Вор-любитель. Избранные рассказы о Раффлсе

Мистер Адденбрук бросил взгляд на мою визитную карточку, которую я подал ему, затем он нерешительно забарабанил по ней ногтями, и его замешательство выразилось в конфузливой улыбке.

– Дело в том, что я нахожусь в порядочном затруднении, – сознался он, наконец. – Я получил прежде всего ваш ответ, но люди, имеющие возможность рассылать длинные телеграммы, обыкновенно не интересуются объявлениями в «Daily Tеlеgraph», в силу этого я совершенно не приготовился видеть людей вашего круга. Говоря откровенно, при некотором размышлении я не уверен даже, что вы пригодны для моей цели. Вы люди, состоящие в престижных клубах! Я же скорее предполагал обратиться к авантюристам!

– Мы авантюристы, – степенно заявил Раффлс.

– Однако вы признаете законы?

Черные проницательные глаза адвоката блеснули.

– Мы не профессиональные мошенники, если вы это хотите сказать, – отвечал Раффлс с улыбкой, – но мы весьма недалеки от этого. За тысячу фунтов каждый из нас готов натворить лихих дел, не так ли, Банни?

– Все, что угодно, – прошептал я.

Поверенный отпер бюро.

– Я объясню вам, для чего именно вы нужны мне. Но вы вольны отказаться. Это незаконно, хотя незаконность совершается во имя благой цели, именно в этом и состоит риск, и мой клиент готов заплатить за него. Он готов вознаградить даже одну попытку в случае неудачи: раз вы согласны идти навстречу опасности, то деньги столь же обеспечены, как если бы они были в вашем кармане. Мой клиент, сэр Бернард Дебенгам, из Брум-Голля, у Эшера.

– Я знаком с его сыном, – заметил я.

Раффлс тоже знал его, но не сказал ни слова, и его глаза неодобрительно на меня покосились. Беннет Адденбрук обратился ко мне.

– В таком случае, – сказал он, – вы имеете удовольствие знать одного из самых отъявленных молодых негодяев в столице, он же fans еt origo[3] всей этой истории. Если вы знакомы с сыном, то, может быть, знаете и отца, хотя бы понаслышке? В таком случае мне незачем говорить вам, что это очень странный человек. Он живет одиноко, среди склада редкостей, недоступных ни для чьих взоров, кроме его собственного. Говорят, у него лучшая во всей южной Англии коллекция картин, хотя никто никогда ее не осматривал, так что проверить это нельзя. Картины, скрипки и мебель – вот его слабость. Не подлежит ни малейшему сомнению, что он до крайности эксцентричен. Никто не станет отрицать, что и в его отношениях к сыну также сказывается значительная доля эксцентричности. Сэр Бернард годами платил его долги, и вдруг в один прекрасный день, по-видимому, без малейшего к тому повода, не только отказался впредь их уплачивать, но и совершенно прекратил выдачу содержания молодому человеку. Теперь я расскажу вам, что из этого вышло, но прежде вы должны узнать или припомнить, что год или два тому назад я вел в суде одно небольшое дельце молодого Дебенгама. Я провел его как нельзя лучше, и сэр Бернард щедро расплатился со мной наличными. С тех пор я их больше не видал и не слыхал ни об одном из них, вплоть до одного прекрасного дня на прошедшей неделе, – адвокат подвинул к нам кресло поближе и оперся рукой о колени. – В прошлый вторник я получил от сэра Бернарда телеграмму и должен был немедленно отправиться к нему. Я застал его уже ожидающим меня в экипаже, не говоря ни слова, он посадил и привез меня в закрытую со всех сторон и неосвещенную картинную галерею, спустил шторы и указал жестом на пустую раму от картины. Довольно долгое время мне не удавалось выжать из него ни одного слова. Затем мало-помалу я узнал наконец, что эта рама заключала в себе одну из самых редких и в высшей степени ценных картин не только в Англии, но и во всем мире, оригинал Веласкеса. Я проверил это, – заметил поверенный, – и его слова оказались сущей правдой. Картина эта была портретом инфанты Марии-Терезии и считалась одним из величайших произведений названного художника, с этой картиной мог равняться лишь портрет одного из римских пап, как сказали мне в национальной галерее, где вся история этих картин известна, как пять пальцев. Там присовокупили, что названная мной картина Веласкеса даже не имеет цены. А молодой Дебенгам продал ее за пять тысяч фунтов!

– Вот лукавый его попутал! – заметил Раффлс.

Я спросил, кто же купил картину.

– Квинслэндский юрист по имени Краггс, почтенный Джон Монтэгю Краггс, таков его полный титул. Но в прошлый вторник мы ничего этого не знали, не знали даже наверное, что молодой Дебенгам украл эту картину. В понедельник вечером он приезжал к отцу за деньгами и не получил их, было почти очевидно, что таким путем он выручил себя из денежного затруднения – он угрожал местью и исполнил это. И когда я в четверг ночью отыскал его в городе, он сознался в своем преступлении самым бесстыдным образом, какой только можно представить. Но молодчик так и не сказал мне, кто его покупатель, и мне пришлось убить все остальные дни на то, чтобы открыть его. Я его разыскал, и какое миленькое время началось для меня с этих пор! Постоянно метаться взад и вперед между Эшером и гостиницей «Метрополь», где остановился этот квинслэндский житель, иногда дважды на день, действовать угрозами, предложениями, просьбами и мольбами, нельзя сказать, чтобы все это было приятно!

– Но, – сказал Раффлс, – достаточно ли выяснен этот случай? Продажа была незаконная, вы можете возвратить ему деньги и заставить его отдать портрет назад.

– Совершенно верно, но дело не обойдется без иска и публичного скандала, а этого-то мой клиент и старается всячески избежать. Он скорее расстанется со своей картиной, нежели допустит, чтобы эта история попала в газеты, он отрекся от сына, но не хочет бесчестить его. И все-таки он хочет во что бы то ни стало достать свою картину, всякими правдами и неправдами, в этом и есть вся суть! Я и пытаюсь вернуть ее прямыми и кривыми путями. Старик предоставил мне в этом деле cartе blanchе и, как я положительно думаю, мой клиент готов открыть на это дело неограниченный кредит в случае надобности. Он предлагал уже однажды свой открытый чек Краггсу, но тот попросту разорвал его надвое. Один старик упрямее другого, и я положительно теряю голову с ними обоими.

– До того, что вы, наконец, поместили об этом публикацию в газете? – спросил Раффлс тем сухим тоном, которого он держался во все время этой беседы.

– Как последний выход. Я решился даже на это.

– Вы, значит, желаете, чтобы мы выкрали эту картину?

Это было великолепно сказано, поверенный вспыхнул до корня волос.

– Я знаю, что вы не такие люди! – пробормотал Адденбрук. – Я никак не ожидал иметь дело с представителями вашего класса! Но это не воровство! – горячо продолжал он. – Это лишь возвращение украденной собственности. Вдобавок, сэр Бернард готов уплатить пять тысяч фунтов немедленно, лишь только он получит картину, и вы увидите, что старый Краггс будет в таком же отчаянии, когда портрет ускользнет из его рук, как и сам сэр Бернард. Нет, нет, это экспедиция, авантюра, если хотите, но вовсе не воровство.

– Вы сами упомянули о законе, – проворчал Раффлс.

– И о риске, – добавил я.

– Мы заплатим за это, – повторил адвокат еще раз.

– Но недостаточно, – заявил Раффлс, качая головой. – Любезный сэр, подумайте, что с этим для нас связано. Вы говорили о разных клубах – мы не только будем оттуда изгнаны, но и посажены в тюрьму, как самые обыкновенные воришки! Положим, в клубах мы сидим довольно прочно, но право не стоит хлопотать за такую безделицу! Удвойте вашу ставку, и я хоть сейчас же к вашим услугам.

Адденбрук колебался.

– А вы надеетесь вернуть портрет?

– Можно попробовать.

– Но у вас нет…

– Опыта? Ничего!

– И вы действительно согласитесь рискнуть за четыре тысячи фунтов?

Раффлс взглянул на меня. Я кивнул головой.

– Мы согласимся, – произнес он, – и оставим Краггса на бобах.

– Но это больше, чем я могу просить у моего клиента, – возразил Адденбрук, не сдаваясь.

– Иначе не стоить и рук марать.

– Вы говорите серьезно?

– Клянусь вам.

– Пусть будет три тысячи, если вы достигнете успеха!

– Наша цена четыре, мистер Адденбрук.

– А если вам ничего не удастся, тогда, значит, мы квиты?

– Вдвойне или мы квиты! – воскликнул Раффлс. – Ладно, пусть будет так. Играю!

Адденбрук раскрыл было рот, привстал наполовину, а затем вновь откинулся на спинку стула, впиваясь хитрым и пристальным взором в лицо Раффлса и ни разу не удостаивая меня своим взглядом.

– Я знаю вашу игру, – задумчиво начал адвокат. – Каждый раз, когда у меня есть свободный час, я отправляюсь к лорду, у него-то я и видел, как вы отбивали шар всякий раз, как брали лучшие воротца всей Англии. Я никогда не забуду последнего состязания джентльменов и игроков. Я был ведь при этом. Вы преодолевали каждый подвох, каждую каверзу… Да, я склонен думать, что если кто-то и способен надуть старого австралийца… Я думаю, что вы-то мне и нужны!

Наш торг был заключен в Cafе Royal, причем Беннет Адденбрук настоял на том, чтобы ему позволили принять на себя роль хозяина в устроенном необычайном завтраке. Я помню, он пил шампанское с нервной развязностью человека, находящегося в чрезвычайном возбуждении, в полной уверенности, что я составлю ему компанию. Но Раффлс, который всегда служил мне примером в подобных случаях, оказался на этот раз более воздержанным, чем обыкновенно, и очень неважным собутыльником. Я как сейчас его вижу, вижу, как он уставился в свою тарелку, все о чем-то глубоко раздумывая. Вижу и адвоката, подозрительно присматривающегося то к нему, то ко мне, между тем как я изо всех сил старался успокоить его доверчивыми взглядами. В конце концов Раффлс, извинившись за свою озабоченность, приказал принести себе расписание железных дорог и заявил о своем намерении отправиться в 3 часа 2 минуты в Эшер.

– Вы извините меня, мистер Адденбрук, – сказал он, – у меня появилась одна идея, но я предпочел бы держать ее до времени при себе. Она может и ничем не разрешиться, так что лучше не сообщать ее пока ни одному из вас. Однако я должен переговорить с сэром Бернардом, и вы, надеюсь, не откажетесь черкнуть ему строчку на вашей визитной карточке? Впрочем, если желаете, то можете отправиться со мной к нему, узнать, о чем я буду с ним говорить, но, правду говоря, я не вижу в этом особенной надобности.

Так как Раффлс обыкновенно достигал того, чего добивался, то и Беннет Адденбрук ограничился лишь тем, что выразил свое неудовольствие после его ухода, да я и сам в значительной мере разделял его досаду. Я мог лишь разъяснить адвокату, что своевольство и скрытность – в характере Раффлса, что никто из моих знакомых не одарен и вполовину той отвагой и решительностью, как он, что я, со своей стороны, доверился бы ему безусловно и предоставил бы ему раз и навсегда право делать по-своему. Большего сказать я не решился, из боязни усилить смутные сомнения, возникшие уже насчет Раффлса у Адденбрука.

В этот день мне более не привелось видеть Раффлса, но в то время, как я одевался к обеду, мне подали телеграмму:

«Будь завтра от полудня у тебя дома и освободись на весь остальной день. Раффлс».

Телеграмма была отправлена из Ватерлоо в 6 часов 42 минуты. Итак, Раффлс находился уже в городе. В начале нашего знакомства я целыми днями гонялся за ним то туда, то сюда, но теперь я знал, чего мне делать в подобных случаях. Его телеграмма свидетельствовала, что он не нуждается во мне ни в эту ночь, ни в следующее утро, будь иначе, мы бы увидались немедленно.

А увидеться нам пришлось около часа пополудни на следующий день. Я караулил его из своего окна на Маунт-Стрите, когда он быстро подкатил в кэбе и так же быстро выскочил, не бросив ни слова кучеру. Через минуту я уже встречал его около дверей лифта, и он безмолвно втолкнул меня обратно в мою комнату.

– Пять минут, Банни! – крикнул он. – Ни одной секундой больше, – и он сбросил с себя пальто и опустился в ближайшее кресло. – Я в хлопотах, – проговорил он, запыхавшись, – это чертово время так и летит! Не говори ни слова, пока я не расскажу тебе всего, что сделал. Вчера за завтраком я выработал план кампании. Прежде всего следовало завязать сношения с Краггсом, нельзя же с улицы ворваться в такую гостиницу, как «Метрополь», надо, следовательно, подготовить сначала почву. Во-первых, задача заключалась в том, как подобраться к этому приятелю. Собственно говоря, один только единственный предлог мог оказаться годным и имеющим какое-нибудь отношение к этой злополучной картине: тогда я мог бы увидеть, куда он запрятал ее со всеми вытекающими последствиями. Однако не мог же я пойти к нему и попросить показать мне портрет ради простого любопытства, я не мог также явиться и в качестве второго уполномоченного от имени старичка. Мысль, как бы устроить это, и сделала из меня такого буку во все время завтрака. Но я уже знал, что мне предпринять, еще ранее, чем мы встали из-за стола. Если бы только я мог приобрести какую-нибудь копию с этой пресловутой картины, то я имел бы основание просить у Краггса позволения сличить ее с оригиналом. И вот, чтобы узнать, существует ли какая-нибудь подобная копия, я отправился третьего дня в Эшер и пробыл с этою целью часа полтора в Брум-Голле.

– Копии там не оказалось, но она все-таки существует, потому что сэр Бернард позволил некоторым лицам копировать с портрета, пока он был еще в его руках. Он раздобыл адреса этих художников, и весь остальной вечер я употребил на розыски последних. Их работы были отданы на комиссию в магазины, одна копия уже отправлена за границу, а по следам второй я как раз и гоняюсь в данный момент.

– Так что, ты не видал еще Краггса?

– Видел, видел и завел с ним даже дружбу. Из наших двух старикашек, пожалуй, он более смешной старый плут. Впрочем, ты сам можешь изучить их обоих. Сегодня утром я прямо схватил быка за рога – пробрался к нему и наврал с три короба, уподобившись Анании. Да и отлично вышло, что я так сделал – старая бестия отправляется в Австралию с завтрашним пароходом. Я наплел ему, что один субъект продает мне копию знаменитой инфанты Марии-Терезии Веласкеса, что я было отправился к предполагаемому владельцу картины, но напрасно, оказалось, что он недавно продал оригинал мистеру Краггсу. Если бы вы видели лицо старикашки, когда я говорил все это! Он то и дело скалил зубы и гримасничал своей старой противной рожей.

«Так старый Дебенгам признает продажу?» – вырвалось у него. Когда же я ответил утвердительно, он закатился веселым смехом минут на пять.

Он до того был доволен, что поступил именно так, как я рассчитывал, то есть показал мне знаменитую картину, которая на счастье совсем невелика, а также футляр, в который он ее запрятал. Это – железный ящик, в котором он перевез в Англию планы своих владений в Брисбане, и он хотел бы знать, «кто может заподозрить, что в этом ящике сокрыто творение старого мастера, а?». Он долго прилаживался к новому замку Чеббса, и пока он пожирал глазами полотно, я занялся изучением этого замка. У меня к ладони был прилеплен воск и я могу заказать дубликат его ключа хоть сейчас же.

Раффлс взглянул на часы и вскочил с места, как ужаленный, видя, что пробыл со мной лишнюю минуту.

– Кстати, – добавил он, – ты должен отобедать с ним нынче вечером в «Метрополе».

– Я?

– Ты. Чего же ты так испугался? Мы приглашены оба, я поклялся, что ты обедаешь нынче со мной. Я принял приглашение за нас обоих, но я там не буду.

Его светлые глаза, полные мысли и раздражения, пристально глядели на меня.

Я умолял его разъяснить мне, каковы его намерения.

– Ты будешь обедать в его особой столовой, – начал Раффлс. – Эта комната смежная со спальней. Ты должен удерживать его там как можно дольше, Банни, и говорить, не умолкая.

В одну секунду я проник в замыслы Раффлса.

– Ты отправишься за картиной, пока мы будем обедать?

– Да.

– А если он услышит тебя?

– Не услышит!

– А если да?

И я вздрогнул от страха при одном этом предположении.

– Ну, если даже и услышит, – сказал Раффлс, – то произойдет лишь осложнение, и больше ничего. Револьверы в «Метрополе», конечно, неприменимы, но какое-нибудь орудие самозащиты, понятно, я захвачу с собой.

– Но ведь это ужасно! – воскликнул я. – Сидеть и говорить с одиноким чужестранцем, зная, что ты работаешь в соседней комнате.

– Две тысячи наличными, – спокойно возразил Раффлс.

– Клянусь всем святым, я, кажется, откажусь от них!

– Только не ты, Банни, я знаю тебя лучше, нежели ты сам.

И Раффлс надел пальто и шляпу.

– В котором часу я должен быть там? – почти простонал я.

– Без четверти восемь. Будет получена телеграмма, что я не могу явиться. Он падок на разговор, и поддерживать беседу тебе будет не труднее, чем подталкивать катящийся шар. Но только удерживай его, насколько возможно, от воспоминаний о картине. Если он предложит ее показать, скажи, что уже пора расходиться. Сегодня в полдень он до такой степени тщательно запер ящик, что я не вижу для него ни малейшей причины отпирать его еще раз, находясь в нашем полушарии.

– Где же я тебя найду после ухода от него?

– Я поеду в Эшер. Надеюсь застать поезд 9:55.

– Но я еще, конечно, увижусь с тобой до обеда? – воскликнул я в волнении, видя, что он уже держится за ручку дверей. – Я еще никак не могу освоиться со своей ролью! Я уверен, что спутаю всю игру!

– Только не ты, Банни, – повторил он опять, – а я сам, если еще потрачу даром время. У меня чертовски много дел, и благодаря этому ты не застанешь меня дома. Почему бы тебе не явиться в Эшер с последним поездом?

Так будет отлично – ты прибудешь туда с самыми свежими вестями! Я скажу старому Дебенгаму, чтобы он поджидал тебя, он приготовит постель нам обоим. Клянусь Юпитером, как бы он ни усердствовал, этого будет мало, когда он получит обратно свою картину!

– Уф! – вздохнул я, когда Раффлс попрощался и оставил меня, терзаемого предчувствиями и почти больного от страха, в состоянии чуть ли не панического ужаса, и поистине достойным сожаления.

В конце концов, однако, мне оставалось лишь выполнять свою роль, пускай непогрешимый Раффлс на этот раз ошибется, пускай вечно бесшумный и неосязаемый Раффлс на этот раз будет идиотски грохотать, но мне все-таки придется лишь улыбаться, улыбаться и быть негодяем.

Половину дообеденного времени я употребил на изучение своей улыбки. Я повторял свои мнимые реплики воображаемых разговоров. Я придумывал всевозможные истории. Я предался в клубе изучению книги о Квинслэнде. Наконец, когда пробило без четверти восемь, я уже раскланивался с пожилым господином, обладавшим небольшой плешивой головкой, с отталкивающим выражением лица.

– Так вы, значить, друг мистера Раффлса, – сказал он, не особенно вежливо разглядывая меня своими маленькими блестящими глазками. – Видели вы у него одну вещицу? Давно я жду его, обещал показать мне ее, да вот все не идет.

Очевидно, что телеграмма еще не получена, мое беспокойство началось с первого же шага. Я ответил, что видел Раффлса лишь около часа дня и говорил с большой уверенностью, благо это была сущая правда. Как раз в эту минуту раздался стук в двери, наконец-то это была обещанная телеграмма. Прочитав ее про себя, обитатель Квинслэнда протянул ее мне.

– Отозван из города! – пробурчал он. – Внезапная болезнь близкого родственника! Что еще там за близкие родственники?

Я не слыхивал ни об одном из них, и на одно мгновение я задумался – не отважиться ли мне на выдумки, но затем я ответил, что ни разу не встречался ни с кем из родных Раффлса, и еще раз обрел в себе новую силу, благодаря сознанию своей правдивости.

– Я думал, вы закадычные друзья? – сказал он с искрой сомнения (как мне вообразилось), промелькнувшей в его лукавых глазках.

– Лишь в городе, – отвечал я. – Я ни разу не бывал в его поместье.

– Что же, – пустился разглагольствовать Краггс, – тут уж, я полагаю, ничего не поделаешь. Не понимаю только, почему он не мог прийти пообедать сначала. Для того, чтобы присутствовать при смертном часе кого-нибудь, я бы уж ни за что не пропустил обеда, это просто-напросто необдуманный поступок, если желаете знать. Вот, теперь нам приходится обедать без него, а ему в конце концов придется смаковать этот обед заочно. Могу я позвонить? Знаете ли вы, зачем он приходил повидаться со мной? Жаль, что не увижу его еще раз, для него же это было бы лучше. Мне нравится Раффлс – я очень к нему привязался. Он циник. Люблю циников. Я сам таков.

Тут я соединяю все отрывки из его разговора в одно целое, но тогда они, конечно, были гораздо более разбросаны и перемежались время от времени замечаниями с моей стороны. Эти разговоры наполнили собой все время до обеда, и впечатление, произведенное на меня этим субъектом, лишь подтверждалось всеми последующими его изречениями. Благодаря этому впечатлению, все мои укоры совести за столь предательское присутствие у него за столом совершенно во мне стушевались. Краггс был одним из самых отталкивающих типов глупейшего циника, цель которого – вечно глумиться над всеми одушевленными и неодушевленными предметами в мире, а рассуждения отдают площадной грязью и нелепейшим чванством. Дурно воспитанный и мало образованный, он, по его собственному признанно, достиг занимаемого им положения благодаря исключительно деньгам. Обладая хитростью в такой же мере, как и злобой, он смеялся над людьми до тех пор, пока не нарывался на более искусных мошенников. Даже и теперь я не могу почувствовать особенного раскаяния за свое поведение относительно почтенного мистера Краггса.

Но никогда не забыть мне того страшного мучительного состояния, когда я должен был одним ухом слушать своего хозяина, а другим Раффлса!

Однажды я ясно расслышал его – комнаты сообщались друг с другом через старомодные створчатые двери, и дверь, которая вела из приемной в спальню, не была закрыта, а лишь завешена богатой драпировкой. Я мог бы поклясться, что слышал Раффлса. Я пролил свое вино на скатерть и громко расхохотался по поводу какой-то грубой остроты хозяина. Более я ничего не услышал, хотя насторожил уши как нельзя лучше. Но вот, к моему великому ужасу, когда слуга все унес со стола, Краггс вскочил, как ужаленный, и бросился в спальню, не говоря ни слова. Я сидел ни жив, ни мертв, пока он не вернулся.

– Показалось мне, что дверь скрипнула, – пояснил Краггс, – но я ошибся… воображаете… Надо мне походить. Говорил ли вам Раффлс о бесценном сокровище, которое я там храню?

Наконец-то зашла речь о картине. Чтобы отвлечь Краггса от этой щекотливой темы, я заговорил о Квинслэнде и тамошних зданиях. Я пытался отвлечь его от этой мысли, но напрасно. Он все возвращался к своей знаменитейшей редкости, приобретенной таким некрасивым путем. Я заметил, что Раффлс говорил мне о картине, и этим немного успокоил его. С доверчивой болтливостью слишком хорошо пообедавшего человека Краггс взгромоздился на своего любимого конька, я уже поглядывал через его голову на часы. Было лишь четверть десятого.

Из чувства простого приличия мне невозможно было теперь уйти. Итак, я снова сел в кресло (мы всё стояли у дверей) и стал слушать, почему у моего хозяина сразу загорелось честолюбивое желание обладать тем, что он с таким упоением называл «неподдельным», без примеси, закаленным, несокрушимым, как медь, произведением старого мастера. Он, Краггс, действует получше, нежели один соперничающий с ним законодатель художественных вкусов. Впрочем, даже выдержки из его монологов могут навеять скуку, достаточно сказать, что все закончилось приглашением, которого я так боялся в течение всего вечера.