Наш Артем

— Ну, что там еще?

— Господин учитель, разрешите отвечать без подготовки?

Федор Сергеев стоял за партой бледный, пот стекал со лба тонкими струйками.

— Ну, иди, Сергеев, коли ты такой храбрец, бери билет и отвечай.

Класс затаился. С ума сошел Федька! Без подготовки? Это все от жары. Федор вытащил билет, прочел и облегченно вздохнул. Повезло, билет попался нетрудный. Хотя он и на трудные вопросы готов отвечать. Только бы учитель оставался за столом.

Первая задачка. Учитель проверил, ничего не сказал. Вторая. Краем глаза Федор увидел, как в журнале против его фамилии появилась жирная пятерка.

— Господин учитель, разрешите идти?

— Молодец, иди!

Федор пулей вылетел из класса. У дверей толпились учащиеся из тех, кто уже успел сдать экзамен.

— Ну как?

— Дурачье! Скорее тряпку — и за мной.

Федор бросился в соседний класс. Слава богу, тряпка на месте. Ну чего эти остолопы медлят, ведь стоит учителю снова подойти к окну!.. Федор схватил тряпку — и на улицу. Редкие прохожие в испуге сторонились, когда мимо них проносился реалист с тряпкой в руке. Федор добежал до невысокого домика. Каждый день он проходит мимо него, когда спешит в училище и когда не торопясь возвращается домой. Дом ничем не примечателен, разве только тем, что в нем никто не живет. Окна заколочены крест-накрест потемневшими от времени досками. Федор знал, что у черного крыльца дома есть лестница на крышу. Но прежде чем взбираться по лестнице, Федор подбежал к заброшенному колодцу. Хорошо, что он не пересох и старая бадья болтается на полусгнившей веревке. Быстро бадью в колодец, ему не нужно ее наполнять до краев, лишь бы тряпку смочить. Вот теперь и на крышу.

Лестница подозрительно скрипит, трухлявые ступени вот-вот развалятся под ногами. Федор уцепился за край ската. Хозяева, видать, зажиточными были — крыша железная. Краска на ней пооблупилась. Взобравшись на крышу, Федор перевел дух.

Ловко придумали, ироды!

С улицы не видно, что вся крыша исписана крупными цифрами. Тут и таблица умножения, и типовые примеры решения задач. А с крыши, если запрокинуть голову, хорошо видно окно их класса. Вот она, разгадка уверенных ответов вечных двоечников. Вместо того чтобы учить арифметику, они несколько дней трудились на крыше. А если бы заметил учитель? Виновных бы искать не стали — весь класс виноват, всему классу переэкзаменовку на осень. Ну и отлупит же он этих лентяев!

Федор быстро затер цифры.

Только успел закончить, услышал, как кто-то взбирается по лестнице.

— Ты зачем стер? — Перед Федором стоял, держась за край крыши, второгодник Онищенко.

— Дурак! А если бы учителя заметили?

— Сам дурак! Учителя дураки!

— Слезай на землю, поговорим, — Федор подошел к лестнице. Вид у него был воинственный. И здоровяк Онищенко, только что собиравшийся схватить Сергеева за ногу да проучить — пусть сверзится с крыши, — невольно подался назад. Раздался треск. Гнилая ступенька не выдержала, и Онищенко, взмахнув руками, рухнул вниз. Федор примерился и спрыгнул — все равно теперь уже лестница бесполезна.

Больно ударился коленом, тупой болью отдалось в пятках и простреленной щиколотке. Онищенко сидел на земле и ревел, зажимая пальцами разбитый нос, из которого хлестала кровь.

— На, утрись, математик с трухлявой крыши. — Федор подал Онищенко тряпку.

Наступил и этот день, день последнего экзамена, экзамена по закону божьему. По дороге в училище Федор невольно замедлил шаги возле памятного теперь дома, крыша которого так успешно сыграла роль шпаргалки. А может, взобраться наверх, да и расписать ее от царя Давида? Минутное дело!

