Помоги проекту - поделись книгой:
Николай Жеребцов
Представитель П/Я
В аэропорту Васьково представителя П/Я никто не провожал. Ни члены правительства, ни генеральный секретарь, ни чиновники Министерства обороны.
Поэтому подоспела мысль: «Нужен ли мне этот остров Моржовец?», и он не поехал к месту назначения. Сходил в дивизион, уговорил командира составить рекламационные документы по телеграфному описанию (все равно всякий раз причина поломки одна и та же), поставил нужные печати в командировочные бумаги и как-то незаметно исчез из военного мира. Еще гостил несколько дней в городе ангелов и улетел на Урал.
Сказать по правде, причин для такого лицемерного наплевательства было много. Эта командировка была последней: кончился срок отработки. Три года защищал он цвета почтового ящика Г-4310, маленького оборонного заводика, затертого уральскими горами.
Другой причиной было то, что вралось всегда легко. Вся работа внешнего бюро была построена на очковтирательстве — лишь бы отбить штраф от родного предприятия. В ход шло любое крючкотворство, чтоб только в итоговый документ не попала причина поломки по вине родного завода. Штрафы за доказанные причины арбитражный суд начислял немалые: премии же сотрудников бюро внешних работ прямо зависели от числа штрафов. Так что не могло развиться у представителя кристально чистое отношение к долгу, если сам долг обязывал лгать.
Он знал, что, прилетев домой, на следующий день придет в свой отдел и напишет заявление по собственному желанию. Три года прошли — прощай, хозяин! Что там оборонка, если вокруг много других интересных дел. Так что, имея такое настроение, можно было смело думать: кому нужен этот остров Моржовец? Конечно же, моржам и генералам ПВО.
Довелось угодить после окончания политехнического института в маленький поселок, где был завод по производству двигателей, генераторов и прочей электроказуистики. Завод старый, древний, на нем еще сам Татищев чего-то мастерил.
При заводе было общежитие: небольшое, двухэтажное, невзрачной крепкой постройки, помалеванное в розовый цвет, чтобы молодым специалистам не приходилось носить очки того же цвета. Два одинаковых, близнецовых корпуса. Один — для «медам».
Баранча считалась местом ссылки для нерадивых выпускников. Мы с Минькой были именно таковыми, а Шура напросился добровольно: то ли ему понравилось слово Баранча, то ли его тяготили большие города, предназначенные для законопослушных выпускников.
Проехав теплым августовским днем, мы обнаружили, что здесь загорают балбесы прошлых выпусков, как то: Фадя, Костян и Стояк. В переносном смысле — то, что они год как отрабатывают на заводе, а в прямом — они просто лежали на травке в разгар рабочего дня. Оформили командировочные и не спешили уезжать — лежали в скверике напротив общежития, потягивая пиво.
Это было правилом хорошего тона: оформить командировку, а билет на самолет взять на попозже. А вот нету на пораньше! И докажи?!
Однажды оболдуев обнаружил в скверике сам начальник Глинский:
— Ой! А что это вы тут делаете? Вам давно положено быть добравшимися до места?!
Костян сонным глазом окинул шефа и сказал великие слова:
— Юрий Васильевич! Мы, русские, долго запрягаем, но зато быстро едем!
…Нам с Минькой оболдуи очень понравились, и мы, сдав на завод документы и устроившись в общежитие, купили в местном магазине водки для поддержания задушевности.
Шура приехал на неделю позже: поселился в нашей комнате и сразу стал качать права. Он решил, что в комнате курить нельзя. Сам он был из некурящих, и как только мы с Минькой закуривали, лежа на постелях (последняя радость для молодого специалиста), он открывал двери и окна, всячески генерируя сквозняк. Нам было грустно и больно видеть, как выветривается с таким трудом созданный кумар.
Иногда, чтоб не простыть на сквозняке, он надевал черный длинный плащ с капюшоном и становился похож на инквизитора. Многие даже поговаривали, что Шура по ночам ловит еретиков.
Но мы не спешили покупать у него индульгенции, а наоборот — старались сделать веселой жизнь нашего добропорядочного падре. Один раз напихали ему в зимнюю одежду и в валенки железяк весом до килограмма и более, в другой раз прибили под койкой его вещевой чемодан. На следующий день застали картину: сидя на корточках, Шура вертел на полу чемодан вокруг невидимой оси и демонически хохотал.
Нам от Шуры страдалось не меньше. Он был жаворонком, ранней пташкой, и иногда в выходной вставал в семь утра, брал в руки гитару и духовой камертон и принимался долго и заунывно настраивать. Звук у камертона был тоскливый и незвучный, короткий, как жизнь рябчика, и походил на охотничий манок. Досыпать при такой фонограмме было совершенно невозможно:
«Жаворонок — это вовсе не птица! Это Шура Испанец — виртуоз, гитарист».
Настроивши, он принимался тамбуринить однотипные вариации фламенко.
— Шура? А знаешь ли ты, что все люди делятся на сов и жаворонков?
— Ну, знаю…
— Так вот ты — дятел!
Радостно осклабившись, он полез душить кого-нибудь из нас, делая при этом мистическую мину:
— Я Алессандро! Алессандро! А ты убил меня. Убийца…
Он и в самом деле был похож на коварного слугу из известного фильма.
Баранча — уникальное место. Здесь даже в самый спокойный день почему-то бывает ветер. Он летает взад-вперед по прямой, как кусок трубы по главной улице Коммуны, словно кучумов гонец, и нет ему никакого дела до людей, ищущих покоя.
Неподалеку, за заводом, начинается гора — главная во всей местности, на которой словно жженная спичка в пепельнице, торчит телеретранслятор. Там очень высоко, и когда гора зарастает дождями, то телебашни не видно. На восточную стену горы в погожие дни приезжают карабкаться альпинисты.
Маленький, желтый, как плод абрикоса, автобус, прямо от проходной идет на станцию, где человека подбирает электричка, идущая в Тагил. Человек идет в трансагентство и покупает синий, аккуратно отпечатанный на машине бланк авиабилета, потом на автовокзале садится на кольцовский автобус.
Вот уже в окне мельчают и источаются знаки города. По сиденьями зажигаются таинственные синие огоньки, мерно гудит под полом дизельный мотор. На обочинах ночного шоссе нет ничего, кроме угрюмого леса и искорок дальних деревень. Человек откинул назад спинку сиденья, задвинул ногой тяжелую командировочную сумку и уснул. Зыбок и ломок дорожный сон. Скоро, очень скоро, подъезжая к аэропорту, он проснется от свиста турбин, пройдет регистрацию в прозрачном, словно аквариум, здании аэровокзала, сядет в большой самолет и полетит в неведомый край делать большое и ответственное дело.
Где-то что-то сломалось в титанической машине обороноспособности, и надо разобраться: починить, отладить, запустить.
Но еще спится под ровное гудение дизеля, автобус качается на полотне асфальта, и человеку снятся сны о времени, от которого отрекутся.
В веселой повести не место плачу. Да и не выйдет плача. Просто это были хорошие войска. Это была наша армия. Очень глупая и несокрушимая. Безалаберная и через свою глупость несокрушимая.
Это ведь профессионалы из сытых закордонных армий умеют запускать ракеты при помощи компьютера, а у нас профессионализм — чужеродное тело. Мы ничего не умели, кроме подвигов. А еще у нас была страна, ради которой совершались любые подвиги.
За деньги всему можно намучиться, кроме обыкновенного героизма.
Но еще не скоро, а пока простой рязанский солдатик поставил бражку в теплой кабине генератора, а натовские вояки, шелестя компьютерной клавиатурой, дрожат при одном упоминании о загадке русской души. И это очень серьезно.
Первой серьезной командировкой был остров Аскольд в далеком штормовом Японском море. Прилетел в Артем: целый день дознавался у компетентных товарищей, где головной дивизион. Попал в него за полночь. Розовощекий дежурный майор Денискин устроил меня на койке в караульном помещении. Всю ночь снились тревожные сны, а чуть свет проснулся от грозного вопроса, обращенного невесть к кому:
— Кто это?
Потирая глаза и разминая шею, деформированную древесной солдатской подушкой, сел на кровати. Вокруг толпилось много полковников, подполковников и других не менее важных чинов.
— Это представитель завода, — весело отрапортовал майор Денискин. — Тут ему тепло, тут он и живет! — рассуждал обо мне вслух, как о приблудившемся кошаке.
Полковники из комиссии переглянулись, потянули догадливо: «А-а-а!» — и переключились на об суждение, видимо, недавно происшедшего ЧП: одного солдата, припозднившегося из увольнения, вечером по дороге схарчевал тигр. Легонько передернуло при мысли о том, что вчера за полночь довелось идти три километра по безлюдному темному шоссе сквозь таежный лес. Может тигр еще не переварил солдата.
Как бы то ни было, мысли об этих полосатых чудовищах не покидали меня весь приморский вояж.
Долго не мог попасть на Аскольд из-за шторма: жил в маленькой гостинице городка Техас, слушал рассказы сокомнатников о тех же самых тиграх. Наверное, в Приморье — это главная тема.
Добрался на остров через неделю на катере береговой охраны, попав по пути в жуткую болтанку из-за мертвой зыби — главного последствия шторма. В один день заменил подшипник в генераторе, сдал агрегат в работу, и опять неделю пришлось торчать на острове. На сей раз, был сломан катер. Читал невзрачные книги, найденные у командира, подъедал евоные консервы.
Ночью на острове бушевал ветер, и осенний лес за окном шумел последней листвой, как гигантский водопад.
В штормовых снах на остров приплывали с материка тигры. Выходили на берег, отфыркиваясь и бряцая мокрыми ушами:
— Где тут у вас очень вкусный представитель военной промышленности?
— Прочь! Пошли прочь, проклятущие!
Ездил еще на одну точку с банальным названием Звездочка. Невзрачно. Полсуток трясся в дизельном мотовозе, шел через унылые деревни по избитым донельзя дорогам, прыгал через лужи, порвал напрочь штаны.
Первым делом спросил у командира иголку с ниткой. Тот вообще не удивился (видимо, все представители на подступах к части рвут что-нибудь) и всем необходимым обеспечил.
В самом деле? Какая работа может быть в неисправных штанах? Починил преобразователь частоты и откланялся.
На обратном пути, в мотовозе, стали приставать пограничники. Наверное, я им показался подозрительным и похожим на японского шпиона. Виноват, не выспался… Оттого и глаза узкие. Проверили документы, но, уходя, все равно косились. Откуда-то из ничего сплелась глупая песенка:
И так далее, но обязательно с идеологически крепкой развязкой:
Мотовоз мчался по осеннему Приморью, где на всякой станции было полно молодого народа в телогрейках. Понемногу завершался воинский призыв.
Самолет из Артема вылетал под утро. Ночь слонялся по аэропорту и окрестностям, стараясь не садиться на лавочки, чтоб не заснуть. Покупал в буфете жареную рыбу и кефир.
Толчея, толкотня, сутолока. Обычное небесное дело — задержки, невылеты, неприбытия.
В витринах аэровокзала, между стекол, на пестрой гальке красовались чучела морских котиков и тюленей. Дальше, в перспективу, на подоконниках спали вповалку люди. Гостиницы не для всех, так что лежбище — смешанное.
Мытарства в портах и вокзалах — это очень даже отдельный разговор.
Однажды Фадя рассказывал, как он неделю бичевал в сахалинском порту: спал на полу, на подоконниках, весь оброс щетиной, и его забрали в отделение милиции.
Забрали потому, что физие не соответствовало предъявленному паспорту. Держали долго, не зная, как с ним поступить. Затем насильно побрили, и, убедившись, что он и есть обладатель паспорта, выпустили на свободу. Так погибла фадина мечта отпустить бороду.
О, нелегкая судьба скитальцев! Впоследствии у меня даже появился любимый подоконник в Шереметьево. В левой части вокзала, за автоматами газводы. Там всегда было тихо, спокойно. Автоматами почти никто не пользовался — большинство предпочитало пить в буфете «фанту», и можно было целую ночь мирно спать, положив сумку под голову.
В общежитии редко удавалось собраться всем вместе. Практически никогда. Кого-нибудь да мотало…
Но даже имея самое небольшое общество, учиняли задушевность. То есть неплохой гудеж-оживляж:
— Гуляй, рванина, БВР башляет!
Минька все чаще жаловался, что Баранча — место безнадежное и что здесь даже в вытрезвитель не забирают, что в КГБ патронов нету.
Безопасность давно стала человечной.
Кто-то надел ушанку на бронзового Ильича, что стоял в поселковом парке. Хороший вождь получился — полдня все хохотали. Комитетчики расстарались: изловили Черныша и Стрелку — местных хулиганов. Но когда те сказали, что действовали из лучших побуждений (холодно ведь — голова мерзнет!), их с миром отпустили.
Кривился и тоньшал становой хребет государства.
И было веселье говорить по поводу и без повода.
Никто и не подозревал, что скоро кислота свободы изъест все позвонки и тело станет текучим и неуправляемым. Великая страна будет ходить под себя.
Пришла мода поносить партию.
А тут еще Фадя взалкал некстати. Подал заявление в кандидаты из корыстных побуждений. В отдел часто приходили загранкомандировки — в Индию, Египет, Иран и в страны соцлагеря. Но посылали туда только людей с партбилетами, и несчастный Вовчик не выдержал: захотел в коммунисты.
Мы, разумеется, про все это узнали и решили, взяв пол-ящика водки, провести в общежитии собрание с целью обсуждения кандидата. Если отбросить в сторону живописные подробности, то собрание закончилось тем, что на следующий день бедный Фадя с огромным пунцовым синяком под глазом забрал назад свое заявление.
Кроме команды БВР, в общежитии обитало большое множество всякого народу.
В комнате напротив жил Палыч — родная мать всех балбесов и обалдуев. Палыч работал технологом на заводе, носил казачьи усы, был холост и любил варить суп. Потому мы и ходили за ним, как голодные котята за кошкой. Все продукты, что покупали в магазине, непременно несли к нему. Он варил, жарил и радушно приглашал ужинать.
Иной раз выпив водки, Палыч и вовсе становился ангелом расцветал в благодушной улыбке, лез бороться и целоваться. Мы звали его Великим Сварщиком, потому как всегда сварит суп.
Как-то раз Минька попытался затмить палычевы лавры. Пошел в магазин, купил курицу. Около часа что-то колдовал, пока мы играли в настольный теннис, потом подошел почему-то именно ко мне и промурлыкал на ухо: — Пойдем пробовать супчик. Когда открыли кастрюлю, то чуть не стало дурно: из поверхности жирного бульона торчал прямо в небо самый настоящий Хенде Хох!
То есть две когтистые, даже толком не вымытые лапы. Поначалу хотелось бежать из комнаты, но потом по здравому рассуждению варево все-таки съели. Желудок тоже имеет право на авторское зрение.
Еще в нашем крыле обитала колоритная и самая зловредная личность — Макарка Подосланный. Он же Броневик, или Бронников Виктор. Маленького роста, кучерявый, с поганенькими усишками под приплюснутым носом, он работал на испытательной станции, где в проверочных режимах гоняли двигатели и генераторы. Станция была обнесена решетчатым забором, и Макарка кидался в проходящих мимо людей гайками М10, коих у него был целый ящик для привинчивания электрических кабелей.
Славился подлец Макарка своей злонамеренной прожорливостью. Однажды он попросился посмотреть телевизор в комнату к Сане Пожарнику, пока тот ходил на дежурство. Вместо того, чтобы мирно смотреть телевизор, он слопал шестилитровую кастрюлю супа, которую намедни сварили пожарниковские девки.
Еще страдал болезненным любопытством: любил подглядывать, и приплюснутость его носа можно было объяснить только хлесткими ударами дверей.
Раз Витюн, выйдя из комнаты, увидел, как Подосланный подглядывает в замочную скважину к Палычу. И в этом занятии он был глух, как токующий глухарь. Не заметил подошедшего Витюна. Тот же ловким движением сдернул с Макарки штаны вместе с подштанниками. Макарка оторопел, ломанулся и, запутавшись в штанах, упал на пол голым попенгагеном вверх. Остолбенел до такой степени, что мог бы лежать в таком виде хоть сутки, если б на шум из другого крыла не пришел азербайджанец Гибар.
Гибар окинул зрелище орлиным взором, глубокомысленно сказав: «Вах!», и Макарка, стукая локтями, уполз по коридору к себе в комнату.
Кроме широкоплечего горца Гибара, жил еще один азер — смешной и смешливый Физули. Он был щупл, тщедушен, будто все свое детство смотрел на высохший урюк, сочинял стихи на родном языке и всем советовал читать Анара и Самеда-оглу.
Не сильно владея русским, он порой весьма оригинально изъяснял ситуации. Как-то, возвращаясь из поездки, я встретил его на станции, и он взахлеб стал объяснять, что в мое отсутствие Минька, будучи пьяным, по частям падал со второго этажа женского общежития. Он говорил, что вначале падал Мишин голова, потом сам Миша. Только придя в общежитие, выяснил, что все-таки хотел сказать Физули. Оказывается, Миха просто упал головой вниз. С ним и раньше такое случалось.
Поделиться книгой: