Помоги проекту - поделись книгой:
Под конец кто-то запел:
Эту песенку, вышедшую из весёлого квартала Гион, подхватили все. На сей раз к хору присоединился даже я.
Когда луна была уже на середине неба, понемногу все стали возвращаться на свои места. Появилось снова вино. Ведущий концерт потребовал, чтобы каждый, не утаивая своего таланта, исполнил какой-либо номер. Первой выступила Кёко Ямаути. Она станцевала «Времена года в Киото». Затем какая-то старушка из «обитательниц деревушки Нандзэндзи» спела народную песню под аккомпанемент самисэна. Когда это пение кончилось, стали вызывать господина Умэхара — того, который торговал оби. Со всех сторон раздавались голоса: «Маслодела! Маслодела!», «Луковицу! Луковицу!». Господин Умэхара сперва, как это водится, немного поломался, потом сказал: «Но в таком случае мне придётся снять штаны!» Он действительно снял с себя шаровары, подоткнул сзади подол кимоно и, приняв позу человека с коромыслом на плече, стал расхаживать, выкрикивая: «А вот масло! Кому масла? Масла кому?» С неподражаемым искусством настоящего комика он изображал уличного продавца масла. «Масло! Кому масла?» — кричит он, идя по улице. Вот он останавливается около какого-то дома и, оглянувшись вокруг, шмыгает в дверь. Затем он осторожно отодвигает перегородку одной из комнат, просовывает туда голову и сладким голосом спрашивает: «Мадам! Не угодно ли масла?» Получив, видимо, утвердительный ответ, маслодел быстро входит в дом. Он комически облизывает палец, будто бы перемазанный в масле, и затем проделывает весьма красноречивые движения телом. После этого он с невинным видом, будто ничего особенного не произошло, выходит на улицу и продолжает свой путь, снова выкрикивая: «А вот масло! Кому масла?»
Все громко смеялись и бурно аплодировали. Кое-кто уже заметно охмелел. Гул голосов всё нарастал, и вскоре стало шумно, как во время какого-нибудь уличного скандала. Раздались крики: «Гандэн! Гандэн!» — вызывали Тацудзо Муто. Гандэн — это пантомимы, исполняемые ежегодно с 20 апреля по 10 мая в киотоском храме «Мибудэра», принадлежащем буддийской секте «Рицу». Уступая настойчивым требованиям публики, Муто поднялся и сплясал «Танец бочара». Не успел он вернуться на место, как на сцене снова появился неутомимый Умэхара. Со всех сторон снова поднялись вопли: «Луковицу! Луковицу!» Распевая сатирические куплеты о незадачливом токугавском министре Исами Кондо,[12] галантерейщик кружился в танце. В куплетах говорилось, что, когда этот герой обнажал меч и поднимал свой грозный рык на главной улице столицы, во всех окрестных садах осыпались цветы. Кончалась песенка припевом:
Повторяя без конца этот припев, господин Умэхара всё быстрее кружился в пляске, и припев звучал уже как скороговорка:
После него на середину зала вышла мадам Тиэко Уэда. Словно что-то вспоминая, она на несколько секунд застыла в неподвижной позе и затем, вдруг раздвинув широко ноги, стремительно опустилась на пол и сделала «шпагат». Эта дама, весьма искушённая в европейском балете, оказывается, довольно часто во время такого рода увеселений поражала гостей подобными акробатическими трюками. Но не все присутствующие это знали, да никто и не подозревал, что такой номер можно проделать в кимоно. Поэтому большинство зрителей были не только удивлены, но и испуганы: не припадок ли это эпилепсии? Как раз в этот момент заявился старший сын Сэнгоро господин Сэнносукэ. Он рассыпался в извинениях за своё опоздание. Сэнносукэ хотел прийти сюда как можно раньше, но у него были дела в Тамба под Киото, и там он задержался. И в самом деле было похоже, что он заявился сюда прямо из поездки, что называется с корабля на бал. Одет он был по-европейски, в пиджачную пару.
Он стоял теперь рядом со своим папашей Сэнгоро и любезно со всеми раскланивался.
Таким образом, семейство Мояма сейчас здесь было почти в полном сборе, если не считать жён внуков и правнуков старика Сэнсаку, которые остались дома. В этой семье царили любовь и согласие. Старик Сэнсаку был этим очень доволен, и сердце его было исполнено радости. Не только его сыновья, но и внуки пользовались уже славой выдающихся актёров. Вместе с тем они не только были дружны между собой, но не проявляли никакого зазнайства и в отношении окружающих. Они не важничали, как некоторые другие прославленные актёры, хотя у старика Сэнсаку и у его сына Сэнгоро были к этому все основания. Но в их поведении не было и никакого заискивания, ни тени угодничества. Они держались просто, непринуждённо, с подкупающей искренностью. В конце концов, гости, которые собрались сегодня у господина Уэда, да и сам он вовсе не принадлежали к высшему обществу. Однако Мояма сразу откликнулись на приглашение и заявились сюда в полном составе: и дед, и отец, и внуки, и их многочисленные ученики. Со всеми нами они держались на равной ноге и дурачились и веселились, как и все остальные гости. Будем откровенны: в Токио артисты, включая сюда даже сказителей и комических рассказчиков, вряд ли ведут себя с такой простотой и непринуждённостью. Но, может быть, комедийные актёры в этом смысле везде составляют исключение? Или это особенность представителей семьи Мояма? Признаться, у меня закралось было подозрение, что объясняется это теми особыми отношениями, которые установились у Мояма с семьями Ямаути и Уэда. Но достопочтенная мамаша Ямаути уверила меня, что Сэнсаку и Сэнгоро действительно чужды всякого высокомерия. Они охотно бывают везде, куда их приглашают. И поскольку отец, сын и внуки очень дружны между собой, они всюду являются вместе. Выгодно они отличались от актёров-профессионалов и ещё в одном отношении. Не только знаменитые мастера сцены, но и рядовые артисты очень неохотно участвуют в любительских концертах, на которых выступают разного рода дилетанты и профаны. А Мояма не только участвовали в общем веселье, но и щедро одаривали нас своим искусством. Между прочим, Сэнносукэ Мояма не стремился подражать отцу и деду, которые почти не пили.