У подъезда училища стояло несколько экипажей. Так и есть, пожаловал архиерей и с ним еще какие-то важные особы. У дверей класса чинно, в полном молчании стояли ученики. Их словно подменили. Всегда шумные, суетливые, сегодня они являли верх смирения, словно на них сошла благодать божья. Федору такое настроение товарищей не понравилось. Хотелось дать кому-либо тумака, так просто, чтобы нарушить это благочиние, и он уже выбрал жертву, когда по коридору прошелестело: «губернатор», «губернатор прибыл». Губернатора Федор никогда не видел, хотя и знал, что это самый главный человек не только в городе, но и во всей губернии. А она вон какая! Сколько в ней городов! Деревень же и не счесть.

Федор выбрался из толпы учащихся, подошел ближе к лестнице и увидел губернатора.

Невзрачный мужчина неопределенного возраста, в генеральском мундире, висевшем на нем, как на манекене, со множеством звезд, шел по лестнице опустив голову, словно опирался взглядом на ступени. Каждый его шаг отдавался звоном, звенели медали, аксельбанты, ордена. Свита губернатора также была увешана этими регалиями в изобилии. Губернатор прошел в кабинет директора, и Федор подумал: а почему, собственно, его превосходительство должно присутствовать на экзамене именно в их классе? Сегодня идут экзамены и в третьем и в четвертом классах.

Как бы угадав мысли Федора, зубрилка Коля Кочар, ни к кому не обращаясь, сказал:

— Они небось математику да географию позабыли, а вот закон божий считают, что знают. Значит, к нам.

«Верно», — подумал Федор, и сердце екнуло.

Экзамен по закону божьему по случаю прибытия губернатора из тесного класса перенесли в актовый зал. Распахнули окна, чтобы выдуло застоявшуюся за зиму и весну сырость. Ветер принес со школьного двора семена одуванчиков, и в лучах солнца они вспыхнули белыми мерцающими огоньками.

На экзамены положено приходить в мундирах. Жесткий ворот подпирает подбородок, от жары волосы взмокли и противные струйки пота стекают по шее под рубашку. Шея зудит, чешется.

В зал вошел губернатор, за ним архиерей, губернаторская свита, директор, инспектор, законоучитель соборный протоиерей Зубров. Инспектор предупредил учеников, что в залу они должны проходить пятерками и только по вызову.

— Федор Сергеев!

Так скоро? Почему?

Федор торопливо застегивает крючки стоячего воротничка…

Потом он плохо помнил, какие вопросы достались ему по билету.

Но запомнились глаза инспектора. Пустые, холодные. Злые.

— Сергеев, скажите, как звали отца царя Давида? — Инспектор оскалился. Он-то знал, что во втором классе этого еще не проходили.

Но Федор знал. Он только открыл рот, чтоб…

— Господин инспектор, зачем вы сбиваете мальчика? Он превосходно ответил на билет, — голос у директора суровый.

Губернатор и архиерей, которым давно уже надоели экзамены, духота и эти въевшиеся с детских лет библейские имена, согласно закивали головами. Они тоже ждут не дождутся, когда можно будет торжественно удалиться из этой парилки.

— Ура! — Федор изо всей силы швырнул вверх растрепанный учебник. С небес на мостовую посыпались библейские тексты.

И последним спустился на землю какой-то святой, похожий на мушкетера.

ЕГО УНИВЕРСИТЕТЫ

Наконец-то наступил этот счастливый день, 5 июня 1901 года. В руках у Федора аттестат об окончании реального училища. По всем предметам пятерки, даже по закону божьему, а вот по чистописанию и рисованию — тройки. И хотя писал и рисовал он не хуже остальных — негоже крестьянского сына выпускать с золотой медалью. Для него сойдет и книга — как поощрение. Она ведь называется «Путешествие цесаревича».

Знало бы училищное начальство, какие книги хотел получить в награду Федор Сергеев! Он бы с радостью поменял золотой обрез «Путешествия…» на бумажную обложку гектографированных выпусков «Что такое «друзья народа» и как они воюют против социал-демократов?». Кто написал эту книгу, Федор не знал. Но написано здорово, и все правда. О рабочем люде эта правда.

Семейный совет порешил — Федору нужно продолжать учебу, стать инженером. А уж если учиться, то в лучшем в России высшем техническом институте. А лучший — это Императорское Московское техническое училище.

Федора заинтересовало, почему это высшее учебное заведение называется училищем и почему оно императорское? Долго копался в библиотеке, пока не наткнулся в журнале «Техническое образование» за 1894 год на статью Бухонова.

