Дети Лавкрафта

– Э-э… Минерва?

Услышав свое имя, она повернулась ко мне. Борозды на коже, казалось, прорезали ее до кости. На правой щеке зарослями поросли старческие бородавки. Белки глаз пожелтели, зрачки затуманились. Челюсть у нее подрагивала, и я подумал, а не унесли ли, часом, бедствия с собой заодно и качества ее личности, не попала ли она сюда с группой сострадальцев из какого-нибудь местного центра соцпризрения. Голосом, состарившимся, как и почти все в ней, она выговорила:

– Сэм.

Приятное удивление, с каким было произнесено мое имя, не оставляло сомнений, что она меня узнала. Посыпавшиеся следом вопросы: «Как вы поживаете? Как дела в библиотеке? Как Хайдеки справляется? Держит вас в ежовых?» – подтвердили, что разум ее тление не затронуло.

– Хорошо, – ответил я. – Со мной все хорошо. Нам тоже хорошо. Хайдеки… она обвыкает.

Минерва фыркнула:

– Дипломат, как всегда.

– А у вас что? – спросил я. – Как поживаете?

– «Что за дьявольщина вас скрутила?» – вы хотите сказать, ведь так?

– Вы болели? Я все собирался наведаться, но…

– Начнем с того, что для этого не очень-то мы были близки, – выговорила Минерва. – Все в порядке. Я не была больна в самом деле. Зато была я – занята.

– Это здорово.

– Возможно, так, возможно, нет. То, во что я впряглась, потребовало от меня жертв, причем таких, что, сказать откровенно, я удивлена, что вы узнали, кто я такая.

– Не настолько уж вы изменились.

– Изменилась, и очень. Ваша любезность делает вам честь, только я еще способна разглядеть себя в зеркале.

– Ладно, – сказал я, – так что же за дьявольщина делает вас такой занятой?

– Книга.

– Книга? Что… типа восстанавливаете ее?

Минерва покачала головой.

– Если вы потерпите пару минут, пока я кое-что отберу, а потом сопроводите меня до дома, я покажу вам, что меня занимает.

У жены моей были уроки в выпускном классе, и, значит, спешить домой мне было незачем. Не говоря уж, как распалилось мое любопытство, а с ним и жалость к Минерве, едва представил себе ее в таком униженном состоянии одну в своей квартире. И ответил:

– Ну конечно.

Я шел за нею следом, пока она заполняла корзинку скудными товарами повседневной необходимости. Разговор наш продолжался, хотя речь шла все больше обо мне. Да, с Алексой все хорошо. Да, мы уже обговорили второй раз попытаться родить ребенка. Нет, сделать еще ничего не успели.

– Пока, – прибавил я.

– Дайте срок, – заметила Минерва. – Вы еще молоды.

Она свои покупки сделала, я про свои забыл и повез Минерву на другой конец Хагенота в ее скромную квартиру на Ривервью-Армз. Пока она раскладывала по местам свои покупки, я рассматривал фотографии на стенах гостиной. Там были выпускные портреты Минервы, начиная со средней школы, потом колледжа и магистратуры, каждый из которых окружали фото поменьше: она в выпускном наряде и с обеих сторон мужчина с женщиной постарше, родители, решил я, и еще в окружении разных людей, которых я причислил к тетям, дядям, кузенам и кузинам. Висели и ее снимки в заграничных городах, Лондоне, Париже и Праге, отпускные фотки на побережье, которые могли быть сняты где угодно. Еще были фотографии с работы (чего я и ожидал), в том числе и пара снимков, на которых я признал себя. Свадебных фото я не нашел, что и не удивляло, зато поразило отсутствие фотографий ее дочери. Наверное, память все еще была чересчур болезненной, или, видимо, эти карточки хранились в более укромном месте, в ее спальне или кабинете.

– Все в порядке, – возгласила Минерва из двери на кухню. – Я предложила бы вам пива, но у меня его нет. Не хотите ли «коку»?

– Мне и так чудесно, спасибо, – отвечал я. – Пусть вас это не беспокоит.

– Какое ж тут беспокойство! – И она вернулась на кухню. Я расслышал скрип открытой дверки шкафчика, звяканье стекла о стекло, «чпок!» откупоренной бутылки. Хозяйка вновь появилась со стаканом, чуть менее половины наполненным темной, отсвечивающей медом жидкостью. Стакан она поставила на уголок столика рядом с креслом. – Располагайтесь поудобнее, – предложила, указав на коротенькую тахту. – Я мигом вернусь. – Минерва вышла из гостиной и пошла по коридору, ведшему, как я полагал, к ванной комнате и спальням. Щелкнула ручка двери, скрипнули петли. Чуть позже она шаркающей походкой вернулась в гостиную.

Когда входила, какая-то игра света будто на мгновение раздвоила ее, словно бы ее отражение в зеркале сошло со стекла и пошагало рядом с нею. Закрыв глаза, я тряхнул головой. Когда глянул вновь, то увидел одну Минерву, несущую в одной руке большую фотографию в рамке, а в другой – тонкую, переплетенную в кожу книгу. Подойдя ко мне, протянула фото, которое я взял.

– Моя Ивонна, – пояснила.

Минерва прошла к удобному креслу, осторожно опустилась в него. Благополучно усевшись, положила книгу на колени и потянулась за стаканом.

Врученное мне фото было плечевым портретом девочки-подростка, какие штампуют в большинстве школ каждую осень: размытый фон, изображающий золотисто-оранжево-красную осень. Ивонна Бэйкер уныло улыбалась в объектив, зубы в ограде брекетов, глаза скрыты за толстыми, круглыми стеклами очков. На лбу россыпь прыщей. Волосы, черные, вьющиеся, забраны в пучок, нижние концы которого доходили до подбородка. На девочке была блузка, широкие белые и персиковые полосы которой делали одежду по виду шире, чем она была на самом деле. Мне вспомнились собственные, такие же ужасные школьные фото, вид многострадального сожаления, какой я принимал на них.

– Она прелестна, – произнес я, поднимаясь, чтобы вернуть портрет Минерве.

– Благодарю, – отозвалась она. И положила фото лицом вверх на свой край столика. – Она так не думала… говорила, что страшная, уродина. Я никогда не принимала ее всерьез. Так ведь всякая пятнадцатилетняя девочка говорит, верно?

– И каждый мальчик.

Минерва кивнула.

– Я прибегала к тем же клише, какими меня мама утешала. Гадкие утята превращаются в прекрасных лебедей, говорила. Стоит только подождать. В любом случае в зачет идет лишь то, что у тебя внутри, в душе. Ничего такого со мной не произошло, не знаю, с чего я воображала, что с ней это получится. Мы уповаем на эти банальности, потому что боимся глянуть правде в глаза. Ужасное время! Люди станут теперь еще более жестокими к тебе, чем когда бы то ни было прежде. Мало что остается, кроме как терпеть. Все, что есть у меня, это моя любовь, чего, боюсь, никак не хватает.

Она вздохнула.

– Не очень понимаю, как она дошла до героина. Полагаю, ответом на «зачем?» было приспособиться, а еще и даруемое им облегчение. Не знаю, кто ее приохотил к нему, когда она стала употреблять наркотик, откуда брала деньги на него. Я не обратила внимания ни на один тревожный признак. Как что-то подобное возможно, верно? Так мой бывший муж талдычил: «Как это ты могла не знать?» Ты, не мы. Ее нашли в девчоночьем туалете за неделю до Валентинова дня, бесчувственную. Вызвали «Скорую», те помчали ее на другой берег, в Пенроуз. Ее подключили ко всяким аппаратам, но мозг уже бездействовал. Пару дней мы ждали, а потом мы… я приняла решение дать ей уйти.

– Глубоко вам сочувствую, – сказал я.

– Благодарю, – ответила она. – После этого все пошло наперекосяк. Брак мой распался, и почти все друзья приняли сторону моего бывшего. Его головорез-адвокат оказался лучше моего головореза-адвоката, так что, когда дом был продан и наша собственность поделена, он меня обошел. С радостью сказала бы, что мне все равно, только было не все равно. Меня бесило, что он так устроил, будто смерть Ивонны – это моя вина, ее и его сопутствующий ущерб от моих профессиональных притязаний. Можете такому поверить? Когда он со своим адвокатом обошли нас с моим адвокатом, это было… я понимала, что он выставит это доказательством правоты его версии событий… своего рода осовремененным судебным единоборством[11]. Это было нелепо, разумеется, если не считать того, что большинство наших друзей так это и восприняли. Да и я, полагаю, тоже, немного. Или… я вся была на нервах, это правда.

Мне не хотелось стать одной из тех, чей нрав и облик определяют трагедии. И прежде всего не хотелось, чтобы кто-то говорил про меня: «А-а, Минерва Бэйкер, она уступила свою дочь наркотикам», – или: «От нее муж сбежал с молоденькой». Я бросилась в работу. Выбивала новые фонды для библиотеки, расширяла научный каталог, обновляла кино- и видеоресурсы. Я уговорила Веронику Кройдон передать нам коллекцию викторианских книг и артефактов ее покойного мужа. Я составляла расписания лекций, обсуждений книг, кинопросмотров. Рискую прослыть нескромной, я сделала Джейкобсовскую библиотеку первой среди университетских библиотек Среднегудзоновой долины.

– Да, это вам удалось, – кивнул я.

– Впрочем, и этого было мало. Под конец руководства библиотекой мне удалось пробить одно дело – зал Герберта Коулмана.

– Какой зал?

– Герберта Коулмана. Он находится в старом здании библиотеки за Старым Главным корпусом университета. В последний раз, когда я проверяла, его использовали на курсе фотографии как темную комнату. Герберт Коулман был ректором колледжа, когда тот был еще педагогическим училищем. После его смерти в возрасте 104 лет залу было присвоено его имя. Всякий раз, когда студентам попадалось на глаза имя Коулмана, они думали о нем, и память о нем сохранялась.

Если не считать того, что не сохранялось. И случай с ним не единственный. В кампусе Хагенота пруд пруди табличек с посвящениями то дерева, то помещения, то здания памяти бывших студентов, преподавателей, администраторов. Единственное имя, о каком еще могут что-то рассказать, это Гарриет Джейкобс, и это потому, что она была писательницей. Остальные же… вы понимаете: они что-то значили для кого-то… но только и всего. Выживает лишь чувство. Можно посадить в мою честь дерево, классную комнату назвать залом Минервы Бэйкер, только в конце концов меня ждала бы та же судьба, что и бывшего ректора.

Будь Ивонна жива, сомневаюсь, чтобы это все много для меня значило, если вообще хоть что-то. Изречение, что в детях твоих пребывает твое бессмертие, вполне верно. Только в живых ее не было. От моей дочери осталась лишь ее смерть, пространство, оставленное ею в мире сем.

Минерва подняла стакан и попробовала его содержимое.

– Что ж, – сказала, – полагаю, что это чуть больше того, что вы ожидали.

Я не знал, что сказать.

– Чуть больше, чуть меньше. – Она отпила из стакана во второй раз. – Все это никак не объясняет, почему я так выгляжу, впрочем, это можно бы считать подходом к теме. Непосредственная же причина моего истощения, вот она, здесь, – произнесла она, хлопнув по книге на своих коленях. Отметив, что по формату книга больше обычного: скорее с журнал, чем с книгу в твердом переплете, – что переплетена она в кожу в цвет размякшего сливочного масла, я не очень-то обращал на нее внимание. Когда же ладонь Минервы коснулась обложки, на какие-то кратчайшие мгновения, готов поклясться, что старушка пропала, что вместо нее, сидящей в кресле, оставался лишь наполненный пустотой ее силуэт. Впрочем, она до того быстро вновь оказалась на месте, что я счел это глюком, сбоем восприятия. Минерва заговорила:

– Тот, кто рассказал мне о ней, называл ее «Восполнением».

– Что это значит?

– Дал ее мне не он. Нет, то был другой человек… звали его Джорджем Фаранджем. Глядя на него, такого не скажешь, но он был стар. Намного старше, чем я… чем я стала. Годы свои он носил с легкостью, так же ладно, как и блейзер цвета морской волны, в каком он появился в дверях моего кабинета. Это было недель, может, за шесть до моего ухода. Этого посетителя направили ко мне из приемной: он просил показать ему рукопись из коллекции Кройдона. Люсиль послала его переговорить со мной. Он казался карандашным наброском: линии скул, подбородка, лба словно бы нечеткие, как будто бы сам человек находился там не полностью. Единственное, что было видно в нем четко, это глаза. Бледные, почти лишенные цвета, о каком упоминать стоило бы, зато они просто огнем жгли из глазниц. Если бы он был наброском, тогда глаза его смотрелись просто дырками, проткнутыми в бумаге, а сквозь них сияло бы пламя паяльной горелки. Все остальное: дорогой костюм и туфли, заботливо подстриженный клинышек бородки, гладко зачесанные назад волосы – было декорацией.

Он пришел, сообщил Джордж Фарандж, поскольку до слуха его дошли известия (это так он выражался: «До слуха моего донеслось словцо»), что покойному профессору Кройдону удалось приобрести письмо, которое писатель Уилки Коллинз написал своему приятелю, писателю Чарльзу Диккенсу, о посещении парижских катакомб. Я представить себе не могла, откуда этот человек мог почерпнуть такие сведения. Большая часть коллекции Кройдона все еще находилась в ящиках в одном из конференц-залов, дожидаясь каталогизации. «Мистер Фарандж был знаком с Роджером Кройдоном?» – спросила я.

Такого удовольствия он был лишен, ответил гость. О местонахождении письма он узнал лишь после безвременной кончины профессора, к своему стыду, поскольку иначе он с удовольствием воспользовался бы возможностью пригласить его в свой восхитительный дом. (Роджер Кройдон жил в обширном квартале Основателей в доме «Бельведер».)

Мне все еще не было ясно, каким образом посетитель узнал об этом документе. Не была я уверена и в том, какое это имело значение. Положим, я согласилась бы отыскать письмо, положим, я его нашла бы и позволила ему взглянуть на него, только я и не подумала бы позволить ему уйти с ним из библиотеки. Попробуй он отобрать его у меня, так сила была бы на моей стороне: весом я превосходила его по меньшей мере на пятьдесят фунтов[12]. Тоненький… такой хрупкий, мне казалось: разок вдарить, так он в пыль рассыплется. Я весьма хорошо представляла, где лежит письмо, да и дел других у меня было не так много: Хайдеки уже успела взять на себя большую часть моих повседневных обязанностей. Не вправе что-либо обещать, сказала я, но я посмотрю. Фарандж поблагодарил меня.

Как я и думала, письмо находилось во втором из четырех ящиков редких рукописей и переписки. Лежало почти сверху: шесть листочков писчей бумаги в прозрачном пакете. Одиннадцать из двенадцати страниц были исписаны от руки, почерк высокий, аккуратный, легко читаемый. Я извлекла листы из пакета и разложила их на одном из столов. Была весьма довольна собой. Возвратилась к себе в кабинет и пригласила Фаранджа.

Вид листков произвел на него куда меньшее впечатление, чем мне представлялось. С руками, засунутыми в карманы брюк, он подошел к столу, как будто рассматривал коллекцию старых рекламок. Он не нагнулся поближе рассмотреть письмо, как сделал бы ученый (или коллекционер). Если честно, не было похоже, что он вообще уделяет исписанным страничкам много внимания. Когда он обернулся, то в его правой руке оказалась книга, вот эта книга. – Минерва кивнула на лежавший у нее на коленях том. – Я готова поклясться на стопке Библий, что он не приносил ее с собой в кабинет. Фарандж сказал: «Хочу знать, могу ли я просить вас об услуге и исследовать для меня вот это».

Я сразу же поняла, что за игру он затеял. Открыв книгу, я найду в ней пачку банкнот, засунутых в обложку. Я скажу что-то вроде: «Мне нужно осмотреть ее у себя в кабинете», – выйду из зала, а когда вернусь, то увижу, что стол пуст. Я отдам книгу Фаранджу, он уйдет – и дело сделано. Возможно, он еще раз проделает такое, если узнает еще о какой-нибудь редкости, какой владеет библиотека.

Разумеется, я и не собиралась принимать от него взятку. Хотя мне было любопытно узнать, каковы текущие расценки. Я взяла книгу. И уже предвосхищала выражение на его лице, когда отвергну его предложение. Держа книгу в левой руке, правым указательным пальцем приоткрыла обложку, – Минерва показала, как это было, – чтобы придать драме больше накала.

В книге не было никаких денег. По сути, в книге вообще ничего не было: ее страницы были пусты. Я бы сказала, что она ничем не отличалась от журналов, какие можно купить в любом книжном или магазине канцтоваров, если не считать того, что чувствовалось: том этот куда более древний. Время отгладило обложку. Страницы были мягкими, только что не маслянистыми, мне подумалось, что они, возможно, из пергамента. Когда я переворачивала их, в воздух вздымались легкие облачка бумажной пыли. Я пролистала ее всю, до последней страницы – книга была пуста. Взглянув на Джорджа Фаранджа, я сказала: «Не понимаю. Что, по-вашему, мне предстояло исследовать?» И протянула ему книгу.

«Не соблаговолите ли еще раз взглянуть?» – спросил он. Его опыт убеждал его, что как читателю необходимо приучить себя к конкретному тексту, так и конкретному тексту необходимо приучить себя к читателю.

Неужто я пропустила что-то? В голову не приходило, что Фарандж попытается дать мне взятку в виде личного чека, но я была новичком в этом мире. Я раскрыла книгу. Пролистала каждую страницу, всякий раз убеждаясь, что она не слиплась со следующей. Из чего бы ни были сделаны листы книги, они были мягче, упружистее, пергамента. Впрочем, в конечном счете в книге не оказалось ни текста, ни денег. Я уж стала было подумывать, а не розыгрыш ли это – Джордж Фарандж со своей пустой книжкой, своего рода прощальная дурашливая шутка, состряпанная Хайдеки, хотя смысл ее до меня и не доходил. В качестве шута-стриптизера этого малого взяли бы на такую забаву самым последним. Я подняла глаза от книги…

…и передо мной стояла Ивонна, точно такая же реальная и живая, как вы для меня и я для вас. Она была одета в футболку-варенку большего, чем нужно, размера и пару новых джинсов – один из нарядов, сообразила я, что мы с ее отцом купили ей, когда закончилась ее реабилитация. Да, реабилитация. Вместо того чтобы перебрать с героином, девочка на моих глазах зашла в кабинет школьного психолога, вывалила на стол содержимое своей сумочки и сама заявила, что ей необходима помощь. Отдаю должное этому врачу, мисс Боуэн. Она не ударилась в панику, не кинулась звать ни школьную полицию[13], ни меня с отцом Ивонны. Она не притронулась к беспорядочной куче на своем столе. Три последовавших часа она употребила на беседу с Ивонной, пока моя дочь не почувствовала себя в силах позвонить мне и своему отцу. Я помнила тот звонок, помнила шок от него, будто меня окатили холодной водой, ощущение, будто внутри меня смялось что-то, словно мои внутренности были из фольги, а чья-то чудовищная рука комкала их. Когда выводила машину задним ходом со стоянки, поставила ручку на движение вперед, вылезла на бордюр, поцарапала базу. С отцом Ивонны мы встретились у входа в школу, он был в той ярости, какая обуревала его, когда он был воистину напуган. Мы взялись за руки и пошли в школу на встречу с Ивонной и школьным психологом, которая закончилась тем, что мы с отцом повезли ее на тот берег, в Пенроуз, поместить в тамошний центр реабилитации. Весь следующий месяц был наполнен нашими с отцом Ивонны встречами: с врачом, наблюдавшим за ее лечением, с группой поддержки членов семей наркозависимых, со школьным психологом Ивонны, с самой моей дочерью, и одной, и вместе с лечащим врачом. Встречи эти продолжались и после того, как мы взяли ее домой, об этом-то мы и говорили с ней, меняя время следующего ее посещения врача, чтобы дать ей весной попробовать себя на беговой дорожке.

Дочь моя не только разговаривала со мной, она мне помогала на кухне того дома, который мы с ее отцом продали в ходе развода. Я обожала тот дом. В нем были просторные комнаты с высокими потолками, прогреть которые было не так-то легко, но я на это не обращала внимания. Кухня располагалась в глубине дома и заканчивалась окошком в уголке, где Ивонна, когда была поменьше, бывало и просиживала за чтением. Дом тот был выстроен после Гражданской войны в паре с другим, бок о бок, человеком, сколотившим состояние на железной дороге. Сам он жил в нашем доме, а его брат-близнец – в соседнем, пока они не разругались и с тех пор так и не разговаривали. Я могла бы всякого порассказать вам о том доме. Пристрастившись к исследованиям, от желания исследовать не избавишься никогда, я так полагаю. Так вот, мы сидим на кухне с ее длинными столешницами, тут же и отец Ивонны, стоит у плиты, лук и специи обжаривает для чили, которое он каждые пару недель готовил. Видеть его в привычном свитере и джинсах, в фартуке с надписью: «НЕ ЗАСТАВЛЯЙТЕ МЕНЯ ТРАВИТЬ ВАС ЕДОЙ» было для меня почти так же удивительно, как и видеть Ивонну. Но в том был смысл: она не умерла, а потому и не было ни одного из ужасных последствий, вызванных этим ужаснейшим событием. Мы по-прежнему оставались семьей и жили в нашем доме.

Я обалдела. Чуть не плакала от радости. Я была в ужасе. Да-да, в ужасе. После чьей-то смерти… после того, как умирают люди, настолько тебе близкие, что были немалой частью тебя самой, требуются годы, чтобы примириться с их смертью, привыкнуть к их отсутствию. Это Фрейд, кажется, говорил о труде скорби? Это труд, процесс перемещения вами тех, кого вы любили и любите, с земли живых в землю мертвых, из «есть» в «были». Увидеть их вернувшимися после всего того времени, все это потрясение, оно вас мучительно корежит. Не говоря уж о том, что тебя сразу охватывает ужас сызнова утратить их.

А я и утратила, когда уронила эту книгу. Она шлепнулась на ковер – и я опять оказалась в конференц-зале. Все вокруг потемнело, я боялась, что теряю сознание. Вытянула правую руку, оперлась ею о стол, чтоб на ногах удержаться, и увидела, что стол пуст, письмо пропало. Как и Джордж Фарандж. Я села. Книга лежала раскрытой на полу. Я нагнулась за нею. Глянула на страницы, по-прежнему чистые. Как это он…

…и вот она вновь – Ивонна в своей футболке-варенке и джинсах, на кухне старого дома, отец ее вываливает первую банку бобов на сковородку. Дочери хочется знать, что я думаю о переносе посещения ею врача?

В этот раз я захлопнула книгу и оказалась в библиотеке. Меня стала бить дрожь, такая же неуемная, как и когда тебя подминает грипп. Не подсыпал ли Фарандж мне какой отравы? Вспомнились облачка пыли, взлетавшие над страницами, когда я листала их. Может, то был галлюциноген? Мысль казалась нелепой, однако, учитывая, что я только что испытала (дважды!), возможно, таковою и не была. Дело в том, что в студенческие годы я занималась грибами, вызывающими галлюцинации, и хотя то время в памяти поистерлось, все ж случай с Ивонной значительно отличался от видений… более определенно, все контуры очерчены резче.

Однако, что бы ни проделал со мной Фарандж, письмо Уилки Коллинза пропало, далеко не пустячная часть наследия, за чью целостность я несла полную ответственность, даже если каталогизация его содержимого еще только предстояла… я планировала завершить ее в последнюю пару недель перед уходом; приятный способ скрасить последние часы работы. На деле мне еще предстояло составить опись всего содержимого того ящика, в котором лежало письмо.

И вдруг мои трудности разрешились сами собой. Да-да, Вероника Кройдон приложила отпечатанные описи содержимого каждого из ящиков с бумагами ее мужа, однако нести ответственность за то, что в них находилось, мы могли только после составления официального акта. Если какого-то указанного дарительницей документа не оказывалось в наличии, что ж, возможно, она ошиблась. Совершенно возможная вещь: в ящиках этих была пропасть всяких бумаг. Вероятность того, что она спустит на библиотеку всех собак за ущерб имуществу мужа, была почти нулевой. В конце концов, если бы Вероника столь беспокоилась, то разве стала бы вообще передавать нам бумаги Роджера Кройдона, верно?

Да-да, понимаю, как это все звучит. Я могла бы пойти к декану, объяснить ей, что произошло, и каков был бы ее первый вопрос: «Вы в полном здравии?» После чего она призвала бы полицию кампуса, сообщила им, что я стала жертвой возможного нападения, во время которого были похищены важные документы. Местные газеты, несомненно, пронюхали бы. Такая перспектива: стать жертвой – простофилей – меня отнюдь не радовала. Не хотела я, чтобы в оставшееся мне работать время на все, мною достигнутое, легла тень неудачи, словно бы знак того, что мой уход с поста произошел почти сразу же или вскоре после нее. Тщеславие? – да. На какое, полагаю, я вам уже о том говорила, я имела право.

Впрочем, чего мне по-настоящему хотелось, так это провести еще время с пустой книгой Джорджа Фаранджа. Когда я закончила убирать подальше кройдоновские ящики, рабочий день был уже на исходе и я не могла уйти, не вызвав удивленных взглядов. Я поехала прямо домой, наскоро приготовила перекусить и уселась выяснить, сохранила ли книга свою странную силу.

Сохранила. Я перевернула пару страниц, и вот она, моя доченька: правая рука на бедре, головка склонена влево, на лице выражение, словно она только что попробовала фрукт, который слегка подгнил. Такой была ее поза, означавшая: «Мама, я же жду». Здесь… где бы то ни было, это прошлое, какого не было… Ивонна выслушивала мой ответ по поводу ее весенних забегов. Отец ее помешивал бобы, вываленные им на сковородку. Я открыла рот и произнесла: «По-моему, у тебя может получиться. А что говорит твой отец?»

«Он сказал, чтоб я у тебя спросила», – сказала Ивонна, и я подумала: «Типично», – однако сердце у меня скакнуло. Я говорила со своей дочерью, и она мне отвечала. Пусть и маленькое, а все ж взаимодействие. Пока отец Ивонны добавлял еще какие-то бобы и консервированные томаты в свое чили, наш с дочерью разговор продолжался. Есть у нее представление, в чем именно ей хотелось бы себя попробовать? В спринте? В беге на какую дистанцию? В барьерах? Прыжках в длину? В спринте, отвечала она, на физкультуре она бегала быстрее всех в классе. Ивонна никогда не была натурой, так сказать, состязательной. Готова ли она бежать наперегонки с девочками из другой школы и постараться обогнать их? «Блин, мам, – хмыкнула она, – когда это ты успела стать одной из тех спортивных мамочек?» – «Ага, – донесся голос ее отца, – если ей хочется бежать, пусть бежит». – «Я и не отговаривала ее от бега, – возразила я, – просто хотела быть уверена, что она понимает, чего ждут от нее тренеры, вот и все».

Как забавно. После того, как кто-то уйдет, думаешь: «Только б мне поговорить с ними еще один последний разочек, я б все высказала, чего никогда не говорила, чего всегда недоговаривала, когда они рядом были». У меня из таких фраз целая молитва сложилась, от большого: «Я люблю тебя», – до мелочей: «У меня на работе на столе твоя фотография, где ты в океанских волнах на пляже в Мертл-Бич. Тебе было пять лет, ты в зеленом купальнике с вышитой оранжевой рыбкой, означавшей, как ты утверждала, что ты – рыбкина принцесса. Всякий раз, стоит мне взглянуть на это фото, я улыбаюсь, каким бы дурным или трудным ни был день». И вот поди ж ты, еще один разговор мне дарован (или нечто вполне близкое к нему), и уже я скатываюсь к привычкам полутора десятков минувших лет. Все время не покидает меня ощущение лежащей на коленях книги Джорджа Фаранджа. Я закрываю ее и возвращаю себя обратно в свою квартиру.

Мне было необходимо разыскать Фаранджа и поговорить с ним, возможно, навестить его. Весь следующий день я не выходила из кабинета, отыскивая его. Пришлось немало потрудиться, но я нашла его… на Хай-стрит в Эдинбурге, в Шотландии. Это исключило возможность очной встречи, но его телефонный номер был указан. Я записала его и потом… ничего. Я не притрагивалась к книге, которую положила на стол в гостевой комнате, и я не позвонила Джорджу Фаранджу. Я ничего не предприняла, только это был один из случаев намеренного ничегонеделанья. Чего я ждала, в точности не скажу, хотя это мог быть мой последний день в библиотеке. Я понимала: открой я книгу еще раз, закрыть ее мне будет еще труднее, – и не хотела, чтобы это мешало моей работе. На деле же скорее мне не хотелось, чтобы работа мешала тому, что давала книга.

В вечер начала моей отставки, после торжественного ужина в итальянском ресторанчике «Пеше», я зашла в гостевую комнату и достала пустую книгу. Легла с нею на кровать – и не оставляла ни кровать, ни книгу в течение нескольких последующих часов. За это время я посидела с Ивонной на диване в гостиной нашего старого дома и посмотрела по телевизору вторую половину «Аристократов». Дочь это кино обожала еще с тех пор, когда совсем крошкой была. Она смотрела, как кошки обводят вокруг пальца злодеев, а воздух меж тем наполнялся ароматом чили отца Ивонны: тмин, чеснок и томаты, – и, когда по экрану побежали титры, мы отправились на кухню и ели на ужин чили с кукурузным хлебом. За ужином Ивонна призналась, что после этого кино ее всегда тянет съездить в Париж. Что ж, сказал ее отец, может, нам и следует съездить, и мы уже планировали на следующее лето провести каникулы во Франции.

Все это было так обыкновенно. Мы могли бы быть одной из миллиона разных семей, вершащих свои ежевечерние дела. Никакой неразберихи, никакой суеты. Только едва все это оказывается для тебя утраченным, как обыкновенное становится фантастическим, своего рода утраченным оазисом счастья и спокойствия. Весь вечер я изо всех сил старалась не расплакаться от простого покоя всего. Ивонна сделала уроки, спать пошла. Вскоре и отец ее отправился. Я осталась посмотреть последние известия и позднее разговорное шоу. Когда шоу закончилось, я по лестнице поднялась в комнату Ивонны. Дверь ее была открыта. Я заглянула. Дочь спала, слегка посапывая. Я на цыпочках зашла в комнату, откатила кресло от ее стола и уселась в него. Почти так же, как делала, когда она была малюткой, смотрела я, как она дышит, пока сон меня не сморил.

Вздрогнув, проснулась, не очень понимая, где я. Моя комната, спальня, где я преклоняла голову последние двенадцать лет, казалась странной, незнакомой, словно бы я в сон попала. Я села и заметила раскрытую книгу на полу, куда она соскользнула с моих коленей. Вид книги вернул меня… в чувство, полагаю. Голова раскалывалась, я была измотана до тошноты. Налила в стакан воды, выпила пару таблеток ибупрофена и забралась обратно на кровать.

На следующее утро чувствовала себя немногим лучше. «Этого следовало ожидать, – подумала. – Первый день после ухода с работы – и свалилась с гриппом». Меж тем болезненное состояние служило мне оправданием уделить побольше времени книге Джорджа Фаранджа, если она мне понадобится. Я позавтракала жиденьким чаем и сухим тостом и вернулась к этим пустым страницам. Не буду наскучивать вам описанием последовательности событий, скажу лишь, что были они невероятно обыкновенными. Как и те, что происходили в следующий день, и в день после него, и так далее, пока неделя не пролетела, а я, если и вставала с кровати, то только по крайней необходимости. Невзирая на длительный постельный отдых, болезнь меня не оставляла, даром что это не очень-то меня и беспокоило. Хороший грипп способен свалить тебя на десять дней, даже на две недели. Что меня беспокоило, так это собственное мое отражение в зеркале спальни на седьмое утро и седые прядки в волосах. Дело было не в том, что начинала сдавать краска, которой я пользовалась: это волосы мои теряли цвет добела. Вы, может, сказали бы, что это придавало внешности моей шику. Однако менялась структура, волосы не были уже такими волнистыми и гладкими, как, помнится, у моей бабушки. Возможно, сказывалось воздействие какой-нибудь гадости из продуктов, какими я в последнее время питалась, только чутье мне говорило, что это было прямым следствием последней недели, проведенной с книгой. Я сильно подозревала, что и заболевание мое тоже с нею связано.

Времени я терять не стала. Достала телефон Джорджа Фаранджа и заказала разговор с Соединенным Королевством.

Ответил на звонок совсем другой человек. По голосу судя, моложе: и значительно. Говорил он с американским акцентом, из наших, полагаю, краев. Нет, сообщил, м-ра Фаранджа нет дома. Уехал по делам, а когда вернется, молодой человек сказать не мог. Возможно, он мог бы чем-то помочь. По какому поводу я звоню?

«По поводу книги, – сказала я. – Мистер Фарандж дал мне книгу на просмотр, и я хотела бы переговорить с ним об этом».

«Что за книга?»

«Размером примерно с журнал, – сказала я ему. – Переплетена в кожу. Тридцать листов, как мне показалось, из пергамента. Я датирую ее концом восемнадцатого века, хотя и не вполне уверена. Как я обнаружила, и обложка, и страницы лишены какого-либо текста».

Молодой человек вобрал в себя воздух, пробормотал что-то вроде: «Так это вы, значит». Потом сказал: «Что она вам устроила?»

По тону вопроса я поняла, о чем он спрашивает. Сказала, что была больна, как я полагаю, гриппом. А теперь у меня волосы седеют.

«Книга эта называется «Восполнение», – сообщил молодой человек. – Известна она также и как «Око О́дина».

«Это еще что?» – спрашиваю.

В ответ молодой человек рассказал историю.

«Есть город, – начал он, – что стоит на берегу черного океана. Город древний, и у него много поселений по соседству. В одном из них есть церковь. Глазу не очень-то есть на что порадоваться: длинное низкое строение, стены которого потрескались, а входная дверь не запирается так, как должна бы. Все, что было ценного внутри: скульптуры известных художников, священные сосуды, отделанные золотом, мощи давно умерших святых – давным-давно были перевезены в более сохранные места или разворованы. Впрочем, если пройти по главному проходу до алтаря и обогнуть его справа, то найдешь в дальней стене дверной проем. Он закрыт тяжелой створкой, замок которой находится в превосходном состоянии. Если бы в вашем распоряжении оказался ключ от того замка и случись вам знать определенную последовательность слов, какие требуется бормотать, вставляя и поворачивая ключ, вы оказались бы на вершине пролета каменной лестницы. Она уходит вниз весьма далеко. Сойдя с нее, вы попали бы в коридор, идущий к большой, тяжелой двери, тоже запертой. Если у вас получилось добраться досюда, значит, скорее всего, у вас окажется ключ и от этого замка, и вы будете знать, какие надлежит произносить слова, вставляя и поворачивая этот ключ. Когда откроете дверь, то пред вами предстанет стена из белого материала, штукатурки, по-видимому. Однако стоит вам коснуться ее, как вы почувствуете, что она мягкая, теплая, только что не маслянистая. Материал излучает белое свечение, которое превосходит любой источник света, каким вы до сих пор пользовались. И он живой… или скорее – часть чего-то живого. Зовите это глазом, но таким глазом, какого не было никогда. Вам известен миф о правом глазе Одина? Он извлек его из глазницы, чтобы получить доступ к колодцу Мимира мудрого. Мимир, приняв глаз, бросил его в воду своего источника. Вообразите себе глаз божества, плывущий в темной воде. Вообразите себе глаз, огромный, как кафедральный собор, око, способное прозреть глубины галактики и бескрайние галактики за нею. Вообразите себе око, способное видеть то, что было, и то, что будет, а заодно и то, чего не было, нет и не будет, способное постигать все непредвиденное одновременно».

«Теперь, – продолжил молодой человек, – представьте, что вы являетесь к этому дверному проему с ножом невообразимой остроты. С таким лезвием, каким можно было бы срезать с поверхности этого великого ока тончайшие листы. Кто знает, сколько сумели бы вы настругать? Позже, вернувшись в свое жилище, вы собираете эти листы в книгу, помещаете между убранными в кожу обложками. Такая книга позволила бы читающим принимать участие в том, что прозревает око. Хотя читающим, не привычным к перспективе ока, будет казаться, что они живут в том, что видят. Кто-то, возможно, будет искать ответы на диковинные тайны. Кто-то, может, дерзнет отправиться сквозь время и пространство. Кого-то, вероятно, прельстят более скромные цели, и они примутся искать жизни, которые избавят их от тех или иных трагедий, безвременной кончины любимого человека, несбывшихся возможностей в любви. Настоящей редкостью оказались бы тот мужчина или та женщина, кто, полистав страницы такой книги, не исторглись бы из самих себя и не отдались бы иной перспективе, иной реальности.

«Но болезнь-то здесь при чем? – спросила я. – При чем седина?

«Отлученные от своего организма, – пояснил молодой человек, – страницы книги нуждаются в ином источнике силы».

«Во мне», – вздохнула я.

Если бы смогла я отложить книгу в сторонку и никогда больше не раскрывать ее, то, весьма вероятно, не замедлила бы поправиться. Седой клок волос у меня зарос бы. Однако если я вернусь к «Восполнению», то стоит ожидать, что состояние мое ухудшится. Молодой человек не ведал ни о ком, кто протянул бы с книгой больше одного года, а если быть совсем откровенным, заметил он, большинство сгорали в половину, если не в четверть этого срока.