Судя по всему, этот малый любил выпить. Он уже давно был «на взводе» и веселился вовсю. Время от времени он выскакивал на середину зала и показывал различные штуки: как Гомбэй[13] семена сеет, самоборьбу и прочие номера. Он принял на себя роль конферансье и фактически руководил тем импровизированным концертом, который состоялся во время угощения. Горло у него было хорошо натренировано, и голос разносился по всему помещению, как звон надтреснутого колокола. Старику Сэнсаку, по-видимому, доставляло удовольствие смотреть, как веселятся его внуки, и он только ласково посмеивался. Сэнгоро это, кажется, нравилось меньше. Он поднялся и поплыл в медленном танце северных провинций «Хокусю». Танцу этому его недавно обучила мамаша Ямаути, и было забавно смотреть, как этот прославленный артист робко, словно ученик, искоса поглядывает на свою учительницу, которая украдкой подавала ему знаки.
Затем, сменяя друг друга, выступали ещё многие. Но кто и что делал, я уже не помню. Знаю только, что опять танцевали, пели, потом пошли в ход неприличные истории, скабрёзные шутки. В общем, веселье становилось всё более буйным и беспорядочным.
Я по-прежнему сидел, прислонившись спиной к перилам, и время от времени переводил взгляд со сцены на небо, где высоко над головой всё ярче светила луна, такая далёкая от всего этого бесшабашного веселья, и на её отражение в пруду. Влажные лепестки водяных лилий сверкали теперь бриллиантовым блеском. Я пробовал напевать про себя песню «В мир иной отлетела душа», шёпотом декламировал «Что мне делать в эти долгие лунные ночи» и даже пытался слагать стихи, которые начинались словами: «Ночь светла, и ветер не колышет…» Я не мог не пробовать воспеть эту дивную лунную ночь. Но в зале стоял непрерывный шум, состязание дарований не прекращалось ни на миг, и я никак не мог сосредоточиться. Мне не раз приходилось наблюдать ликование людей, любующихся цветами, но чтобы созерцание луны могло вызвать такой бурный восторг — это я видел впервые. Правда, под конец уже только сами выступавшие упивались своими выступлениями, причём одни из них походили на лунатиков, а другие на буйно помешанных. Что касается зрителей, то им уже не было дела до того, что происходило на сцене. Все разбились на кружки, пили сакэ и громко болтали — кто во что горазд. И всё же я запомнил, как двое молодых людей плясали, напевая:
Помню ещё, как Сэнносукэ объявил, что сейчас он приступает к шуточным рассказам, и загремел:
Достопочтенная мамаша Ямаути, сцепившись с кем-то, лихо отплясывала какой-то весёлый танец, затем зазвучали токийские хоровые песни, исполняемые с запевалой, потом опять пошли старинные народные пляски. Улучив минуту, старик Сэнсаку перешёл с террасы в зал. Пожалуй, один только этот старик продолжал с неослабевающим интересом следить за каждым выступлением.
В половине девятого прибыла вызванная машина, и старик Сэнсаку, Сэнгоро и его супруга, распростившись, покинули нас. Вслед за ними, подобно отливу, сразу отхлынули и все остальные домочадцы Мояма. Вскоре остались лишь хозяева дома, почтенная мамаша Ямаути, Кёко с мужем да я с женой. Мы опять уселись на веранде и, продолжая попивать вино, тихо беседовали в тесном кружке, вознося хвалу луне, плывшей в небесах над нами.
В десятом часу, торопя жену, я возвращался с ней домой по дороге, залитой лунным светом.
Хозяева дома и семья Ямаути как будто ещё долго оставались на террасе, погружённые в мирную беседу.
ЯПОНСКАЯ НОВЕЛЛА 1945-1960
Редактор П. Петров
Художник А. Ф. Каджак
Художественный редактор В. Я. Быкова
Технический редактор С. В. Приданцева
Корректор Е. А. Цыпенок
Сдано в производство 28/XII 1960 г.
Подписано к печати 14/IV 1961 г.
Бумага 84Х1081/32=7,4 бум. л.
24.4 неч. л.
Уч. — изд. л. 25,2. Над. № 12/0248
Цена 1 р. 41 к. Зак. 2062
* * *
ИЗДАТЕЛЬСТВО ИНОСТРАННОЙ ЛИТЕРАТУРЫ
1961
Москва, 1-й Рижский пер., 2
* * *
Типография № 2 им. Евг. Соколовой
УПП Ленсовнархоза
Ленинград, Измайловский пр., 29
Поделиться книгой: