что он снова потерял контакт. Он лежал весь дрожа, заставляя себя успокоиться, пытаясь воспроизвести точную модель волны, посланной машиной и его собственным мозгом. Спокойно, спокойно — сознание младенца плыло во сне и вот…

Младенец! Ведь его мятущийся, плохо поддающийся контролю мозг не мог попасть в резонанс с сознанием прекрасно обученных взрослых представителей его расы.

Но младенец не имеет речи. Его сознание аморфно, оно переходит из одного состояния в другое, не обладая еще фиксированными привычками, и для него подходит любой язык. По закону случайных чисел Джоуль напал на модель, которая существовала в мозгу какого-то младенца его расы в тот момент.

Он снова нашел ее и ощутил щекочущее тепло от контакта, которое так нежно, так восхитительно наполнило его, как река — пыльную пустыню, и он ощутил, как солнце согревает его, освобождая от холода одиночества, в котором люди обречены провести всю свою короткую бессмысленную жизнь. Он настроил свой ум на сознание младенца, давая двум потокам сознания слиться воедино и обратиться в реку, устремившуюся к морю его расы.

Маугли выбирался из своих джунглей. За его спиной завывали волки, волосатые четвероногие братья по пещере, охоте и темноте, но он их не слышал. Он наклонился над колыбелью младенца, у которого спутанные волосики падали на еще неосмысленное личико, и смотрел, испытывая смесь ужаса и восхищения. Младенец раскинул ручки, маленькая мягкая звездная рыбка и его собственные пальцы потянулись к нему, дрожа от сознания, что эта ручка была устроена как и его.

Теперь надо было только подождать, пока кто-нибудь из взрослых не заглянет в сознание младенца. Это случится скоро, а пока он отдохнет в мирных мыслях крохи, не ощущающей в своей дремоте хода времени.

Где-то снаружи, в космосе, возможно, на планете, вращающейся вокруг Солнца, которое не придется видеть никому на Земле, младенец лежал в колыбельке в теплом потоке импульсов. Вокруг него не было привычной комнаты, он находился в тени, недоступной воображению обычного человека, освещаемой вспышками энергии звезд.

Этот младенец ощутил приближение чего-то, с чем связаны тепло и мягкость, сладкий вкус во рту и ласковые звуки. Он радостно загукал, вытягивая ручонки в сумерках комнаты. Сознание его матери опередило его, оно, сложившись, вошло в сознание младенца.

Вскрик!

Джоуль в отчаянии ринулся в ее сознание, передавая ей вспышками информацию о своем местонахождении посредством мозга ее ребенка. Он сбился, потерял ее, но теперь к нему устремился кто-то другой, анализируя алгоритм его машины и его собственные дикие осцилляции и подстраиваясь под них.

Им понадобится некоторое время, чтобы проанализировать его сигнал. Джоуль лежал в полуобморочном состоянии, ощущая, что какая-то частица его сознания соединилась ниточкой с кем-то во Вселенной, взывая о помощи и прося информации.

Итак, он победил. Джоуль думал о Земле, как-то сонно и неопределенно. Странно, что в этот момент триумфа ему приходили в голову мелочи, которые он здесь оставлял, — закат в Аризоне, соловей в лунную ночь, зардевшееся лицо Пегги, склонившейся вместе с ним над его аппаратом.

Но мой народ! Никогда больше не быть одиноким…

Решение. Ощущение падения, порыва к звездам, приближения!

Они должны найти его на Земле. Джоуль попытался представить карту, пользуясь моделями мышления, соответствовавшими в его мозгу определенной визуализации, которая окажется доступной другим. Возможно, это как-нибудь поможет.

Может быть, и помогло. Вдруг телепатическая повязка лопнула, но полился поток других импульсов, жизненной силы, охватившей его своим пламенем, он ощутил близость к Богу. Джоуль, спотыкаясь, поднялся на ноги и распахнул дверь.

Над темными холмами вставала луна, призрачный свет заливал деревья, и кое-где нерастаявший снег задерживался на проталинах. Воздух был влажен и прохладен, что Джоуль остро ощутил легкими.

Облаченное в светящиеся одеяния существо, возникшее перед ним, было выше Джоуля, это был взрослый. Его глаза сверкали так, что их взгляд невозможно было выдержать, словно он был полон неистощимой жизненной силы. А когда он обратил на Джоуля весь поток своего сознания, который пробежал по каждому нерву и каждой клетке его организма…

Вскрикнув от боли, он опустился на четвереньки.

Невыносимо огромная сила осветила его мозг, отозвалась рокотом в его мозгу, потрясая каждую клетку. Его подвергали изучению-анализу, от этих ужасных глаз не укрывалась ни малейшая его частица, и он стал объектом логического осмысления, результаты которого превосходили его собственное знание о себе. Его бессвязный телепатический язык моментально стал понятен наблюдателю, и он воспринял его зов.

