Помоги проекту - поделись книгой:
— В любое другое время нет, но только не сейчас — ведь идет война. Представляешь ее состояние, когда тебя отправят на фронт? — произнеся это, Рашидов даже остановился.
— Но мы же не знаем, что с нами случится в будущем. Вдруг нас убьют? Почему же мы не можем напоследок отдаться во власть любви перед смертью? Тем более что я так и не успел еще никого по-настоящему полюбить.
— Я тоже не успел, — признался другу Рашидов. — Но я считаю, что о любви надо думать после войны. Вот вернемся…
— А я не хочу так долго ждать, — прервал монолог друга Касымов. — Если мы со Светланой понравились друг другу, значит так тому и быть. А ты можешь меня осуждать.
— Дурачок, и вовсе я не собираюсь этого делать, — улыбнулся Рашидов и обнял друга за плечи. — Люби, если любится. Вот кончится война, я на вашей свадьбе такой плов сделаю — пальчики оближите.
И так, обнявшись, они дошли до училища. Никто из них в тот момент даже не мог себе представить, что их дружбе суждено будет продлиться не так долго — еще лишь четыре месяца. Поздней осенью 1941 года из-за тяжелой ситуации на фронте три батальона курсантов и весь сержантский состав Фрунзенской «пехотки» погрузят в эшелоны и отправят в действующую армию. Рашидов и Касымов попадут в разные места. Первый окажется под Москвой, на Калининском фронте, а второй — под Ленинградом, на Волховском фронте, где очень скоро, во время оборонительной операции под Тихвином, Рустам Касымов угодит в списки пропавших без вести. Но это будет еще не конец той истории, которая завязалась поздним летом 1941 года во Фрунзе.
Десять лет спустя, когда Шараф Рашидов был уже Председателем Президиума Верховного Совета Узбекской ССР, к нему на прием пришла молодая женщина, в которой он узнал… Светлану. Оказывается, она увидела портрет Рашидова в газете и сразу узнала в нем того курсантика, с которым познакомилась в августе 41-го. Рашидов знал, что до последних дней своей короткой жизни Рустам поддерживал связь с любимой девушкой посредством полевой почты, правда, за все это время он успел получить от нее всего лишь одно-единственное послание. А когда Рустам пропал без вести, Рашидов написал Светлане письмо с этим скорбным известием. Однако ответа от нее он так и не дождался. То ли послание не дошло до адресата, то ли девушка сама решила на него не отвечать, потрясенная ужасным сообщением. И только десять лет спустя Рашидов узнал правду о том, что же тогда случилось.
Оказывается, вместе с бабушкой девушка уехала на Урал и уже там узнала, что беременна. Это был ребенок Рустама, которого она зачала буквально накануне ухода ее возлюбленного на фронт. Однако успев получить скорбную весть о том, что отец ее ребенка пропал без вести (об этом ее бабушке сообщил в письме кто-то из их фрунзенских соседей по коммуналке), Светлана посчитала, что он погиб. А ответного послания Рашидову она так и не написала, потрясенная этим сообщением. А потом молодость взяла свое. Вскоре за девушкой стал ухаживать статный военный и она, под давлением бабушки, которая была уже почти при смерти, согласилась выйти за него замуж, чтобы обрести надежный тыл. Тем более что он согласился усыновить ее ребенка и дал ему свою фамилию — Бородин.
— Значит, вы рожали сына в Свердловске, а я в это же самое время был там на лечении в госпитале, — сообщил Рашидов своей собеседнице, внимательно выслушав ее рассказ. — Я лечился в городе Ревда, что в сорока километрах от Свердловска.
— Превратности судьбы, — улыбнулась в ответ Светлана.
— Как зовут вашего сына? — после небольшой паузы возобновил разговор Рашидов.
— Александр, — ответила женщина и добавила: — По-узбекски — Шараф.
Потрясенный Рашидов встретился глазами с собеседницей и она, прочитав в этом взгляде немой вопрос, ответила:
— Сначала я хотела назвать сына Романом — в честь отца. Но моя бабушка всегда была суеверным человеком. И перед смертью сказала мне, что называть ребенка именем родителя, который погиб молодым, плохая примета. И тогда я вспомнила о вас. Вы же были самым близким другом Рустама, и он, узнай о моем решении, никогда бы не обиделся на мой выбор. Тем более что и любимого поэта Рустама тоже звали Александром.