Оказалось, что еще в 1826 году императрице Марии Федоровне заблагорассудилось осчастливить воспитанников Московского воспитательного дома ремесленной мастерской. Мастерская открылась в 1832 году. По уставу она была своего рода учебным заведением, где могли обучаться дети купцов, мещан, цеховых. Училище выпускало после девяти лет учебы молодых людей со званием «ученого мастера». Потом училище несколько раз преобразовывалось, пока не стало высшим техническим учебным заведением, но сохранило название училища и, как память о том, по чьему почину оно было основано, — императорское.

Тревожным был этот 1901 год. В канун нового года российские газеты на все лады трубили о наступлении нового века, века процветания, века без кризисов, века без забастовок. Как бы подчеркивая это наступающее спокойствие, социальную идиллию, царский двор облачился в маскарадные наряды. «Назад к Московской Руси», той Руси, где уютно потрескивали свечи и тихо теплились лампады, пахло ладаном. И боярские шапки, собольи шубы да длинные бороды были символами мудрости и власти, а Мономахова корона — недосягаемой вершиной ее под сенью всевышнего. «Назад к Московской Руси» — это усиление патриархальных начал в деревне, или попросту возрождение крепостного права.

Но XX век не XVII. Его уже не обманешь маскарадными платьями и не вернуть «московской тишины», как невозвратимо кануло в прошлое и крепостное право, правда, оставив после себя массу пережитков.

XX век начинался голодом тридцати миллионов крестьян… и забастовками рабочих и студентов. Правительство сдавало «воспитанников, увольняемых из высших учебных заведений», в солдаты, рабочих увольняли с фабрик и заводов, для них были приготовлены тюрьмы и «теплые» местечки где-либо в Якутии или на Каре.

Но рабочие рвались на улицу, они завоевывали ее, увлекая за собой тех, кто еще не встал на стезю общенародной борьбы с царизмом.

Бастуют студенты Московского университета. Бастуют, несмотря на «временные правила» отдачи забастовавших студентов в солдаты. Бастуют, требуя отмены этих правил. Техническое училище не бастовало. И это возмутило Федора. Разве техники не те же студенты, которых в любую минуту могут «уволить» и «передать воинскому начальнику»!

Небольшая искровская группа студентов, стоящих на платформе российской социал-демократии, также считает, что техники должны поддержать университетских. А те, узнав о настроениях техников, прислали в училище свою делегацию.

Студенческая сходка была бурной. Федор и сам не заметил, как очутился на импровизированной трибуне.

Забастовка?! Этого мало. Нужно идти на улицу, нужна политическая демонстрация, с флагами, лозунгами, как это сделали петербургские студенты в марте прошлого года.

Федора поддерживают громкими хлопками.

Всю ночь 16 февраля 1902 года застрельщики назначенной назавтра демонстрации у памятника Пушкину трудились над планом. Они походили на полководцев. На столе разложена карта Москвы, хотя «полководцы» прекрасно знают, где стоит памятник поэту, какие бульвары и улицы к нему прилегают. А Федору не терпится. Демонстрация демонстрацией, но она завтра. А сегодня ночью есть время для того, чтобы разнести помещение инспекции училища…

Инспекцию ненавидят все студенты. И многие готовы на немедленные действия, но более опытные товарищи пытаются охладить пыл Федора. Но он не унимается. Если не следует сейчас нападать на инспекцию, то можно же под ее окнами сложить костер из тех бумажек, которые роздали студентам инспектора. В бумажке предупреждение о недопустимости участия студентов в уличных шествиях.

Потом в Яузском полицейском доме, куда Федор попал вместе с еще одиннадцатью студентами, у него было время и осмыслить происшедшее, и сделать выводы из своей горячности и неосмотрительности. Как он мог просмотреть, как он не почувствовал, не понял, что этот студент со странной фамилией Адикс — провокатор, полицейский наймит! Это он под видом рабочих привел к памятнику пятьдесят переодетых полицейских. Наверное, благодаря его доносу и не явились на демонстрацию универсанты.

Правда, подрались с полицией на славу. Подрались и ретировались. А вот их, двенадцать, — схватили. Теперь и гадать не приходится, что с ними будет. Из училища вон… в распоряжение воинского начальства…

Ну, нет, Федор так просто не наденет серую шинель и нумерованную фуражку. Сбежит. Вообще будет действовать по обстоятельствам.

Но обстоятельства сложились так, как ни Федор, ни его товарищи и предполагать не могли. После долгих месяцев отсидки в полицейском доме, а затем в Бутырской тюрьме — их судили, разбив на две группы по степени виновности. Наиболее виновными считались те, у кого на носу оказались очки. Да, да, очки открыли им путь в сибирскую ссылку. У Федора со зрением все было в порядке — а посему его отправили на шесть месяцев в воронежскую тюрьму. Но из училища исключили «за малоуспешность». Что ж, можно только гордиться такой формулировкой, ведь и Виссарион Белинский тоже был исключен из Московского университета «за малоуспешность».

Тюрьма. Это не только каменные мешки камер, не только гулкие коридоры, дворы, обнесенные высокой стеной, карцеры, надзиратели, солдаты на вышках.

Тюрьма — это, прежде всего, люди, запертые в ней. Здесь сидят воры и «медвежатники», скупщики краденого и контрабандисты. Здесь томятся рабочие, поднявшиеся на борьбу с царем и фабрикантами, крестьяне, еще верящие в царя, но уже пустившие «красного петуха» своему помещику. Здесь и бывшие народовольцы, и молодые народники, здесь же и социал-демократы, представители только что народившейся рабочей партии России.

Федор в 1902 году стал социал-демократом. А воронежская тюрьма сделалась для него университетом, где в спорах он черпал знания, закалялся в убеждениях, которым не изменил до конца жизни.

Но и тюрьма позади. Федор снова в Москве. Он пытается восстановиться в числе студентов Высшего технического. Но тщетно. В России его не примут ни в одно высшее учебное заведение.

Значит, надо ехать за границу, чтобы завершить образование.

Федор убеждал себя, что ничего страшного не произойдет, если ему, «неблагонадежному», откажут в заграничном паспорте. В конце концов за рубеж можно пробраться и без паспорта, он знаком с людьми, которые готовы помочь в этом. Но когда подходил к дверям канцелярии управления екатеринославского губернаторства, почувствовал, что сердце изменило свой ритм.

Царские власти в эти «смутные годы» непрерывного роста революционной активности масс часто избавлялись от «смутьянов», выпроваживая их за пределы империи.

Предложить зарубежный вояж всем, кто был «нежелателен», администрация не могла, но она не отказывала в паспортах тем, кто их просил и у кого были двадцать пять рублей, чтобы оплатить документы.

Федор выскочил из канцелярии, зажав в потной ладони паспорт за № 1700, а в голове билась одна мысль: «Удача, удача!» Пока он шел к дому, ему казалось, что сейчас его окликнут, вернут, скажут, что произошла ошибка. Хотелось тотчас кинуться на вокзал, забраться в поезд. Только к вечеру все треволнения этого дня улеглись, наступила пора раздумий, пора подготовки к отъезду.

Впрочем, собирать ему приходилось не чемоданы, а мысли. Что же касается чемоданов, то у него был всегда один-единственный, не слишком большой и совсем не тяжелый. Бывший студент, бывший арестант не мог похвастать обилием туалетов, а везти за границу книги не имело смысла.

Зато мысли, тревожные и радостные, грустные и вселяющие надежды, не давали покоя все эти предотъездные дни.

В России пахнет грозой. Россия бурлит. А он, член социал-демократической рабочей партии, похоже, убегает из России. Правда, товарищи уверяют, что за границей он подучится, встретится с руководителями РСДРП и вернется обратно более подготовленным к профессиональной революционной работе. Может быть, они и правы. Но он ощущает сейчас в себе огромный прилив сил, какой-то восторженный азарт. Его так и подмывает на свершение поступков отчаянных, дерзостных. Не растеряет ли он этот пыл там, в благополучном Париже? Но так хочется получить высшее образование, пути к которому в России заказаны.

И жалко покидать товарищей, родных, Россию, неповторимую и бесконечно дорогую.

Размышления, сомнения, колебания закончились, когда Федор обнаружил, что истекает срок переезда через границу, указанный в паспорте.

…И вот он уже едет по Австрии. Странные здесь вагоны: спальных, хотя бы второго класса, нет. Некогда спать, если ты не отправляешься в Италию или Францию. Но туда едут в международных. По Австрии разъезжают в сидячих вагонах, каждое купе имеет свой выход на перрон.

Здесь не принято, как на Руси, едва забрался в поезд, разложить дорожную снедь, обязательную курицу, крутые яйца, помидорчики, масло в глиняном горшочке, любезно пригласить соседа, который столь же охотно развернет свои припасы, — знакомство завязано, и потечет неторопливая беседа, бесконечные стаканы чаю будут сменять друг друга.

В австрийских поездах или читают, или неотрывно смотрят в окно.

Федор предпочел окно. Пока отъезжали от границы, казалось, что едут они все по той же малороссийской земле, и те же деревеньки под соломенными грибами, только больше стало буков, теснящих привычные пирамидальные тополя. Галиция и есть Галиция, исконная славянская земля, томящаяся под игом австрийской династии Габсбургов.

К Вене подъехали вечером. Федора поразило обилие светящейся рекламы. После калильных фонарей Москвы, полутемного Екатеринослава залитые электрическим светом улицы выглядели нарядно, празднично. Несмотря на поздний час, повсюду толпился народ, были слышны знакомые звуки штраусовских вальсов.

Несколько дней Федор посвятил осмотру Вены. Что бы он ни думал о Габсбургах, надо признать, Вена — красавица. Можно часами стоять на гранитных набережных Дуная. Он быстротекущий, желтовато-мутный и отнюдь не голубой. Можно часами лежать на шелковистой траве Венского леса и смотреть в глубины бездонного неба — здесь так хорошо думается. И где бы он ни был: в соборе святого Стефана или в домах, где жили и творили Бетховен, Моцарт, Брамс, Штраус, — ему повсюду чудилась музыка. А к музыке Федор был неравнодушен, только вот мало ему довелось слушать настоящей, симфонической.

Жаль, конечно, покидать веселую Вену, но пора и в путь.

Из Австрии, через Швейцарию — в Париж.

Путешествия необычайно обогащают человека. Природа, люди, обычаи иных стран навевают новые мысли, образовывают сами по себе и в то же время настоятельно требуют усилий к самообразованию. Это все Федор знал, хотя путешествовать ему доводилось пока немного.

Женева! Сколько охов и вздохов он слышал от студентов из состоятельных семей, побывавших в Европе. Но Женева после Вены показалась Федору добропорядочной, чистенькой и бюргерски скучной провинцией.

В Вене повсюду звучала музыка. В Женеве Федора все время преследовало тиканье часов. Если Вена — музыкальная шкатулка, то Женева — стеклянный ящик, сквозь стенки которого на Федора уставились своими циферблатными ликами часы. Часы огромные и микроскопические, безумно дорогие и грошовые, с кукушками и каминные с золочеными фигурками каких-то мифологических персонажей. Часов у Федора не было, как и не было денег на их приобретение. Зато швейцарские ландшафты принадлежали ему.

Альпийские луга. В сентябре они не полыхают пожаром красок, зато коровы, да-да, самые обыкновенные швейцарские чудесницы, отлично вписываются в зелень рыжими, белыми, бурыми пятнами упитанных боков. И что удивительней всего, каждая корова имеет свой колокольчик, непривычной формы, вроде раковины-кошелька, и колокольчики перекликаются всяк на свой лад. Хозяйки по звуку узнают своих буренок.

Швейцария была землей обетованной для эмигрантов. Сюда из России прибывали те, кому уже нельзя было оставаться в пределах империи, и те, кто бежал из царских тюрем, как сбежали 10 искровцев из Лукьяновского замка в Киеве, наделав шуму на всю Европу; кому невмоготу стало на «романовских дачах» в Сибири. В швейцарских университетах и институтах учатся молодые люди, которым закрыт доступ в высшие учебные заведения на родине. И конечно же в Швейцарии полно тайных агентов царской полиции, неустанно следивших в первую голову за социал-демократами, особенно после того, как Владимир Ильич Ульянов и плехановская группа «Освобождение труда» стали издавать газету «Искра».

Федор мечтал о встрече с Ульяновым, но в Швейцарии ей не суждено было состояться: Владимира Ильича там в то время не было.

Налюбовавшись швейцарскими пейзажами, Сергеев поспешил в Париж.

Когда подъезжали к «столице мира», какой-то пассажир, прилично одетый, с пивным брюшком, затянул «Марсельезу», выговаривая слова знаменитого гимна явно с нижегородским акцентом.