Анна Каренина. Не божья тварь

И вот он читает книгу, но книга на ум не идет. Время становится совсем уже поздним. Анны нет. Сна тоже нет, он ходит по комнатам взад-вперед. Мысль о возможной измене жены уже не кажется ему такой уж нелепой. Эта мысль приходит к нему впервые, и эта мысль его ужасает. В его голове сумбур. Он то уговаривает себя, что ничего не случилось, то убеждает себя, что эти шашни надо немедленно прекратить, а потом неуверенно напоминает себе, что ревность унижает жену. Он понимает, что в его жизни случилось что-то ужасное. А потом снова говорит себе, что его тревога бессмысленна.

Наконец после долгих хождений по комнатам и мучительных, страшных раздумий он приходит к выводу, что ее чувства к кому бы то ни было - "это дело ее совести", и стало быть, это относится к сфере нравственности, "подлежит религии", и стало быть, он не может ее судить, а может только предостеречь и указать опасность, поскольку он глава семьи - "лицо, обязанное руководить ею, и потому отчасти лицо ответственное".

Именно этот вывод - что это дело ее совести - и был первой ошибкой Алексея Александровича. Порядочные люди очень часто совершают подобный промах и еще долго верят в него - пока чужая разрушительная воля не изуродует их до неузнаваемости. Потому что порядочные люди судят по себе. Порядочным людям и в голову не приходит, что, когда речь идет о манипуляторе, дело чужой совести на самом деле оказывается делом чужой бессовестности.

Порядочным людям, брезгающим в силу своей духовной природы нравственными махинациями, и в голову не приходит, что они столкнулись с чужим нравственным подлогом, проще говоря - с подлостью.

Вот почему, в то время как жена Алексея Александровича вовсю развлекается нравственным шулерством, в нем - наряду с глубочайшим болезненным страхом и нарастающей болью - происходит глубокая душевная работа, которая приводит его к трудным и строгим духовным выводам: это дело ее совести, он не имеет права ее судить.

Наконец он слышит шаги жены - и ему становится страшно...

Анна входит, видит мужа и... смотрит на него с веселым недоумением! Она так мила и естественна, что как будто и не понимает вопросительно-ожидательного выражения мужа - да ведь она просто задержалась у подруги и теперь она просто хочет спать! "Анна говорила, что приходило ей на язык, и сама удивлялась, слушая себя, своей способности лжи. Как просты, естественны были ее слова и как похоже было, что ей просто хочется спать! Она чувствовала себя одетою в непроницаемую броню лжи. Она чувствовала, что какая-то невидимая сила помогала ей и поддерживала ее".

Нет-нет, никаких серьезных объяснений не будет, никакой правды, никаких откровенных признаний - даже ради игры. Сейчас она и так полна впечатлений. А вот потом, когда запас искусственно получаемых эмоций опять истощится, тогда и придет время для откровенных признаний. Но не сейчас. Впрочем... смотреть, как мечется перед броней ее лживости муж, тоже забавно. Один уже мучается из-за нее, почему бы не помучить второго?.. Ну что ж, не будем ускользать от подозрений - наоборот, тонко растравим их.

И вот муж пытается говорить с ней, но она буквально не понимает, о чем это он ей толкует! Вот только не понимает как-то слишком заметно... И муж это видит - видит, что она намеренно "не хотела замечать его состояние" и что она намеренно "не хотела ни слова сказать о себе". Больше того - прекрасно видя его подозрения и беспокойство, она словно нарочно усугубляет их: "Он видел, что глубина ее души, всегда прежде открытая пред ним, была закрыта от него. Мало того, по тону ее он видел, что она и не смущалась этим, а прямо как бы говорила ему: да, закрыта, и это так должно быть и будет вперед".

Конечно, это грязная игра. Такая же грязная, как и на балу ее игра с Кити. И она прекрасно дает себе в этом отчет. Однако любой, даже начинающий, манипулятор знает: чтобы оправдать себя, нужно очернить другого. А для этого нужно всего лишь уверить себя, что жертва достойна подлости. Например, муж. Да, она обманывает его, и это нехорошо. Но почему бы и не обмануть человека, который сам обманывает ее? Вот он говорит, что он ее любит. Но ведь он лжет! "Разве он может любить? Если б он не слыхал, что бывает любовь, он никогда и не употреблял бы этого слова. Он и не знает, что такое любовь".

Именно эти лживые слова - слова манипулятора, занятого всего лишь оправданием своей очередной подлости - и любят цитировать горе-литературоведы, рассказывая нам свои недалекие фальшивки про Алексея Александровича.

А между тем Алексей Александрович Каренин - лучший человек в романе. Именно он и является истинно духовной личностью, наиболее способной и умеющей любить. Да, у него есть недостатки. Да, он не всегда физически приятен - в моменты сильных душевных волнений он хрустит пальцами и его голос становится писклявым. Да, он не умеет воспитывать детей. Да, его можно довести до белого каления. Но при всем при этом он меньше всего думает о себе (а надо бы!), в самых трудных эмоционально уязвимых условиях он и не помышляет о мести, а находится в мучительном поиске духовной опоры, а в самокопаниях даже постоянно перегибает палку, и, разумеется, опять не в свою пользу, все время боясь оказаться то недостаточно справедливым, то недостаточно сострадательным к другим.

Наконец, мучительная и бессмысленная для Алексея Александровича попытка объясниться сходит на нет. Он еще что-то бормочет, сбитый с толку ее безмятежным видом и пораженный ее откровенным, чуть ли не показным враньем... Он еще что-то говорит, но уже совсем не то, что собирался сказать... Он еще что-то лепечет про то, что, возможно, его слова вызваны недоразумением, и если это так, то он просит ее извинить, но если... "но если ты сама чувствуешь, что есть хоть малейшие основания, то я тебя прошу подумать и, если сердце тебе говорит, высказать мне..."

Она слышит, как он беспомощно мямлит, и это ее веселит. " Мне нечего говорить. Да и... - вдруг быстро сказала она, с трудом удерживая улыбку, - право, пора спать".

Он вздохнул. И молча отправился в спальню.

В спальне он не смотрит на нее. Его губы сжаты. Он так долго пытался откровенно с ней говорить, а она так старательно лгала, избегая ответа, что его надежда иссякла. И Анна это прекрасно понимает. Однако именно теперь, когда шанс на то, что он снова заговорит с ней, ничтожно мал, она вдруг решает сыграть в нечестную рулетку. Она загадывает: если он все-таки заговорит с ней снова, если он заговорит с ней в тысячный раз, то так и быть - она признается ему, ну а если не заговорит, что ж... тогда он сам виноват. Нужно было заговорить.

Разумеется, все это блеф, изначально нечестный подход. Понятно же, что вряд ли он снова заговорит. Так что она ничем не рисковала.

Она ждет. Но он молчит. Она долго ждет, а потом... забывает о нем - сладкие воспоминания о встрече с Вронским заполняют ее. Вдруг она понимает, что муж уснул - она выиграла в свою рулетку! " Поздно, поздно, уж поздно, - прошептала она с улыбкой". Поздно. Она не будет ни в чем признаваться ему.

*

Этот вечер оказался решающим для Алексея Александровича и его жены. Внешне все осталось в рамках сценария Анны: она всюду ездила и всюду встречалась с Вронским. Думается, что некоторые из этих встреч в точности повторяли опробованную у Бетси схему откровенного растравливания мужа.

Алексей Александрович предпринял еще несколько попыток объясниться с ней, но опять все напрасно - "на все попытки его вызвать ее на объяснение она противопоставляла ему непроницаемую стену какого-то веселого недоумения".

И каждый раз Алексей Александрович снова и снова уверяет себя, что "нужно попытаться еще раз, что добротою, нежностью, убеждением еще есть надежда спасти ее, заставить опомниться" - и он снова и снова пытается говорить с ней, но... "Но каждый раз, как он начинал говорить с ней, он чувствовал, что тот дух зла и обмана, который владел ею, овладевал и им, и он говорил с ней совсем не то и не тем тоном, каким хотел говорить".

Дух зла и обмана! То, что этот дух владел Анной, понятно. Но как понять, что этот дух овладевал и им? Да так и понять, что, когда вас провоцируют, всегда есть очень большой шанс, что вы поддадитесь на провокацию. Вам с наслаждением мучают - и вы страстно мечтаете отомстить обидчику. А обидчику только это и надо. Потому что как только вы ему отомстите, вы тут же начнете мучиться чувством вины перед ним - и тогда бери вас голыми руками.

Но жажда мести придет к Алексею Александровичу позже. А пока он просто врет сам себе: Анна продолжает практически открыто встречаться с Вронским, а муж сначала винит в этом себя, якобы это он так и не смог найти нужных слов, а потом и вовсе уверяет себя, что если Анна и влюблена во Вронского, то ничего серьезного между ними пока еще нет, и значит, можно терпеть дальше.

Так продолжается целый год...

6. Свершилось!..

"Союз Анны и Вронского основан лишь на физической любви и потому обречен".

Ложь Набокова

Вот уж совсем не поэтому. Их союз был обречен по трем причинам: 1) потому что покорность Вронского имела границы, а это совсем не устраивало Анну, 2) потому что Вронскому со временем все больше открывались ее чудовищные неискренность и пустота, 3) потому что жизнь с наркоманом - это ад, а Каренина к концу романа предстает законченной морфинисткой, чего Набоков так и не удосужился заметить.

Но поговорим физической любви. Честно сказать, первая интимная сцена между любовниками меня потрясла.

"То, что почти целый год для Вронского составляло исключительно одно желанье его жизни, заменившее ему все прежние желания; то, что для Анны было невозможною, ужасною и тем более обворожительною мечтою счастия, - это желание было удовлетворено".

Ну, с Вронским все ясно. Отметим здесь то, что касается Анны: половой акт с Вронским был для Анны мечтою счастья, при этом обворожительною мечтой. Разумеется, мечтою ужасною - нельзя же соглашаться сразу. И разумеется, невозможною - из той же серии. Однако счастье и обворожительность, смакуемые в мечтах и интригах целый год, наконец перевесили невозможность и ужас. Вронский в очередной раз предлагает - и Анна соглашается. Они едут к Вронскому, и там, трепеща и предвкушая, она позволяет себя раздеть, а потом и уложить на диван.

А теперь проведем следственный эксперимент. Положим, вы замужем, но вдруг вы влюбились. В другого. Вас одолела страсть. Допустим, вам совершенно не жалко мужа. И, допустим, совесть вас тоже совершенно не мучает - ведь это любовь, говорите вы, разве я должна стыдиться этого высокого чувства и разве я должна отказываться от него ради какой-то там унылой супружеской верности? Вас неудержимо влечет к вашему возлюбленному. Ваше чувство взаимно - и вы оба мечтаете о близости. И вот наконец порыв страсти кидает вас в постель. Вот он, предел ваших мечтаний, высшее счастье, которого вы так страстно желали все это время. Вы оба задыхаетесь от восторга. Вы смотрите друг на друга пылающими глазами, покрываете друг друга пылающими поцелуями, и вот вы уже оба предаетесь пылающим восторгам любви. Последние конвульсии блаженства - и вот вы уже... Минуточку. А что же, собственно, дальше? Обнимаете партнера ослабевшей от счастья рукой? Шепчете ему на ушко милые глупости? Смотрите на него томными и тем не менее сияющими глазами? Лежите без сил и легкая улыбка, как волшебная искра, блуждает по вашим губам? Или в вас немедленно шевелится раскаянье и тут же, спустя буквально секунду после оргазма, просыпаются совесть и стыд? И, не успев остыть от плотских утех, вы с рыданиями бросаетесь на пол и рвете на себе волосы?