— Спасибо, Светлана, — поблагодарил женщину Рашидов.
После чего отвернулся, чувствуя, что его глаза предательски увлажняются. Но он быстро взял себя в руки и спросил:
— Почему же вы не привели с собой сына?
— Он сейчас отдыхает в пионерском лагере, в «Артеке». Но я обещаю вам, что в следующий раз обязательно возьму его с собой.
— На кого он похож?
— Поначалу был моей копией, но с возрастом в нем начинают проступать и черты его отца.
— Значит, восточная кровь берет свое, — улыбнулся Рашидов.
После этой встречи они не виделись два года, изредка созваниваясь по телефону. Но в 1954 году Светлана приехала с сыном на отдых в Узбекистан, и Рашидов устроил их в лучший совминовский дом отдыха под Ташкентом. Тогда-то Рашидов впервые и увидел сына своего фронтового друга — 12-летнего Сашу Бородина, который и в самом деле был сильно похож на своего отца. Хотя на тот момент мальчик считал своим родным отцом полковника Терентия Бородина, служившего начальником штаба в Уральском военном округе. Но Светлана обещала Рашидову, что когда мальчик станет взрослым, она обязательно расскажет ему об его настоящем родителе. А пока попросила Рашидова никому об этом не говорить. Это было разумно, учитывая тот факт, что Терентий Бородин очень хорошо относился к мальчику и считал его своим родным сыном. На этом основании Рашидов решил до поры до времени не открывать правду и родственникам Рустама, проживавшим под Шафирканом. На тот момент оба родителя его друга уже скончались и у него в живых оставались брат и сестра. А затем сама жизнь внесла коррективы в дальнейшее развитие событий.
После окончания школы Александр Бородин поступил на учебу в институт иностранных языков и, будучи студентом, стал сотрудником КГБ. А закончив вуз, он под видом журналиста был отправлен по линии внешней разведки в одну из стран Ближнего Востока. При этом кадровики с Лубянки считали его сыном генерала армии Терентия Бородина, даже не догадываясь о том, кто его подлинный отец. Собственно, тогда это было неважно, но в дальнейшем это обстоятельство сыграет значительную роль в тех событиях, в которые окажется вовлечен Александр Бородин.
О том, кто его подлинный отец, он узнает лишь в середине 70-х, когда из жизни уйдет его второй родитель — Терентий Бородин. Именно тогда Светлана, наконец, откроется перед сыном. К тому времени он уже будет вынужден прекратить зарубежные командировки по состоянию здоровья и перейдет работать в ЦК КПСС — в Отдел административных органов, который курировал весь силовой блок страны. Александру, учитывая его прежнее место работы, достался сектор госбезопасности, где он курировал структуры КГБ среднеазиатского региона. Когда об этом узнала его мама, она произнесла лишь одну фразу: «Это твой настоящий отец с того света постарался». С этого момента Александр стал периодически наведываться в Узбекистан, где, наконец, близко познакомился с фронтовым другом своего родителя — Шарафом Рашидовым. И первое, о чем он его спросил, было:
С этого момента Александр стал периодически наведываться в Узбекистан, где, наконец, близко познакомился с фронтовым другом своего родителя — Шарафом Рашидовым. И первое, о чем он его спросил, было:
— Шараф-ака, каким человеком был мой отец?
— Хорошим, — последовал немедленный ответ. — Честным, справедливым, образованным. Он, например, наизусть знал всего Пушкина.
— Да, мама рассказывала мне об этой истории. Кстати, прекрасная память мне, видимо, досталась именно от него.
— Почему «видимо»? — удивился Рашидов — Именно от него. Как и внешность, и многие черты характера.
— Шараф-ака, а можно вас попросить об одном одолжении? — после короткой паузы спросил Александр.
— Конечно, говори, не стесняйся.
— Будет лучше, если никто из посторонних людей не будет знать, какая связь между нами существует.
— Почему? Ты чего-то стесняешься? — искренне удивился Рашидов.
— Не столько стесняюсь, сколько боюсь. Боюсь того, что не смогу вам помочь, если вдруг откроется мое инкогнито.
— Не понимаю — объясни, пожалуйста, — продолжал удивляться Рашидов.
— Дело в том, Шараф-ака, что я больше пользы принесу вам в качестве постороннего человека, чем соплеменника. Пусть в Москве думают, что я чистокровный русский, а не узбек. В таком случае я не попаду под подозрение и смогу быть вам полезен, когда времена, не дай бог, изменятся.
И только после этих слов Рашидов внезапно понял, о чем именно идет речь. И вынужден был полностью согласиться с этим доводом, поскольку принадлежал он не кому-нибудь, а профессиональному разведчику. С этого момента у лидера Узбекистана в Москве появился очень надежный и преданный ему лично информатор.
16 июня 1983 года, четверг.
Москва, Неглинная улица, ресторан «Узбекистан»
И теперь, сидя перед сыном своего фронтового друга и вспоминая перипетии того давнего разговора с ним, Рашидов поймал себя на мысли, что Александр оказался прав — времена изменились и его помощь теперь может оказаться как нельзя кстати.
— Шараф-ака, вы, наверное, ломаете голову, по какому поводу вас завтра собираются вызвать в ЦК? — глядя в глаза собеседнику, спросил Александр.
Вопрос был не случаен. Приехав в Москву три дня назад для участия в Пленуме ЦК КПСС, Рашидов остался в столице еще на два дня, чтобы в качестве члена Президиума Верховного Совета СССР и депутата принять участие в открывшейся сегодня 8-й сессии Верховного Совета СССР. И именно там ему вдруг сообщили, что завтра, сразу после закрытия сессии, ему надлежит прибыть на Старую площадь в ЦК КПСС для встречи с новым заведующим Отделом организационно-партийной работы Егором Лигачевым.
Однако вопрос Александра не застал его собеседника врасплох.
— Ты же сам сказал, что я давно в политике и кое-что в ней понимаю, — улыбнулся Рашидов. — Поэтому догадываюсь, что вызвали меня вовсе не для того, чтобы по головке погладить. Прошедший пленум, да и события в Бухаре и Ташкенте, которые до сих пор продолжаются, не дают мне повода думать о хорошем.
— Однако всех деталей вы не знаете, а я их узнал буквально вчера, — продолжил разговор Александр. — Поэтому и настоял на этой встрече, чтобы вы были во всеоружии. Лигачев собирается сделать вам предложение об отставке.
— Об этом я и сам догадываюсь, но пока плохо понимаю детали — кто за всем этим стоит. Понятно, на верху пирамиды Андропов, но кто ему помогает, помимо Лигачева? Мне это важно знать, чтобы правильно выстраивать стратегию обороны. Хотя, может быть, я не прав и надо сразу подать в отставку? Ведь если дело только во мне, я готов уйти, чтобы не пострадали другие. Как ты считаешь, сидя здесь, в Москве, мне следует поступить?
— Если честно, Шараф-ака, то шансов победить у нас с вами не очень много, — покачал головой Александр. — Времена меняются и, увы, не в лучшую сторону. Но у человека всегда есть выбор. Помните древнее изречение: «Времена изменились, и тот, кто изменился вместе с ними — выжил»?
— Я предпочитаю в любом времени оставаться самим собой, — глядя в глаза собеседнику, ответил Рашидов. — «И я сжег все, чему поклонялся» — это не про меня.
— Другого ответа от вас я и не ожидал, — улыбнулся Александр. — К тому же, если мы сдадимся, нас ждет незавидная участь. Вы же знаете, как в политике относятся к слабым — их бьют особенно изощренно. А целью Андропова и его команды являетесь не только вы, но и ваши соратники в Узбекистане. Замышляется широкомасштабная чистка в республике. Поэтому, если не сопротивляться, то разгром начнется уже завтра. Наша задача — попытаться его остановить, если не получится — сберечь хотя бы часть кадров, чтобы использовать их в будущем.
— В Узбекистане, как я вижу, процесс разгрома направляют Греков и Мелкумов?
Рашидов назвал имена двух людей, которые давно стали для него большой проблемой. Леонид Греков был вторым секретарем республиканского ЦК (глаза и уши Старой площади), а Левон Мелкумов (Мелкумян) возглавлял узбекистанский КГБ (глаза и уши Лубянки).