В ответе прозвучало сожаление, но оно был отдаленным и недосягаемым, как громы Олимпа.

— Дитя, слишком поздно. Твоя мать, очевидно, наткнулась на энергетическую ось и оказалась на… Земле, а тебя воспитали местные животные.

Подумай, дитя. Подумай о маугли среди их здешней расы. Когда их возвращают людям, разве они становятся людьми? Нет, бывает слишком поздно. Основные черты личности закладываются в первые годы жизни, а их специфически человеческие признаки атрофируются.

Слишком, слишком поздно. Твое сознание застыло в твердых жестких рамках. Твое тело претерпело приспособление к иным условиям, и оно уже неспособно улавливать и излучать силы, которые мы используем. Даже для того, чтобы говорить, тебе нужен аппарат.

Ты больше не принадлежишь к нашему народу.

Джоуль лежал, распростершись на земле, содрогаясь всем телом, не думая и не решаясь думать.

В его сознании громом проносилось: Мы не можем допустить, чтобы ты вторгался в надлежащее умственное обучение наших детей. А поскольку ты никогда не сможешь воссоединиться со своей расой, ты должен как можно лучше приспособиться к людям, среди которых живешь, самое доброе и самое мудрое, что мы можем для тебя сделать, — это произвести некоторые изменения. Твоя память, память других, работа, которую ты выполняешь и выполнял…

Ночь наполняли другие существа, на землю спускались боги, которые по кусочкам отбирали осколки его опыта, чтобы их судить. Над ним сомкнулся мрак, и он стал погружаться в бесконечность небытия.

Он проснулся у себя на кровати, спрашивая себя, отчего он чувствует такую усталость.

Правда, исследование космических лучей, проведенное им в одиночку, оказалось тяжелым испытанием. Слава Богу и его счастливой звезде, что оно подошло к концу! Теперь он побудет дома, наслаждаясь заслуженным отпуском. Хорошо будет вновь встретиться с друзьями и побыть с Пегги.

Доктор Джоуль Уэдерфилд, выдающийся молодой физик, бодро встал и начал собираться домой.

Пол Андерсон

Сугубо временно

Их было четверо. Каждый из них без труда переломил бы мне хребет руками. Эны обычно работали бригадами по четверо и приходили в четыре утра. В это время им не так мешала толпа. Днем люди собирались посмотреть, как какой-нибудь эн бьет кого-то по ребрам, и путались под ногами, но перед рассветом, во мраке пустоты, каждый, заслышав топот их сапог, лишь благодарил Харе за то, что гости направлялись не к нему.

Как профессор университета я имел право на одну комнату, которая была целиком предоставлена моей семье. После того как ребята выросли, а Сара умерла, это означало, что я занимал совершенно один квадратную комнату площадью в восемь футов. Это, как я подозревал, делало меня неприятным для всех жильцов; но, поскольку моя работа состояла в том, чтобы думать, мне требовалось уединение.

— Левизон? — Это был скорее плевок, чем вопрос, — исходивший из темноты, тогда как мне в глаза был направлен ослепляющий луч фонаря.

Я не мог отвечать… мой язык превратился в полено, зажатое между одеревеневшими челюстями.

— Это он, — прохрипел другой голос. — Проклятие, где тут выключатель?

Он его нашел, и с потолка полился свет.

Я неловко поднялся с постели.

— Пошевеливайся, — приказал капрал. Он взял с полки бюст Нефертити, — это был один из трех неодушевленных предметов, которые я любил, — и швырнул мне под ноги. Меня царапнуло осколком гипса.

Вторую дорогую мне вещь, портрет Сары, проткнули дулом револьвера. Один из одетых в зеленую форму мужчин направился к третьему предмету, моей книжной полке, но капрал его остановил.

— Оставь, Джо, сказал он. — Разве ты не знаешь, что книги пойдут в Блумингтон?

— Не-а. Какого дьявола?

— Говорят, он их коллекционирует.

Джо в изумлении наморщил свой низкий лоб. В каком-то отдаленном уголке своего мозга я мог проследить ход его мыслей. Все яйцеголовые интеллигенты — под подозрением. Цинк выше подозрений, значит, не может быть яйцеголовым. Но яйцеголовые читают книжки…

Вообще, Харе был непростой человек. Я когда-то его немного знал, в те далекие времена, когда он был всего лишь честолюбивым младшим офицером. Он ничего не имел против учения как такового, у него в штате было достаточно ученых, но недоверие у него вызывал разум, заходящий слишком далеко. Его изречение «Сейчас не время задавать вопросы, надо строить» стало национальным девизом.

— Одевайся парень, — сказал мне капрал. — И захвати зубную щетку, небось уходишь надолго.