Может такое быть? Честно говоря, мне крайне трудно поверить, что вы, здравый человек, способны на такое странное поведение. В конце концов, даже если совесть и преследует вас каждые десять секунд, то все равно это не в природе человека - не успев продышаться наслажденьем, в ту же секунду переключиться на раскаянье, да еще озвучив ее на полную громкость! В конце концов, против физиологии не попрешь, а она сейчас требует расслабления: невозможно испытывать муки совести и оргазм одновременно. И, в конце концов, ваш партнер ни в чем не виноват. В конце концов, вы сами поехали к нему и вам же самой только что, секунду назад, были так приятны его прикосновенья. Так стоит ли портить другому человеку настроение в такие особенные мгновенья? В конце концов, несколько минут совесть может и потерпеть. Да и вообще в эти несколько минут после оргазма совесть должна пребывать в естественной отключке.

Конечно. Именно так вы себе и скажете. Если, конечно, вы не манипулятор и своим поведением не преследуете совсем иную цель, - о которой ваш любимый даже и понятия не имеет...

А теперь посмотрим, что в подобной ситуации происходит у Вронского с Анной. А происходит что-то странное. Не успела на Вронском высохнуть даже первая капля пота удовлетворенного желания, как Анна - вместо того чтобы хотя бы по-человечески улыбнуться ему (а уж потом рыдать и страдать) - немедленно устраивает ему дикую - дичайшую! - сцену с мучительными стенаньями про стыд и позор.

Такое впечатление, что она как будто нарочно ждала этого момента, чтобы напрочь изгадить всю радость Вронского от того, что вот уже год составляло "одно желание его жизни": она рыдает, ее голова опущена, она сидит согнувшись, и весь ее вид ужасен настолько, что Вронский стоит над ней - бледный, "с дрожащею нижнею челюстью", и умоляет ее "успокоиться, сам не зная, в чем и чем". И чем больше он ее уговаривает и трясется над ней, тем больше она угнетается и наконец прямо-таки падает с дивана на пол к его ногам. И весь ее вид при этом говорит Вронскому, как ей отвратительно даже само воспоминание об этом половом акте и какою преступной и униженной в связи с ним она себя чувствует.

И Вронский - честный неискушенный Вронский - глядя на все эти фантасмагорические страдания, начинает в ответ чувствовать себя буквально убийцей. "И с озлоблением, как будто со страстью, бросается убийца на это тело, и тащит, и режет его; так и он покрывал поцелуями ее лицо и плечи".

И она целует его в ответ, как своего сообщника, а потом прячет лицо. А потом, как бы с трудом пересилив стыд, она встает:

"- Все кончено, - сказала она. - У меня ничего нет, кроме тебя. Помни это.

- Я не могу не помнить того, что есть моя жизнь. За минуту этого счастья...

- Какое счастье! - с отвращением и ужасом сказала она..."

Зачем же ей понадобилось так изгадить Вронскому самые сладкие (самые естественно сладкие, сказала бы я) первые минуты радости? Ну, во-первых, чтобы изгадить. У Анны вообще такая манера - как можно быстрей испортить другому удовольствие. Но главное - тем самым лишить Вронского ощущения победы, ведь согласие женщины на секс всегда рассматривалось мужчинами как победа над ней, а разве может Анна позволить кому-то считать себя победителем в отношении нее?

Во-вторых, наглядно продемонстрировать Вронскому, что она совсем не та женщина, которой легко дается секс с любовником и к которой в связи с этим можно неуважительно относиться. Потому что в то время секс на стороне автоматически лишал женщину уважения к ней (и долгое сопротивление не являлось смягчающим обстоятельством), и прежде всего в глазах самого же любовника. Поэтому столь бурная страдальческая реакция Анны должна была убедить Вронского, что их совокупление не только не должно лишить ее уважения в его глазах, но даже и прибавить к ней уважения.

Ну, и в-третьих, и это самое главное, накрепко внушить Вронскому чувство вины и чувство ответственности. Она нарочно сразу же после полового акта как можно больней ударила Вронского изощренным психологическим приемом, чтобы отныне каждый раз, ложась к ней в постель, он помнил о причиненной ей этим нравственной боли, и чтобы эта боль теперь каждый раз была ему сигналом к чувству вины - ведь это же он виноват в том, что Анна из-за любви к нему вынуждена была пойти на такое унижение, стыд и позор, как половой акт с любовником. "У меня ничего нет, кроме тебя. Помни это" - вот он, кодовый ключ к управлению Вронским. Ты меня приручил? Приручил. Ну вот и неси теперь за меня ответственность! Удобная позиция.

*

Она уезжает. Она приезжает домой. В ее душе смешаны три чувства - "стыда, радости и ужаса пред этим вступлением в новую жизнь". Но что-то прибавилось к этим чувствам. Что? Она не знает. (Замечу в скобках: знает. Просто не хочет знать.)

Вот уже несколько дней, думая над происшедшим и пытаясь понять, что же она все-таки сделала на самом деле и как это повлияет теперь на всю ее жизнь, ее мысли начинают путаться, как будто разум нарочно уводит ее от ответа.

А действительно, что же она сделала на самом деле? Косвенный ответ дает сам Толстой (курсив мой): да, сама она не в силах прояснить свои мысли на этот счет, но зато во сне...

"Зато во сне, когда она не имела власти над своими мыслями, ее положение представлялось ей во всей безобразной наготе своей. Одно сновиденье почти каждую ночь посещало ее. Ей снилось, что оба вместе были ее мужья, что оба расточали ей свои ласки. Алексей Александрович плакал, целуя ее руки, и говорил: как хорошо теперь! И Алексей Вронский был тут же, и он был также ее муж. И она, удивляясь тому, что прежде ей казалось это невозможным, объясняла им, смеясь, что это гораздо проще и что они оба теперь довольны и счастливы".

О чем же идет здесь речь? Да о том самом - о тайном желании Анны секса втроем. Это во-первых. И в принципе лично я ничего не имею против, ибо каждому, как говорится, свое. Во-вторых, это еще одно подтверждение того, что муж в сексуальном плане не был ей противен, даже наоборот - он является абсолютно равноправным участником ее эротических фантазий.

И только одно обстоятельство кажется мне здесь чрезвычайно странным - что эта эротическая фантазия посетила Анну буквально сразу же после того, как наконец-то сбылась ее мечта принадлежать любимому Вронскому. Уж слишком рано - неприлично рано! - ей стало мечтаться об иных сексуальных утехах. Она еще и с Вронским-то толком не была, их половой акт случился всего лишь впервые, а ей уже хочется групповых забав. Да так неудержимо хочется, что сон об этом начинает посещать ее почти каждую ночь!

Разврат - вот что прельщает ее. А секс втроем в то время, безусловно, считался развратом. Как и секс с любовником. Да, собственно, и секс с Вронским тоже был для нее не столько любовными отношениями, сколько развратом, одним из его видов, после которого ей тут же захотелось попробовать новый вид. Потому что, переспав с Вронским, она уже достигла своей цели - ощутила прелесть разврата, прелесть запрещенного удовольствия, и теперь Вронский - как способ достижения разврата - для нее пройденный этап. Вот вам и разгадка этих снов Анны.

С развратом, в отличие от любви, всегда так. Каждое повторение становится все скучней и скучней. "Чем бы еще пощекотать нервы?" - вот единственный вопрос, который мучает несчастных развратников. Еще одно удовольствие состоит в том, чтобы втянуть в это дело других. Во-первых, чужое участие оправдывает их собственную склонность к разврату. А во-вторых, расширяет возможности.

Но беда Анны в том, что желающих поучаствовать в этом разврате нет. Ни мужу, ни Вронскому подобная мысль даже и в голову не приходит. Ну, положим, с Вронским она бы справилась. Она уверена: она сумеет заставить его исполнять все ее прихоти. Но вот муж...

И мысль о муже застревает в ее голове.

Понимает ли сама Анна, чем на самом деле одержима ее душа? Понимает. Ведь, просыпаясь и каждый раз вспоминая свой сон, она прекрасно дает себе отчет в том, что этот сон - отражение ее настоящих мыслей, тех самых, которые она не в силах в себе определить и понимание которых она то и дело откладывает на потом. Почему? Потому что ей страшно. Ее настоящие мысли, воплощаемые в этом сне, кажутся ей кошмаром. Опасным и... неудержимо притягивающим ее.

7. На даче. Беременность

"Конечно, нельзя забыть о Каренине, муже главной героини, сухом, добропорядочном господине, жестоком в своих холодных добродетелях, идеальном государственном служащем, косном бюрократе, лицемере и тиране, охотно принимающем поддельную мораль своего круга".

Ложь Набокова

Любовь всегда приумножает. Страсть отнимает. И первая потеря Вронского наступает незамедлительно - он отказывается от важного для его карьеры предложения, и только для того, чтобы остаться в полку и продолжать видеться с Анной. К тому же столь несерьезный отказ от лестного предложения вызвал негативное отношение к Вронскому со стороны влиятельных лиц, которые предлагали ему это место: его отказ их оскорбил. Отношения испорчены. И это еще одна потеря Вронского.

Мать и старший брат пытаются предостеречь Вронского, но, понятное дело, это только вызывает в нем злобу - еще ни один человек, потерявший от страсти разум, не прислушался к разуму других. Вот и Вронский думает так же: да что они понимают в любви, все эти люди?! Однако... "Он сердился на всех за вмешательство именно потому, что он чувствовал в душе, что они, эти все, были правы". И, думая об этом, он нет-нет да и испытывал чувство омерзения - вот только к кому, он не мог разобраться: "к Алексею ли Александровичу, к себе ли, ко всему ли свету, - он не знал хорошенько".

Удивительное совпадение! То Каренина никак не разберется в своих чувствах, а потом видит про них совершенно ясные сны, то ее любовник ну просто не в силах понять, кому адресовано его омерзение. Разумеется, он знает, просто, как и Анна, не хочет этого знать.

*

Наступает лето. Анна живет на даче. Ее муж, уставший от мучительной двусмысленности, ездит по заграницам, занимается государственными проектами и, не зная, как разрешить ситуацию, беспомощно принимает решение делать вид, что ничего не случилось. Вот только с женой своей он больше не спит...

В один из дней должны состояться скачки, в которых Вронский принимает участие и на которых должен присутствовать весь бомонд с государем во главе. На этот день у влюбленных намечено свидание. Вронский не видел ее уже три дня и соскучился. Он редко ездит к ней на дачу - из-за ее сына, перед которым ему стыдно.

На этот раз он все-таки приезжает к ней. И застает ее в глубоком раздумье. Что с вами? - спрашивает он. И тут начинаются обычные игры манипулятора. Он спрашивает - она демонстративно молчит. Сказать ему или не сказать? - думает она, глядя на Вронского. (А сказать есть чего, поскольку Анна беременна.) Не буду говорить, решает она, ведь он так увлечен предстоящими скачками, что не поймет всю важность этого события.

Однако весь вид ее по-прежнему остается задумчивым и даже слегка печальным. И Вронский это, конечно, видит... Скажите же, о чем вы думаете! - вот уж умоляет Вронский. Но она опять не отвечает. И только вопрошающе смотрит на него. Однако глаза ее при этом блестят и руки дрожат - и Вронский это видит...

Что же вами, спрашивает он, умоляю, скажите мне ради бога! Но она снова молчит. "Я не прощу ему, если он не поймет всего значения этого. Лучше не говорить, зачем испытывать?" - думает она. Однако руки ее все больше и больше трясутся - и, разумеется, Вронский это опять-таки видит...

Наконец тревога Вронского искусно доведена ею до критической точки: "Ради бога!" - схватив ее за руку и уже чуть не коленях взывает перепуганный Вронский, и в ту же секунду ее решение внезапно меняется:

"- Сказать?

- Да, да, да...

- Я беременна, - сказала она тихо и медленно".

Вронский бледнеет, отпускает ее руку, опускает голову... Это известие его явно не радует, более того - оно ему неприятно, он от этого известия в шоке. Странно, но именно такая его реакция Анну волне удовлетворяет. "Да, он понял все значение этого события", - подумала она и благодарно пожала ему руку".

Уж не знаю, за что тут можно было благодарить Вронского - может, Анна решила, что известие о ее беременности он воспринял как еще один упрек себе, тем самым избавив ее от необходимости самой углублять в нем чувство вины перед ней, но в любом случае на этот раз Анна ошиблась. Как бы она там себе ни думала, в любом случае он понял это известие совершенно иначе: "При этом известии он с удесятеренною силой почувствовал припадок этого странного, находившего на него чувства омерзения к кому-то".

Вообще странная, конечно, любовь. Одному, не успев встать с дивана счастья, хочется секса втроем, а другой постоянно испытывает омерзение к кому-то. К удобному неведомому кому-то. И при этом оба постоянно говорят о любви.

Однако пришла пора что-то делать. Теперь уж точно нужен развод. Он целует ей руку, привычно покорно смотрит на нее, а потом непривычно категоричным голосом сообщает, что отныне их судьба решена. И тут опять начинается весьма любопытный диалог...

Он решительно уверяет, что пришла пора покончить с ложью, в которой они живут. Она тихо отвечает, что не видит никакого решения. На ее лице сияет нежная улыбка...

Он предлагает ей оставить мужа и открыто соединить их жизни. Она чуть слышно отвечает, что их жизни соединены и так...

Он уверяет, что надо совсем соединить! Она "с грустною насмешкой над безвыходностью своего положения" спрашивает: да разве есть выход из такого положения, да разве ж он есть? "Разве я не жена своего мужа?"

Он уверяет, что нужно решиться. Что это для нее все равно будет лучше, чем то ужасное положение, в котором она живет, да и вообще "я ведь вижу, как ты мучаешься всем, и светом, и сыном, и мужем".

"- Ах, только не мужем, - с простою усмешкой сказала она. - Я не знаю, я не думаю о нем. Его нет.

- Ты говоришь не искренно. Я знаю тебя. Ты мучаешься и о нем.

- Да он и не знает, - сказала она, и вдруг яркая краска стала выступать на ее лицо; щеки, лоб, шея ее покраснели, и слезы стыда выступили ей на глаза. - Да и не будем говорить об нем".

Слезы стыда и почему они выступили, мне понятно - беременная от любовника Анна продолжает разыгрывать беспроигрышную карту чистоты и духовности. Принцип прост: гадость делай, но краснеть не забывай. Мне здесь интересно другое - как она ловко воспользовалась моментом и приписала себе то, чего в ней не было и в помине! Ведь она сказала Вронскому правду (редкий случай, кстати) - она действительно и не думает о муже, не мучается им, не переживает из-за него, ей на него глубоко наплевать!

Но Вронский уже успел уверовать в ее святую доброту и сердечность (помните разговор у Бетси про Кити?), поэтому ее слова ("я не думаю о нем. Его нет") он приписывает ее высокой скромности, ее духовному совершенству ("Ты говоришь не искренно. Я знаю тебя. Ты мучаешься и о нем") и горячо уверяет ее в обратном.

Ну так почему бы и не воспользоваться моментом? И она моментально использует ситуацию - соглашается с полезной характеристикой, а заодно и чернит мужа: "Да он и не знает" (ну конечно я мучаюсь об нем, потому что я святая, а он черствый, холодный, равнодушный ко всему человек).

И вот эта-то фраза - фраза матерого манипулятора! - также самоуверенно и бездумно немедленно кладется нерадивыми критиками в копилку против Алексея Александровича.

А между тем это не первый разговор о разводе, который начинает Вронский. Однако каждый раз, как только он заводил об этом разговор, он наталкивался на странное недоумение с ее стороны, как будто она и понятия не имела о такой процедуре, как развод, и как будто она никак не могла понять, о чем он вообще ей говорит.

Но это еще не все.

Вронский отчетливо чувствовал - "как будто, как только она начинала говорить про это, она, настоящая Анна, уходила куда-то в себя и выступала другая, странная, чуждая ему женщина, которой он не любил и боялся и которая давала ему отпор".

Вот и еще одна, совершенно ясная подсказка Толстого истинной сущности Карениной. Две женщины. Одна - добрая, искренняя, глубоко чувствующая. Правда ли это? Нет. Такой она всего лишь показывает себя Вронскому. Но он ей верит, вот почему такую он называет настоящей. И другая - странная, и даже не чужая, а чуждая (колоссальная разница!), которая вызывает в нем страх и которую невозможно любить. Кстати, именно чуждой называла Каренину и Кити.