— Да, они координируют действия Центра прямо на месте. В случае вашего падения Грекову обещано возвращение в Москву, а Мелкумову — звание генерал-полковника. В республиканском КГБ ему помогает его первый заместитель Логунов — его не зря после смерти Брежнева перебросили из Ферганы в Ташкент.
Речь шла о Валентине Логунове — бывшем партийном работнике из Горьковского обкома, который в 1970 году был направлен на работу в КГБ и заведовал горьковской контрразведкой. А в 1978 году, когда ферганец Инамжон Усманходжаев возглавил Президиум Верховного Совета Узбекской ССР, Логунова направили в Фергану руководить местным УКГБ. После того, как в конце 1982 года он стал первым зампредом КГБ Узбекистана, стало понятно, кого именно Андропов готовит на смену самаркандцу Рашидову — ферганца Усманходжаева.
— Здесь, в Москве, этой команде помогают «калининские», — продолжил свою речь Бородин.
Объяснять Рашидову, кто это такие, тоже было не нужно. Это была целая группа деятелей ЦК КПСС, которые когда-то работали либо в Калининском обкоме, либо в Калининском райкоме Москвы, после чего в разные годы проходили партийную службу в Узбекистане или же были кураторами этой республики от Старой площади. Это были Владимир Карлов, Виктор Смирнов, Владимир Ломоносов и тот же Леонид Греков. Карлов и Смирнов в 60-е годы работали в Калининском обкоме КПСС, после чего Карлов был назначен вторым секретарем ЦК КП Узбекистана (1962–1965), а Смирнов в 75-м дослужился до должности заведующего сектором среднеазиатских республик в том самом Отделе организационно-партийной работы, который теперь возглавил Лигачев. А Ломоносов и Греков в те же 60-е трудились в Калининском райкоме КПСС в Москве, после чего первый был переведен в Ташкент в качестве второго секретаря ЦК КП Узбекистана, а второй в 1976 году пришел ему на смену. Причем для Рашидова это была замена из разряда «шило на мыло». Ведь это он настоял на отзыве Ломоносова, на что Москва отреагировала своеобразно — прислала человека, который являлся единомышленником отозванного. И вот теперь Греков, в течение нескольких лет ждавший своего часа, пригодился Андропову в качестве человека, готового выступить против Рашидова.
— Я никогда не заблуждался относительно отношения Андропова ко мне, — продолжил разговор Рашидов. — Но особенно эти отношения испортились после того, как я однажды высказал свое негативное мнение относительно присутствия наших войск в Афганистане. Андропов, видимо, этого не забыл. Однако с недавних пор он и сам, наконец, осознал, что совершил тогда, в семьдесят девятом году, ошибку. А ведь если бы он посоветовался с нами, главами мусульманских республик, то этой ошибки можно было избежать. Но лично я, будучи кандидатом в члены Политбюро, узнал о решении ввести наши войска в Афганистан постфактум — мне прислали в Ташкент уже готовое решение узкого собрания членов Политбюро. Но это же абсурд — принимать столь эпохальное решение по мусульманской стране без совета с нами, мусульманами! Да и ученых-афганистов, насколько я знаю, Андропов не услышал. Как мне поведали недавно, единственный из советских ученых, с кем советовались, был заведующий отделом Института Востоковедения Ганковский, который после некоторых колебаний под давлением другого ученого — Ульяновского — поддержал решение о вводе войск. Так же опрометчиво в свое время поступили англичане и всем известно, чем это в итоге закончилось. Неужели история нас ничему не учит?
— Просто в вас, Шараф-ака, говорит бывший учитель, — улыбнулся на эти слова Александр, имея в виду тот факт, что до войны Рашидов преподавал историю в одной из самаркандских школ. — А в нашем Политбюро историков отродясь не водилось — сплошь одни партработники, военные, на худой конец юристы. А людей, которые знают и понимают ислам, там тоже давно уже нет. Говорят, недавно Андропов попросил принести ему Коран в русском переводе. Прочитав в нем несколько страниц, он бросил эту затею, заявив, что ни черта не понимает, что там написано. Но началось-то это отнюдь не сегодня. К мнению мусульман в Политбюро перестали прислушиваться еще два десятка лет назад. Помните, вы мне когда-то рассказывали историю о том, как на двадцать втором съезде партии в шестьдесят первом году узбекская делегация выступила резко против выноса тела Сталина из Мавзолея, и что по этому поводу сказал Анастас Микоян. Если мне не изменяет память, дословно он сказал следующее: «Вы нам здесь свои мусульманские порядки не насаждайте!». Как будто у армян на этот счет существуют иные порядки. Просто Микоян с какого-то момента перестал ощущать в себе голос крови. Собственно, именно поэтому он и продержался в составе Политбюро больше всех — более тридцати лет. А вас по этой же причине более двадцати лет в это самое Политбюро не пускают.
— И теперь, судя по всему, уже и не пустят, — произнеся это, Рашидов грустно улыбнулся. — Да и аллах с ним, с этим Политбюро! Я хочу понять, какие планы вынашивает Андропов, готовя мою отставку и чистки в нашей республике? У тебя есть какая-то информация на этот счет?
— Судя по всему, здесь многое намешано — в том числе и личное, — после небольшой паузы ответил Александр. — Андропов никогда не простит вам той беседы с Брежневым в марте восемьдесят второго в Ташкенте.
— Ты думаешь, он знает ее подробности? — удивился Рашидов.
— Вряд ли, но суть ее ему хорошо известна. И он не хочет, чтобы подобная ситуация с вами возникла снова — ни для него, ни для его преемников, которых он наверняка готовит. То есть, вляпавшись однажды в Афганистане, он теперь рискует повторить эту же ошибку, но теперь уже в Узбекистане. Однако и выбора у него, судя по всему, нет. Ведь дело идет к трансформации нашей политической системы. Андропов не зря многие десятилетия имел дело с внешней разведкой — сначала по линии Международного отдела, потом в КГБ. За эти годы к нему стекалась информация со всего мира, плюс донесения нашей контрразведки о внутренней ситуации в стране. Замечу: правдивая информация, а не пропагандистская туфта.
— Но он же вчера на Пленуме заявил, что мы еще до сих пор не изучили в должной мере общество, в котором живем и трудимся, — напомнил Рашидов собеседнику слова Андропова.
— Это он притворяется, — и по губам Александра пробежала едва уловимая усмешка. — На самом деле именно люди из разведки, а я многих из них хорошо знаю лично, давно определились с тем, что у нас за система построена. В Институте социологии целый закрытый сектор создали в шестьдесят седьмом году, где работают офицеры КГБ — изучают наши систему изнутри. И все свои выводы направляют лично Андропову. Так что ему ли не знать, что за систему мы построили? Поэтому планы у него реформаторские, другое дело, в какую степь заведут нас эти реформы.
— И в какую же, по твоему мнению?
— Понимаете, Шараф-ака, мне один мой коллега с Лубянки однажды по секрету сообщил про одну фразу, которую он лично слышал от Андропова на узком совещании в КГБ. Так вот, он заявил, что «мы проиграли экономическое соревнование капиталистическому способу производства». Понимаете, проиграли! И теперь, став генсеком, Андропов заставит нашу систему либо отступать перед Западом, либо капитулировать.
— По мне, лучше бы отступать, — заметил Рашидов.
— По мне, тоже, но не все зависит от Андропова, — продолжил свою речь Александр. — В недрах нашей системы вырос монстр — теневая экономика. Победить ее нельзя, поскольку она проникла во все поры нашей системы, включая и заоблачные верхи. Началось это еще во времена Хрущева, а теперь достигло своего апогея. Таким образом, закончился цикл коммунитарного развития — эпоха коммуны — и начался поворот в сторону частного, или либерального предпринимательства. И у этого процесса есть объективные причины. Первое — это смещение огромного количества людей из сельской местности в города, которое несет в себе и изменение психологии этих людей в сторону потребительства. Во-вторых, значительная часть нашей красной буржуазии хочет конвертировать свою власть в обладание фантастическими богатствами нашей страны — ее недрами. И большим подспорьем им в этом служит поддержка мировой финансовой элиты, с которой тот же Андропов давно установил связи, будучи прилежным учеником коминтерновца Отто Куусинена. В этих условиях у него есть только один путь — легализовать теневой капитал путем перехода к многоукладной экономике. Таковы запросы части нашей элиты и мировых финансовых кругов.
— Может быть, ты, Александр, сгущаешь краски? — в голосе Рашидова сквозило явное сомнение. — Я, конечно, человек не наивный и прекрасно вижу недостатки нашей системы, но то, что я услышал сейчас от тебя…
Прежде чем ответить Рашидову, Александр всем телом подался вперед и посмотрел в глаза собеседнику:
— Шараф-ака, вот в эти самые минуты, когда мы с вами здесь беседуем, на загородной даче под Москвой работает целая группа консультантов Андропова. Это директор института США и Канады Георгий Арбатов, политобозреватель «Известий» Александр Бовин, новый директор ИМЭМО Александр Яковлев и еще ряд других деятелей. Они готовят новую редакцию Программы КПСС, где впервые
— Но это же веление времени, — заметил Рашидов.
— Не спорю, но весь вопрос, как ему следовать. Андропов надеется перехитрить своих западных партнеров, но выйдет все наоборот, потому что он опирается не на тех союзников. Вместо вас он выбрал кавказцев, прибалтов. А это путь к капитуляции. Вот почему в этом процессе Узбекистану уготована роль того самого слуги, которого барин собирается выпороть розгами в назидание остальным.
— Что ты имеешь в виду?
— То, что капитализация Узбекистана отстает от других регионов, вроде Кавказа с Закавказьем или Прибалтики. Вся ваша теневая экономика в основном сосредоточена на хлопковом производстве, куда кавказцы доступа не имеют. Вот они и хотят руками Андропова изменить ситуацию в свою пользу. Ударят по хлопку и под этим соусом перераспределят ваши активы. Причем не только в экономике, но и в парт- и госаппарате.
— Что ты подразумеваешь под словом удар? — напрягся Рашидов.
— Вскроют массовые приписки, на которые сами вас когда-то и обрекли. Теперь они этим воспользуются как дубиной, чтобы выкосить те кадры в республике, которые не устраивают Москву. А заодно прикроют проект переброски сибирских рек в Среднюю Азию под предлогом того, что узбекам, как хлопковым махинаторам, эта вода не впрок не пойдет. Короче, весьма опасную игру затеяла команда Андропова. Ведь развитие теневой экономике в ряде союзных республик — на том же Кавказе с Закавказьем и в Прибалтике — создает там иллюзию того, что эти регионы «самодостаточны». Дескать, они имеют более высокий жизненный уровень, чем РСФСР, и вполне могут существовать и развиваться вне Союза. Все это создает благоприятную почву для сепаратистских движений в этих республиках. А с такими настроениями и до развала страны недалеко. Так что Узбекистану при таком раскладе придется несладко. Не надо было вам, Шараф-ака, пять лет назад соглашаться на выдвижение Мелкумова в руководство КГБ, а Усманходжаева в председатели Верховного Совета. Все это было звеньями одной цепи — плана Андропова по расстановке нужных ему кадров в республиканских организациях. Ведь не случайно в том же 1978 году союзный КГБ стал самостоятельным органом, сбросив с себя бремя приставки «при Совете Министров СССР». С этого момента у вас полезли наверх Мелкумов с Усманходжаевым, а в «предбанник» Политбюро допустили «кавказцев» — Горбачева и Шеварднадзе.
— Ты многого не знаешь, Саша, о той ситуация, в которой я тогда оказался, — возразил собеседнику Рашидов. — Выдвижение Усманходжаева было выгодно мне, поскольку тот является слабым человеком, зависимым от чужого мнения, в том числе и от моего. К тому же он представитель «ок суяк» — «белой кости» — а это немаловажный фактор в той системе, которая существует в Узбекистане. Его отец по прозвищу Ишанбува боролся с басмачами, возглавлял Ферганскую область, затем был начальником Управления эксплуатации Большого Ферганского канала. За этим кланом стоят весьма влиятельные силы, союз с которыми мне был необходим. А что касается Мелкумова, то его мне насоветовали люди, которых, как теперь выясняется, просто не надо было слушать. Но я послушал, в чем теперь раскаиваюсь.
— Шараф-ака, я вас ни в чем не обвиняю, просто напоминаю, что в нынешней ситуации Мелкумов будет активно выполнять все директивы из Москвы, копая под вас и ваших людей. И выбора у него нет — кавказские диаспоры у нас и на Западе внимательно следят за его деятельностью. Кстати, две недели назад в Москву приезжал видный представитель мировой финансовой элиты — американец Аверелл Гарриман, который, насколько я знаю, педалировал перед Андроповым, в числе прочих, именно этот вопрос.
Ретроспекция.
3 июня 1983 года, пятница.
Москва, Кремль, Сенатский Дворец, 3 этаж, кабинет Генерального секретаря ЦК КПСС Юрия Андропова
— Юрий Владимирович, вы знаете, откуда пошла традиция бросать в виски кусочки льда? — бросая лед в свой бокал с «бурбоном», спросил у Андропова директор Института США и Канады Георгий Арбатов.
— Откуда мне знать, если виски я не пью? — удивился Андропов, восседая на диване с бокалом, в котором был апельсиновый сок.
— А вот мистер Гарриман мне это когда-то объяснил, — продолжил свою речь Арбатов, кивая на сидевшего на том же диване рядом с Андроповым седовласого мужчину в элегантном костюме. — Оказывается, эту традицию придумали хитрецы-бармены. Таким образом они недоливали клиенту спиртное, поскольку визуально объем порции со льдом не изменялся.
Услышав это объяснение, Андропов взглянул на Гарримана, ища у него подтверждения этим словам. И тот, держа в руках бокал с тем же «бурбоном», улыбнулся и согласно кивнул головой. Он действительно рассказал эту байку Арбатову, когда тот посетил его дом в аристократическом уголке Вашингтона Джорджтауне.
Вся троица вот уже более получаса восседала в специальной комнате отдыха в Кремле, ведя конфиденциальный разговор в непринужденной обстановке, поскольку это была неформальная встреча. Американец прилетел в Союз несколько дней назад вместе со своей женой Памелой, которая до этого была супругой сына самого Уинстона Черчилля. Вчера состоялась их официальная встреча с Андроповым, на основании которой было подготовлено стандартное коммюнике для прессы. А сегодня было решено встретиться в сугубо мужской компании для разговора без «лишних глаз и ушей». В качестве тамады выступал Арбатов, который давно был знаком с Авереллом Гарриманом — весьма влиятельным американским общественным деятелем, имевшим выходы на высшие круги американского истеблишмента еще с довоенных времен. А в годы войны Гарриман был специальным представителем президента США в Великобритании и СССР, отвечая за межсоюзническое взаимодействие по ленд-лизу. Затем он в течение трех лет работал американским послом в Москве и в течение этого периода часто встречался со Сталиным.
Именно тогда Андропов о нем впервые и узнал из советских газет. Но это была сугубо официальная информация. А вот информацию конфиденциального характера о Гарримане, которая ни в каких газетах никогда не публиковалась, до Андропова донес его наставник Отто Куусинен. И было это уже в 50-е годы. Согласно этой информации, Гарриман принадлежал к тайному Ордену «Череп и кости», который появился на свет еще в девятнадцатом веке в Йельском университете и объединял в своих рядах представителей совершенно разных слоев высшего света: политиков, военных, бизнесменов, религиозных деятелей, интеллектуалов и т. д. Во главе этого Ордена стояли богатейшие американские семьи: Рокфеллеры, Дэвидсоны, Пэйны, Гарриманы, Фелпсы, Уитни, Буши и другие, под контролем которых находились и находятся ведущие отрасли промышленности и крупные компании. Десятилетиями расширяя сферу своего влияния в институтах власти, в Белом доме, в средствах массовой информации, в политических, общественных и религиозных организациях, в судебных органах, Орден стал создавать собственные фонды и мозговые центры, свои исследовательские, консультативные и властные структуры. Среди последних значились: государственный Совет по международным связям, Трехсторонняя комиссия, Бильдербергский клуб, Атлантический совет и другие структуры. С некоторыми из них Андропов установил негласную связь еще до своего прихода на Лубянку в 1967 году. А шефом КГБ его сделали для того, чтобы он эти связи упрочил и расширил.