— Черт возьми, куда ему зубная щетка? — вмешался другой эн. — К завтрашнему дню у тебя зубов не останется, ясно?

— Заткнись. Арнольд-Левизон-вы-арестованы-по-подозрению-в-нарушении-параграфа-10-Указа-о-реконструкции.

Это был всеобъемлющий параграф, приостанавливающий действие практически всех остальных законов.

«По крайней мере, здесь меня не будут бить», — подумал я, стараясь, чтобы мое жалкое худое тело, не особенно тряслось. По крайней мере они подождут, пока мы доберемся до участка. А на это может потребоваться целых полчаса, пока мы туда дойдем, они зарегистрируют меня и тогда уж начнут бить.

А может быть, и еще позднее. По слухам, эны вначале допрашивали подозреваемого, напичкав его наркотиками. Если он не раскалывался, они делали вывод, что он специально подготовлен, и передавали его парням, устраивавшим допрос третьей степени. Но я-то ничего не выдам, потому что ничего не знаю, следовательно…

— Мои сыновья, они… — Я неловко ворочал языком. — Они не имеют никакого отношения… Можно мне…

— Никаких писем. Пошевеливайся!

Я, путаясь, натянул на себя одежду. На улице под окном было очень темно и тихо. Аэроамфибия скользила по дороге, интересно, куда и зачем, в такую рань?

— Пошли. — Ближайший эн пинком помог мне сдвинуться с места.

Мы стали спускаться по подгнившим ступеням и вышли на тротуар. Мои легкие наполнил прохладный и влажный воздух. Нас ожидал автомобиль, на его черном боку отчетливо светился люминесцентный символ Корпуса национальной безопасности Крест-с-молнией.

Еще одна аэроамфибия вылетела из-за угла и остановилась. Сквозь туман, застилавший мне глаза, я заметил на ней полицейскую эмблему. Оттуда вышел мужчина.

— Черт возьми, чего тебе здесь нужно? — выпалил капрал.

Вдруг нас окатило газом.

Я сохранил чуточку сознания. Словно наблюдал все издалека. Я видел, как сам я падаю на тротуар. Одному из энов удается выхватить револьвер и выстрелить до того, как он упал, но он промазал.

Надо мной склонился высокий мужчина. Под широкополой шляпой не видно человеческого лица, его закрывал противогаз. Он взял меня за руки и поволок к амфибии. С ним было еще двое.

Мы разогнались по улице и взмыли в небо. Огни Де-Мойна остались позади, и мы оказались в одиночестве среди дружелюбно мигающих нам звезд.

Я не сразу пришел в себя и выплыл из сумеречного состояния, вызванного анестезией. Один из мужчин протянул мне бутылку. Там был ром, который здорово мне помог.

Высокий мужчина, сидевший на переднем сиденье, обернулся ко мне.

— Вы ведь профессор Левизон? — озабоченно спросил он. — Отделение кибернетики Новоамериканского университета?

— Да, — промямлил я.

— Хорошо. — От облегчения он даже присвистнул. — Я боялся, что мы спасли не того. Не то чтобы нам не хотелось спасти всех, вы понимаете, но мы могли использовать в убежище только вас. Наша служба разведки далека от совершенства… нам сообщили, что вас должны задержать этой ночью, но иногда информаторы подводят.

Я по-идиотски спросил:

— А почему именно сегодня? Вы чуть не опоздали. Почему вы не прилетали раньше?

— Сами подумайте, разве вы бы пошли за нами, врагами народа… это при том, что у вас три сына, о которых вы беспокоитесь? — бесстрастно ответил он. — А теперь вам приходится к нам присоединиться. Комитет предупредит ваших ребят и поможет им исчезнуть, но мы не можем спрятать их навсегда. Когда-нибудь Корпус энов их вынюхает. Так что у вас единственный шанс спасти их, так же как и себя, — помочь устроить революцию не позднее, чем через месяц.

— Это вы говорите мне? — выдавил я.

— Ахтману нужен кибернетик. Вы сами все узнаете.

— Слушай, Билл, — в голосе моего соседа слева отчетливо слышался выговор уроженца Запада, — я вот все думаю, — я же в этом деле новичок, — а почему вы используете газ? Я бы этих четырех бугаев уложил из пистолета в четыре секунды.

Мужчина, который управлял аппаратом, усмехнулся.

— Для таких случаев я предпочитаю газ. Эти эны и так уже умерли — они без проблем отдают яйцеголового. Только умирать им приходится подольше.

* * *

Убежище оказалось не чем иным, как Вирджиния-Сити, штат Невада. Я помнил его с тех времен, когда эти места переживали туристский бум, но теперь, в эпоху дефицита и ограничений, когда автомобили были только у функционеров высшего звена, это был город призрак. Осталось несколько бородатых полусумасшедших пеших путешественников, любителей поседеть у костра. Полиция не обращала на них внимания, так как они были безобидными существами, а фермеры относились к ним с подозрением, так как они были не как все, и, следовательно, могли таить в себе угрозу.