Которая же из них настоящая? Вторая. Об этом нам говорят поступки Анны. И они еще многое нам скажут о ней. И однажды Вронский тоже это поймет. А пока разговор между ними продолжается. И на этот раз Вронский говорит на удивление не робко, как в прошлые разы, а довольно уверенно - и Анна чувствует это...

Вот Вронский снова убеждает ее, что отныне они не могут оставаться в прежнем положении. Но что же делать? - снова удивляется она все с тою же "легкою насмешливостью". Вронский предлагает ей все рассказать мужу и уйти от него. В ответ на это в ее глазах зажигается "злой свет", и она с неприятной издевкой (поразившей Вронского) начинает пародировать голос и манеры мужа, представляя, что он ей скажет в ответ, и сводя все к тому, что он ее ни за что не отпустит, а скандал хладнокровно замнет. После чего снова поливает мужа ложью и грязью: "Это не человек, а машина, и злая машина, когда рассердится".

Зачем же она чернит мужа? Потому что она перед ним виновата - и именно ему она не может этого простить ("не прощая ему ничего за ту страшную вину, которою она была пред ним виновата"). И дело здесь не только в измене. А еще и в том, что Алексей Александрович является ее полным антиподом - на его белом слишком видно ее черное, и это ее неимоверно раздражает.

*

А между тем прошло уже больше года с тех пор, как Алексей Александрович в полном одиночестве и в страшных душевных мучениях пришел к выводу, что ее увлечение Вронским (а может быть, дело дошло и до измены, с ужасом думает Алексей Александрович) - это дело ее совести. В течение всего этого долгого времени до него постоянно доходят слухи о ее частых встречах с Вронским, а на все его попытки прояснить ситуацию она либо молчит, либо с изумлением делает вид, что говорить не о чем. И все это постоянно жестоко травмирует его психику, постоянно ставит под удар его самолюбие, его человеческое достоинство, его репутацию.

Мысли о разводе неизбежно приходят к нему. Но он медлит. Не из мести или какой-то там подлости, как пытается представить это Анна, а опять-таки из-за глубоких переживаний о ней - что с ней будет, если он с ней разведется?.. Ведь она неизбежно пойдет по рукам, сначала Вронский, а потом, когда этот любовник ее бросит (а он бросит, уверен Алексей Александрович), появится следующий любовник... Имеет ли он, муж, право не думать о ее судьбе? Имеет ли он, муж, моральное право не нести за нее ответственность?

Вот какие мысли мучают его, добавляясь к тем страданиям, которые столь щедро обеспечивает ему Анна.

Он не знает что делать. Он не в силах остановиться на каком-то решении. А все его попытки поговорить с женой потерпели крах. И он с головой уходит в дела. Он больше ни разу не говорит ни о своих подозрениях, ни о своей ревности. Все бесполезно. Что ж... Он старался. Теперь пусть старается она! Теперь пусть она упрашивает его поговорить с ним!

Он замыкается в себе, становится холоден. Но при этом он так боится отпугнуть ее своей обидой на нее... но при этом он так боится, что она и правда примет его холодность за нежелание говорить с ней... что он ведет себя так, как будто он испытывает не мучительные подозрения, не глубокие страдания, не терзающий страх, а "только как будто имел на нее маленькое неудовольствие за тот первый ночной разговор, который она отклонила от себя. В его отношениях к ней был оттенок досады, но не более".

Ему страшно. Он настолько уязвлен, оскорблен и обижен - и этой изменой, и этим полным равнодушием к его страданиям, и этими непрекращающимися наглыми встречами, больно бьющими по его самолюбию, и этим ее упорным нежеланием ни о чем говорить, - что у него, всегда заботливого отца (и Толстой это подчеркивает) меняется даже отношение к сыну - с ним он теперь тоже холоден и как-то глупо ироничен. "Ему было слишком страшно понять свое настоящее положение, и он в душе своей закрыл, запер и запечатал тот ящик, в котором у него находились его чувства.