К тому времени Андропов слыл большим специалистом по части закулисных отношений с западными элитами, поэтому его кандидатура никем не оспаривалась. Ни кремлевской элитой, ни западной. Ведь еще в пору своего ученичества у Куусинена Андропов понял, что существующая ситуация в мире преднамеренно создана западной властной элитой путем манипуляций «правыми» (капиталистическими) и «левыми» (коммунистическими) элементами. Не заблуждался он и на счет того, зачем это делалось. Подобные «управляемые конфликты» помогали тому же Ордену достигать своих целей, а именно — управлять миром. А поскольку Советский Союз после смерти Сталина стал все активнее интегрироваться в мировое сообщество, ему не оставалось ничего иного, как принять условия этой игры. Именно в ее процессе Орден делал все возможное, чтобы создать на Западе вокруг личности Андропова, возглавившего СССР, положительное мнение, расписывая его в СМИ как либерала и западника, обожающего джаз. Но так длилось недолго — лишь первые несколько месяцев правления Андропова. Затем тональность подобных публикаций стала меняться в худшую сторону.
Собственно, именно с этого и начался сегодняшний разговор Андропова и Гарримана. Американец специально привез с собой несколько западных изданий, где за последние несколько месяцев вышел целый ряд критических публикаций об Андропове. Впрочем, сюрприза не получилось. Едва Гарриман выложил перед генсеком эти издания, как Андропов поступил таким же образом — бросил на журнальный столик идентичные номера этих же газет и журналов, показывая тем самым, что он внимательно следит за подобного рода публикациями. Свой жест он сопроводил всего лишь одной фразой:
— Я всегда говорил, что насильно мил не будешь.
А когда Гарриман бросил на него недоуменный взгляд, Андропов пояснил:
— Западному обывателю больше нравится Андропов-злодей, чем Андропов-ковбой. И это закономерно, учитывая, что в роли ковбоя у нас теперь выступает Рональд Рейган. Кстати, бывший актер из вестернов.
— К чему вы клоните, мистер Андропов? — спросил Гарриман.
— Обстоятельства толкают нас с вашим президентом к тому, о чем когда-то повествовал знаменитый американский фильм «Моя дорогая Клементина». Помните его, мистер Гарриман?
Естественно, американец хорошо помнил этот классический вестерн Джона Форда 1946 года выпуска. Речь в нем шла о том, как представители закона — братья Эрпы — вступили в вооруженное столкновение с бандой братьев Клэнтонов и Маклори. Решающее столкновение между ними произошло в местечке О’кэй Коралли, где братья-бандиты были биты. В американской истории считается, что в тот день 26 октября 1881 года на Дикий Запад пришли закон и порядок.
— В таком случае, кем вы числите себя, мистер Андропов — кем-то из Эрпов или Клэнтонов? — спросил Гарриман.
— Странный вопрос в свете того, как определил мою страну ваш президент в марте этого года, — усмехнулся Андропов.
Речь шла о выступлении Рейгана в городке Орландо во Флориде перед Национальной евангелической ассоциацией, где он назвал Советский Союз «империей зла». А затем в контексте этого упомянул о своих дочерях, сказав следующее: «Я люблю моих дочерей больше всего на свете. Но я бы предпочел, чтобы мои маленькие дочери умерли сейчас, продолжая верить в Бога, чем увидеть их растущими при коммунизме и оканчивающими свой жизненный путь не верящими в Бога».
Кстати, эта история подвигла советских пропагандистов найти в Америке девочку — Саманту Смит, с которой Андропов вступил в переписку и пригласил ее посетить Советский Союз. Этот визит должен был состояться в скором времени — в начале июля.
— Значит, вы готовы проиграть новому Эрпу, как когда-то это случилось с Клэнтонами? — слетел очередной вопрос с губ американца.
— Кто знает, может быть, в этот раз будет взят реванш, — глядя в глаза собеседнику, ответил Андропов.
— Учитывая реалии сегодняшних дней, а именно — наличие у обеих сторон не шестизарядных «кольтов», а ядерного оружия, реванш может быть ужасен, — вновь вступил в разговор Арбатов.
— Я полагаю, что до ядерного Армагеддона не дойдет, но спираль конфликта будет раскручиваться все сильнее и сильнее, — заметил Гарриман. — Ведь воинственная риторика нашего президента вызывает положительную реакцию у большинства граждан нашей страны, которые откровенно соскучились по настоящим ковбоям в Белом доме. Кстати, это обоюдный процесс — ваша воинственная риторика, мистер Андропов, тоже импонирует большинству советских граждан.
Поделиться книгой: