Дети Лавкрафта

Как бы то ни было, если пережитого мною не было в действительности, то это поле деятельности д-ра Робертсон в ближайший вторник. Если я решусь с ней поделиться. Если я решу, что это фактически была она.

Нет, в рамках разветвленной, тщательно расписанной таблицы, над которой я вчера всю ночь просидел за кухонным столом, вынужден предположить, что я действительно видел нечто или феномен, который фактически имел там место.

Это было, полагаю, первое «что, если»: Роджер или то, что напомнило мне о Роджере, попытались чем-то поживиться здесь, в Вечной Форелии.

На отдельной страничке своей записной книжки я набросал рисунок морды Роджера, какой она мне запомнилась. Главное тут было передать тяжесть кожи на его морде. Она на черепе его была вполне тяжела, чтобы провиснуть под глазами, обнажив сеть красных прожилок на белках, будто бы он все время носил собачью маску от одного фотографирования до другого.

Это просто чтобы себе напомнить. Разум свой расшевелить.

У меня никак не получалось достаточно реалистично оттенить его вечно свисающие слюни, потому я их стер, а потом собрал в горсть крошки ластика, отнес к раковине, выбросил и водою смыл.

Потом я попер на эту задачку в лобовую, как всегда поступал на работе. Так сказать, прямо в лоб, пока пощады не запросит. Я или она – или смерть: очередной «Смертный бой Чака Сарацина», как когда-то говорили в конторе, когда меня загоняли на битву с каким-нибудь особенно заковыристым, обремененным многими переменными анализом – таким, где требовался один конкретный итог.

В верхнем углу листа бумаги я записал то, что знал наверняка: что мои электронные часы отошли назад на одну, крайне важную минуту. Что «д-р Робертсон» (ставлю ее имя в кавычки, чтобы дать понять самому себе, что я уже сомневался, что это вообще была она, невзирая на выказанную ею («ею») беспристрастную проницательность) тогда сказала с намеком, что она всегда «ходит обратно». Что… Роджер был здесь. Или что бы оно ни было, что для человека с моим предыдущим опытом и пристрастиями визуально совместимо с Роджером.

Наверное, какой-нибудь ученый-экспериментатор стер бы самого себя из этой теории.

Впрочем, мой инстинкт направлял меня обратно к самому себе. Не из-за какого-то моего врожденного важничания, а потому, что именно у меня после того, как увидел то, что я видел, и мысли не возникло «собака», зато: «Роджер».

То был я и никто другой – насколько мне известно.

Такое должно что-то значить.

И тот «Роджер» был реальным, а не просто симптомом: это подтвердила Аманда. Если бы только, сами понимаете, я себя голосом не выдал… своим лаем, что вполне-вполне могло бы быть.

А раз такой способности у меня нет, так, значит, этот феномен в действительности имел место.

Так вот, просто для разъяснения.

«Обратно» – ключевое слово, должен был предположить я. Иначе с чего бы это оно дважды попалось мне за короткое время?

Нет, здесь было нечто провидческое, подводившее меня к… к чему-то.

И, если принять во внимание, что это провидческое было постоянным, а не просто сиюминутным для места моего отдыха, тогда, значит, мне суждено быть действующим началом всего, разве нет? От нового хахаля (ведь так их школяры зовут, нет?) Лауры до… второго по значимости аспекта моей прошлой жизни – детей.

После этого было легко.

Многие ночи засиживался я с Тэдом допоздна в его выпускной год. Обсуждали с ним принципы научной фантастики. Выявляли особо значимые «что, если», с тем чтобы помочь его экзобиологической команде занять приличное место в состязании.

Задача, поставленная им и другим командам, состояла в описании и изображении инопланетянина, учитывая, что он из мира, лишь напоминавшего наш в том, что мог быть в целом сферическим, поскольку такая форма, судя по всему, наиболее обычна для межзвездной материи. Так что разные силы гравитации, атмосферы, солнечной радиации, частоты обращения, близость к сиюминутным процессам звездообразования… и все такое.

То, что предложил Тэд, было самым сумасбродным из инопланетян, какое он мог вообразить: своеобразный вид, развивавшийся во времени не вперед, а назад.

Как раз как в случае с «д-ром Робертсон».

Хотя команда Тэда в конечном счете избрала более консервативное направление (направление, позволившее им в итоге победить в состязании), ныне мне приходится думать, а было ли то вообще тупиком.

Неужели вселенная уже тогда нашептывала мне? Подводя меня к тому, что я в конце концов увидел у своей кровати в странный отрезок времени, когда секунды должны были бы бежать вспять?

«Спора ради», – сказал я вслух самому себе и приналег на карандаш.

Тэд позвонил в его утро и, как ему свойственно, был откровеннее Аманды.

Я (несколько изможденный от недосыпа): Я не знаю, чего она наслушалась.

Это в ответ на его вопрос о «собаке», которая, как Аманда сказала ему, есть у меня.

Он, сами понимаете, отсигналил, что мой ответ это типа ни да, ни нет.

Я (опять, пока он давить не стал): Ты уже написал курсовую по онтологии?

Он: Уже?

Я: Когда же?

Он: Пап, это философия?

Я сказал ему, что это не важно.

Существо, которое росло во времени вспять, а не вперед, он со своей экзобиологической командой в итоге отбросил как недоказуемое: ведь прежде всего им надо было бы одолеть такой барьер, как второе начало термодинамики: тепло стремится рассеиваться, а не сливаться и не оставаться постоянным. Во всяком случае, без помощи Демона Максвелла[9].

«Некоего бога, ты имеешь в виду?» – спросил я тогда Тэда. У меня был тогда настрой защищать дьявола.

«Иного способа нет», – ответил Тэд тоном, признававшим поражение, ведь божественное вмешательство не допускалось судьями в качестве космического отклонения.

В то время я вынужден был согласиться: без божества присматривать за подобными существами не было никаких возможностей.

Другое дело – сейчас.

Я (завлекая его в ловушку после всех этих лет): Ты помнишь Вспятов?

Поначалу мы называли существа, живущие вспять во времени, «непостижимыми». Такими они попросту были бы для любого разумного вида, продвигающегося вперед во времени на той же самой воображаемой планете. А потом, следуя обычаям научной фантастики, отбросили это название, допускавшее бесконечные толкования, чтобы показать, как удобно им будет прозываться Вспятами, ведь, как всегда настаивал Тэд, они тем и занимались, что сновали вверх и вниз по шкале времени.

Нынешний Тэд (после пары мгновений, когда он явно перешептывался с кем-то рядом): Пап, Вспяты были невозможны.

Впрочем, самое слово он все еще помнил. Пришлось хмыкнуть.

Я (склонившись к самому телефону): Но мы же представляли их себе в виде больших радужных саламандр или что-то в этом духе, разве нет?

Он (сильно скучая от необходимости вновь бродить по полям средней школы): В лучшем случае, сильно приземистые и четвероногие в мире с высоким притяжением, вроде…

Я: Знаю, знаю. Забудь это. Мы представляли их животными, я хочу сказать.

Он: Ну, то ж была подсказка, пап.

Я (успешно настроив его на такое): Но мы же тоже животные. А что, если Вспяты оказались бы разумными, а? Что, если были бы способны быть своими собственными Демонами Максвелла посредством биологии, техники, патологий рождения, произвольных мутаций, да чего угодно?

Тэд (опять пошептавшись с кем-то еще, возвращается ко мне): Ты, значит, говоришь, что это был бы вид, начавшийся наподобие нас, а потом, достигнув некоего зенита развития, конца времени, как бы мы этого ни называли, они скок-скок назад сдавать, по встречке двигаться?

Поначалу крыть мне было нечем.

Чего я не сказал ему, так это того, что сам так не рассуждал, нет. Существо делает такое добровольно? Ради… ради исследования? Из любопытства? Или в качестве своего рода отступления? Когда застает тебя конец дней, побежишь ли ты обратно вниз по шкале времени, навечно, пытаясь зарыться лицом в прошлое, с тем чтобы не оказаться лицом к лицу с грядущим?

Или… или, исходя из того, что они фактически животные, не отправишься ли вспять во времени для того, чтобы питаться?

Образ, какой у меня на уме, нарисовать который я ни за что не сумею, это исходящий жемчужным сиянием шарик, силящийся забросить часть себя обратно во времени, кусочек, соединенный тончайшей паутинкой. Если кусочек этот застрянет в прошлом (хамелеонов язык, вот что я нарисовал бы для объяснения этого, если б смог), тогда жемчужный шарик станет подтягиваться по паутинке и обретет в прошлом форму – по крупиночке.

Усилие еще и истощит его до худобы. Истощит до худобы местами. Станет он выглядеть разношерстным, пятнистым. Волнистым.

Вроде шляпки титанического, изнемогшего гриба. Вроде крестца гигантского умирающего пса.

Тэд: Папа?

Я (уже папа): Надо бежать, сын?

Это обращение: «сын» – оно код для целой кучи так называемых мужских разговоров. Оно – напоминание, что мне, человеку того же пола и рода, совершенно понятно: он там, у себя в квартире, с девушкой.

Однако не стану отрицать, что в голосе моем звучал вызов. Для него – продолжать этот разговор со мной.

Тэд (поднеся микрофон к губам поближе): Я в порядке.

Я (рисуя себе, как он твердой рукой отстраняет от себя свою новую хихикающую подружку): Как по-твоему, чем бы они питались? Вспяты?

Он: Аманда сказала, что слышала собаку, папа.

Я: То был рыбак. Он уже ушел.

Он (выслушивая вранье): …

Я: Были бы они всеядными или приспособленными каждый к своей среде? Я говорю, за просто так против течения не проплывешь. Должно быть какое-то горючее. Какие-то затраты.

Он: Ее зовут Оливия.

Он пытался приземлить разговор. Вернуть его на грешную землю.

Не уверен, что он чего-то добьется в астрофизике. Как астроцелитель.

Я рассмеялся, сам того не желая.

Тэд: Папа?

Я: Уверен, она классная, сын. Офелия.

Он: Оливия.

Потом (поскольку я слабый-слабый человек): Она же не похожа на твою маму, а?

На этот раз не было даже точек, которые мне приходилось бы воспринимать как реплики. Тэд просто сидел на том конце нашей тысячи обеденных столов и взглядом буравил мне дырку на лице.

Я скромно отвернулся.

Тэд: Вероятно, они ели бы нас, пап. Подумай сам. Статистически встретиться с ними мы могли бы только случайно, располагали бы только легендами о них, если бы мы их привлекали. Иначе они просто вломились бы, сожрали бы дерево или машину, а потом скатились бы обратно в прошлый век. Но, если мы знаем о них, тогда это означает, что мы с ними уже встречались, а если мы с ними уже встречались, то, значит, такие встречи с нами стоили риска. Риска чего? – это следующий вопрос. Риска голода. Риска застрять в одной временной единице.

Вот это Тэд, какого я знал.

Я (тише, наконец-то расслышал): Оливия. Имя начиналось с той же буквы «О», что и «онтология». Чтоб его составить, понадобилось бы шесть костей, чтобы нарисовать прямоугольный круг вокруг той пустоты в центре.

Приходится исходить из того, что «О» будут одинаковыми.

Тэд: Должен идти. Мы готовкой заняты.

Чего я не спросил: Ты в том, что на плите, профи?

Я (вместо этого): Конечно, конечно.

(Потом, поскольку от себя мне никуда не деться): Лапша?

Тэд (терпимо кашлянув, потом тон его очевиден, будто мне следовало бы суметь унюхать его через сотовый сигнал): Грибной матар.

Холод пополз у меня по груди до самой шеи.

В нем, сквозь него я понимал: сердце мое должно было бы биться. Но я этого чувствовать не мог.

День 14

В точности нам не известно, являются ли медузы растениями или животными.

Вспяты относились бы к тому же типу.

Они плывут и пульсируют прямо у поверхности того, что мы зовем реальностью, система жизни, открывающаяся нам нерегулярно, каждая точка контакта оказывается накануне последующей, так что нам никак не удается создать хоть какое-нибудь свидетельство их существования.

Вот так случилось с богами, разве нет? Мы используем миф или суеверие, чтобы объяснить то, что иначе необъяснимо. По наброскам мы самим себе рассказываем сказку.

Как в данный момент делаю я, я знаю.

Тут у меня только мои часы, идущие вспять в тот один важный миг… мои часы, которые не были неисправны, д-р Робертсон. Порою рациональное всего лишь отговорка. Случись у моих электронных часов и в самом деле замыкание, оно не привело бы в результате к видимости попятного течения времени: я сверился с инструкцией по использованию, потом сложил ее и сунул под часы, коль скоро кому-то еще приспичит узнать.

Часы мои работают прекрасно. Сомнения вызывают как раз часы вселенной.

Где-то там есть существа, каких мы и представить себе не в силах.

Это наполняет мою грудь ощущением чуда, какого я не знал с самого… собирался сказать с детства, но, если быть честным, то это еще и ощущение, как и когда Лаура приняла мое предложение выйти за меня, в том ресторане.

Если наше будущее не заладилось, это вовсе не значит, что неладным было и наше прошлое.

И, во всяком случае, как мне представляется, не измени мне Лаура, так мне никогда бы не пришлось забираться на поправку в эту хижину. Мое же пребывание здесь оказалось необходимым для того, чтоб данный живой организм оставался в движении.

По моей рабочей теории Вспятов, этому вспятничеству нужен какой-нибудь якорь, чтобы тащиться назад во времени. Конкретно говоря, ему необходимы две вещи в один, но не тот же самый момент. Во-первых, ему необходим кто-то, кто в действительности видел его попытки обрести колебательное существование на данной шкале времени. Кто-то, кто засекал бы его периферийным зрением, а после не отпускал бы его, как мы поступаем со многим, что нам не подходит. Речь я веду о том, что тот кусочек себя, которым Вспяты стреляют обратно во время, он не просто так объявился здесь, в Вечной Форелии. Более чем вероятно, что он попал в поле зрения четверти населения мира: я исхожу из того, что половина спали, а половине другой половины уж так не повезло, что – проморгали.