Только… когда эти медведеобразные фигуры спускались в подземные помещения, присоединившись к нескольким сотням людей, которые никогда не смотрели на солнце, у них выпрямлялись спины, их голоса приобретали уверенность, и они оказывались членами Комитета восстановления свободы.

На привыкание к местному укладу у меня ушло несколько дней. Как и все, я раньше представлял себе Комитет горсткой безумцев, как и все, я желал, чтобы он имел более серьезную силу. А оказалось, что он во много, много раз сильнее.

* * *

— Вначале нас было всего несколько человек, — сказал Ахтман. — Мне не следует говорить «мы», «нас», потому что мне в то время было всего тринадцать лет, но мой отец был одним из основателей. С тех пор организация выросла, поверьте мне, выросла. Нам принесли присягу около десяти миллионов мужчин, и они только ждут сигнала к выступлению. По нашим оценкам, еще миллионов десять присоединятся к нам, когда восстание начнется, хотя, конечно, без подготовки и организации от них не так много пользы, разве только моральная поддержка.

Это был молодой человек, довольно маленького роста, но гибкий и грациозный, как кошка. Его голубые глаза сверкали из-под светло-русой копны волос. Он ни секунды не мог усидеть спокойно и курил, прикуривая одну сигарету от другой, с того момента, как вставал, и пока не ложился — далеко за полночь.

Только Цинк да несколько его приближенных могли иметь столько сигарет. Ахтман потреблял месячный паек в течении дня. Но подпольщики с радостью отдавали ему свои. Поговорив с ним час, я сделал то же самое. Потому что Ахтман был последней надеждой свободных людей.

— Десять миллионов человек? — Казалось такое количество было невозможно скрыть. — Господи, но как же…

— Наши агенты разговаривают с людьми, обрисовывают различные перспективы… о, осторожно, осторожно, — пояснил он. — Потом наиболее пригодным вводится наркотик, и у них снимается психологический портрет. Если они нам годятся — они в деле. В противном случае… — Он состроил гримасу. — Это, конечно, плохо. Но мы не можем подвергаться риску, если какой-нибудь случайный человек выдаст нашу тайну.

Это мне не понравилось. Я спросил себя, приходилось ли Кинтире, высокому мужчине, командовавшему моим спасением, так любившему детей и кошек, всаживать пулю в лоб какому-нибудь простодушному неподходящему человеку. Чтобы забыть об этом, я перешел к практическим вопросам.

— Но эны со своей шпионско-разведовательной сетью должны время от времени зацеплять кого-нибудь из наших, — заметил я. — Они ведь выяснят, что…

— О, конечно. Они очень хорошо информированы о нашей численности, об общей системе организации. Ну и что? Организация разбита на ячейки. Никто из рядовых членов не знает больше четырех человек. Пароли меняются через нерегулярные промежутки времени. Мы многому научились, уверяю вас. За пятнадцать лет, ценой многих жизней, на опыте многих провалов, мы научились.

Тогда вдруг десять миллионов показалось мне до смешного малым количеством. Ведь в вооруженных силах и резерве не менее сорока миллионов, не говоря уже о двух миллионах энов и…

Когда я возразил, Ахтман широко улыбнулся.

— Достаточно захватить Блумингтон, обезвредить Харе и перебить побольше энов — и победа за нами. Основная масса людей — пассивна, они побоятся что-либо предпринимать. Что касается вооруженных сил, то часть их будет сражаться, но в Комитете на удивление много офицеров. А сам Эн-корпус, где, по-вашему мы берем информацию? — Указывая пальцем на меня, он заговорил с лихорадочной поспешностью. — Видите ли, уже с давних пор, со времен Второй мировой войны, посредственность перешла в наступление. Третья мировая война и диктатура Харе лишь вооружили ее. Разве это не заставит подняться на борьбу каждого человека на Земле, у которого что-то есть в голове? Вы на себе это испытали. Итак, умные, пытливые люди должны присоединиться к нам, некоторых из них мы внедряем обратно, в лагерь противника, а, так как они обладают хорошими умственными способностями, то быстро дослуживаются до высоких постов.

Потушив сигарету, он прошелся по своей тесной пыльной комнатушке.

— Я согласен, десять миллионов человек с такой нечеткой организацией, без атомной бомбы, не в силах сбросить имперский режим, захвативший теперь всю планету. Но видите ли, Левизон, мы не собираемся идти с автоматами против танков. Мы рассчитываем на оружие, перед которым танки и бомбы окажутся бесполезными, хуже, чем бесполезными. И для этого нам нужны вы.

* * *