Помоги проекту - поделись книгой:
«Вот и все об этом человеке, – вспомнил я фразу из одной арабской сказки, – думаю, что в Петрограде всерьез займутся этим “сверхчеловеком” и его покровителями. Люди, которые делят окружающих их на сорта, словно мясо в магазине, не должны жить на этом свете».
Сражения в Маньчжурии завершились даже быстрее, чем я предполагал, и вскоре передовые части корпуса Красной гвардии начали прибывать во Владивосток. Мне было весьма интересно встретиться с настоящим высокопоставленным пришельцем из будущего. Пока самый высокий чин из тех пришельцев, с кем мне довелось общаться, был у командира атомного подводного крейсера «Северодвинск» капитана 1-го ранга Верещагина, дальнего родственника знаменитого русского художника. Тот Верещагин, кстати, тоже происходил из морской семьи, и в молодости закончил Морской корпус. Если бы он не стал великим художником, то быть бы ему адмиралом или, по крайней мере, командиром корабля первого ранга, потому что такие люди на буксирах не ходят.
Так вот, еще во время моего пребывания на подводном корабле этот современный «капитан Немо» рассказал мне, что еще до того, как он стал командиром «Северодвинска», ему довелось послужить старшим офицером стратегического ракетного подводного линкора «Дмитрий Донской».
От его рассказов кровь стынет в жилах. Один такой подводный корабль несет двадцать огромных ракет, у каждой из которых шесть боевых частей индивидуального наведения, фугасным эквивалентом по сто пятьдесят тысяч метрических тонн тротила, что примерно равно трем миллионам фугасных двенадцатидюймовых снарядов. Цифры, от которых ум заходит за разум. Для меня «Дмитрий Донской» навсегда остался стареньким крейсером, времен нашей войны с японцами, а его правнук одним залпом главного калибра способен уничтожить среднюю европейскую страну, вроде Франции или Германии, или изрядно порушить всю Европу или Североамериканские Соединенные Штаты.
Ракетный подводный крейсер «Северодвинск», которым командует Владимир Анатольевич, тоже далеко не безобидный ягненок. Конечно, целую страну он в пыль обратить не может, но его восемь ракет с такими же головными частями, как и у «большого брата», способны уничтожить все крупные военно-морские базы на Японских островах. Прочее же ракетно-торпедное вооружение в состоянии два раза отправить на дно все крупные боевые корабли Страны восходящего солнца.
Почему я о нем вспомнил? Дело в том, что мне сообщили, что «Северодвинск» покинул причал в Мурманской базе, у которого он отстаивался в последнее время, и ввиду осложнения международной обстановки взял курс через Северный полюс на Берингов пролив, то есть вскоре он может оказаться в наших краях. И прибыть он может почти одновременно с корпусом генерал-лейтенанта Бережного, который, кстати, еще год назад был просто полковником.
Сказать честно, я ожидал, что увижу плечистого великана, вроде правофлангового солдата-преображенца. А в кабинет вошел невысокий и худощавый, правда, жилистый и подвижный, офицер, на груди у которого в ряд красовались четыре ордена Боевого Красного Знамени: за Ригу, за подавление мятежа сепаратистов в Малороссии и Бессарабии, за Кавказ, и последний – за КВЖД, где возглавляемый им корпус Красной гвардии разгромил части японской армии, решившей, что пока у нас нет хозяина, то им можно безнаказанно поживиться чужим добром.
Если бы четырнадцать лет назад во главе русской армии в Маньчжурии был бы не медлительный и осторожный (даже чересчур осторожный) Куропаткин, а такой полководец, как Бережной, то война на суше закончилась бы в два раза быстрее и с прямо противоположным результатом. Ведь на тот момент Транссиб уже действовал и каждый день доставлял на Дальний Восток все новые и новые подкрепления, тем самым склоняя чашу победы в сторону России. А без победы на суше японцам ничего не светило и на море, ибо только падение Порт-Артура предопределило последующую Цусиму и наше поражение в той войне. Сейчас, конечно, поздно об этом жалеть, но все же.
– Добрый день, Александр Васильевич, – сказал Бережной, пожимая мне руку, – какая тут у вас обстановка?
А он как будто не знает – какая у нас обстановка? Или приставленные ко мне люди докладывают об этом не ему, а разного рода «товарищам»: Сталину, Фрунзе, Дзержинскому? В этом духе я ему и ответил.
– Нет, Александр Васильевич, – устало вздохнул Бережной, – то, что докладывают мои товарищи, мне, разумеется, известно. Но мне нужно знать то, что произошло у вас в течение суток. Вы же, как-никак, человек опытный, знаете войну не по рассказам. Вам приходилось мгновенно принимать решения, которые могли стоить не только вашей жизни, но жизни сотен ваших подчиненных. К тому же вы опытный полярный исследователь и адмирал. Правда, политическое чутье у вас ни к черту, и вы порой ведете себя, как слепой котенок. Ну, да ладно, бывает. У кого-то полностью отсутствует нюх, и он не различает запахов, у кого-то нет координации движений, некоторые не различают цветов или патологически боятся высоты… Именно поэтому к вам и были приставлены «няньки», которые обязаны были следить за вами, чтобы вы могли спокойно применять ваши организационные способности, не оглядываясь по сторонам, и чтобы мы, там, в Петрограде, не чесали затылки, думая о том: «А чего еще там натворил этот маленький Адмирал?»
– А что я такого ужасного натворил? – обиделся я.
Бережной саркастически усмехнулся. Было видно, что весь этот разговор его ужасно раздражает и утомляет. Устал, наверное, в Харбине от возни с Хорватом – это еще тот интриган, совсем не чета мне.
– А ваше желание поступить на английскую службу, – спросил он, – по счастью, в этой версии истории так и не осуществившееся? Вы что, не понимаете, что со сменой правительства или даже формы правления Россия никуда не исчезает, и желание служить ее врагам может расцениваться только как измена Родине? Ладно, давайте прекратим этот, одинаково неприятный и вам и мне, разговор. Я попрошу вас дать мне вашу личную оценку сложившейся в крае обстановки. Доложите, как это вам видится, а потом вместе будем отделять агнцев от козлищ и зерна от плевел.
Сначала я хотел обидеться, а потом махнул рукой. Правильно Бережной указал мне на мои недостатки, есть такой момент. Политика для меня – темный лес, а отречение царя и крах монархии я воспринял как величайшую политическую катастрофу, разрушившую все мои жизненные ориентиры.
– Агнцев у нас нет, одни козлища, – буркнул я, – и «товарищи» и «господа» заняты тем, что перетягивают на себя воинские части, в которых еще осталось хоть какое-то подобие дисциплины, или рождают, словно кролики, совершенно бессмысленные политические и экономические прожекты.
К примеру, господин Молчанов, сулящий Приморскому краю невиданное процветание в случае отделения его от Советской России. Некоторые от слов перешли к делу, то есть к насильственному захвату власти. Вон, в Николаевске у нас сидит некий анархиствующий товарищ Тряпицын, занимающийся откровенным грабежом местных обывателей, успевший пообещать взять Владивосток и отрезать уши вашему покорному слуге. Он у нас, кстати, не один такой товарищ, есть еще более одиозные экземпляры. Если желаете, обратитесь к моим помощникам, они предоставят вам полный список.
С другой стороны, в Хабаровске, разогнав законно избранный городской совет, власть захватил атаман Уссурийского казачьего войска Калмыков, который, как мне доложили, работает на японцев. Тоже сволочь первостатейная – грабит обывателей, без суда вешает всех, кого заподозрит в сочувствии к «товарищам», и тоже призывает к отделению Приамурья и Приморья от вашей Советской России.
– Александр Васильевич, – сказал Бережной, – и с Тряпицыными и с Калмыковыми мы разберемся – сил и полномочий у нас для этого вполне достаточно. Тем более что уже поступила информация, что Калмыков, как говорят у вас, моряков, уже снялся с якоря и дрейфует в южном направлении, в сторону битых нами японцев – в Шанхай. Сейчас меня интересует больше то, как ведут себя наши заклятые узкоглазые «друзья». Нам докладывали, что к вам приходил некий господин Токита, но вы не пожелали вести с ним задушевные беседы.
– Было такое, Вячеслав Николаевич, – ответил я, – этот представитель японской военно-морской разведки с месяц назад был здесь, но я отправил его назад к его начальству, сказав, что все их планы тщетны, и адмирал Колчак – не Иуда Искариот. А недавно, дня два назад, сей поддельный коммерсант снова объявился во Владивостоке и просил мне передать, что на этот раз он желает встречи именно с вами, генерал-лейтенантом Красной гвардии Бережным…
– Ну что ж, – кивнул Бережной, – он ищет встречи – он ее найдет. А что вы, Александр Васильевич, думаете о таком козырном заходе? Должны же они понимать, что я не продаюсь ни за доллары, ни за фунты, ни за йены, ни за поддельную императорскую дочку в придачу…
– А почему поддельную, Вячеслав Николаевич? – поинтересовался я.
– А потому, Александр Васильевич, – ответил Бережной, – что настоящую принцессу мне никто не предложит, рылом не вышел.
– Понятно, Вячеслав Николаевич, – кивнул я, – только не думаю, что вас хотят подкупить. Репутация у вас, знаете ли, вполне своеобразная, не то что у некоторых Хорватов. Скорее всего, некоторые японские политические круги, связанные с флотом, пытаются через вас, минуя японский МИД, вступить в тайные дипломатические контакты с советским правительством.
– Очень хорошо, – немного подумав, произнес Бережной, – но только мы с этой встречей пока торопиться не будем. Сперва надо хорошенько осмотреться на местности, навести в доме порядок и только потом решить – нужна такая встреча или нет. Кроме того, мне нужно проконсультироваться с Петроградом и поставить в известность товарища Сталина, который не любит сюрпризов. Вы там объясните этому господину Токите, что сейчас генерал Бережной занят, но как только он освободится, так сразу примет его. Договорились, Александр Васильевич?
– Да, Вячеслав Николаевич, – кивнул я, – договорились.
Пока неугомонный Токита-сан под наблюдением наших ребят бродил по Владивостоку, посещая явки агентов японской военно-морской разведки (как уже известные нам, так и пока еще нет), я связался по рации с Петроградом. Получив все ответы на мои вопросы, а также добро на начало переговоров с посланцем Кайгунсё – министерства военно-морского флота Страны восходящего солнца, я сообщил адмиралу Колчаку, чтобы тот связался с Токита-саном и сообщил ему, что я готов к встрече.
Японец явился точно в назначенный ему срок. Он был предельно вежлив и красноречив. Почтительно поздоровавшись со мной, он осторожно присел на кончик предложенного ему стула и долго выражал свое восхищение действиями моего «победоносного корпуса». О том, что не столь давно мои бойцы раскатали в блин и части Японской Императорской армии, Токита-сан предусмотрительно промолчал.
Я еще немного послушал разглагольствования японца, после чего довольно невежливо перебил его и напрямую спросил – собственно, для чего ему так нужно было со мной встретиться?
Токита-сан замолчал, внимательно посмотрел мне в глаза и неожиданно спросил:
– Господин генерал, скажите, насколько вы самостоятельны в принятии решений? Очень важных решений, – добавил он.
Я не стал размахивать перед ним своим мандатом, а просто сказал, что полномочия у меня достаточно большие, но все же глобальные политические решения я без одобрения высшего руководства Советской России принимать не уполномочен.
Токита-сан немного помолчал, видимо, обдумывая – с чего ему начать, а потом спросил у меня:
– Скажите, господин адмирал, входит ли в планы вашего руководства война с Японской империей?
С чистым сердцем я ответил, что война с Японией нам не нужна, потому что страна и без того устала от четырех лет кровопролития, да и, собственно говоря, мы не видим причин, по которым нужно было воевать с одной из самых сильных в военном отношении стран Азии.
Токита-сан, как мне показалось, остался доволен моим ответом. Он опять немного помолчал, а потом снова спросил:
– Господин генерал, не буду от вас скрывать – меня отправило во Владивосток командование Японского Императорского флота. Скажу больше – мое руководство не во всем разделяет взгляды с командованием нашей армии относительно дальнейших взаимоотношений с вашей страной. Мы, представители флота, считаем, что нам не нужна война с Россией.
– Передайте адмиралу Като, – ответил я, – что мы считаем его не только талантливым флотоводцем, но и мудрым политиком. Война между нашими странами только будет на руку нашим противникам. Вы понимаете – о ком идет речь…
Японец кивнул головой.
– Господин генерал, Томосабуро-сама тоже такого же мнения. Поэтому он с подозрением смотрит на большую страну на другом берегу Тихого океана, которая, отказавшись от участия в большой войне в Европе, стала поглядывать на государства, которые расположены поблизости от нашей империи. В том числе и на Россию. Ей нужна война, а точнее, расширение сферы своего влияния. При этом эта страна абсолютно не заботится о том, что ее интересы могут войти в противоречие с интересами других государств.
Хотя Токита-сан не назвал это, не в меру алчное государство, которое готовится вторгнуться в сферу интересов Японской империи, я прекрасно понял – о чем идет речь. Ведь в нашей истории соперничество между Японией и США закончилось в 1941 году налетом палубной авиации японских ВВС на Перл-Харбор.
– Токита-сан, – ответил я, – как я уже говорил, война Советской России не нужна. Да, нам приходится с оружием в руках защищать свои границы и бороться с мятежами внутри страны. Есть у нас и свои интересы. Учитываем мы и интересы других стран, особенно тех, которые расположены рядом с нами и, в свою очередь, готовы с пониманием учитывать наши интересы.
– Не могли бы, господин генерал, – спросил японец, – хотя бы приблизительно обозначить зоны ваших интересов? Это важно нам для того, чтобы наши и ваши интересы не пересекались. А если это все же произойдет, то можно путем дальнейших переговоров прийти к взаимному согласию.
– Согласие есть продукт непротивления двух сторон, – мне почему-то вдруг вспомнилась фраза, сказанная одним из героев гайдаевской кинокомедии. – Впрочем, об этом пусть потом договариваются дипломаты, а мы с вами люди военные, поэтому я хотел предложить вам поговорить о чисто военных вопросах.
– Я придерживаюсь такого же мнения, господин генерал, – кивнул Токита-сан. – Хотя, как я понимаю, ваш корпус не собирается в ближайшее время покинуть зону отчуждения КВЖД?
– Нет, – ответил я. – Скажу больше – мы собираемся включить в нашу сферу влияния и всю Маньчжурию.
Японец долго молчал. Видимо, он не ожидал от нас такой наглости. Но мы наглядно доказали его незадачливым армейским коллегам, что достаточно сильны, чтобы позволить себе разговаривать с представителями Страны восходящего солнца таким тоном.
– Хорошо, – наконец произнес он. – Но что взамен получит мое государство, если оно согласится с включением Маньчжурии в вашу сферу влияния? Ведь вы знаете, что мы тоже имели свои виды на эту территорию. Я полагаю, что взамен мы должны получить не менее существенные преференции.
– Токита-сан, – я пристально посмотрел на посланца Кайгунсё, – вы знаете, что сражающиеся в Европе державы обессилили друг друга. И они просто не смогут ничего сделать, если другая держава, чьи интересы находятся в Азии, захочет распространить сферу своих интересов на их колониальные владения.
– Да, но та держава, которая уклонилась от участия в общеевропейской войне, достаточно сильна, чтобы помешать нам, – озабоченно произнес Токита-сан. – И Японии вряд ли удастся одной справиться с ней.
– Но если вашей стране будет обещан безопасный тыл, – сказал я, – то у Японии появится шанс выиграть противостояние. К тому же мы можем обозначить свою озабоченность военной активностью вблизи наших границ, что должно заставить эту державу поумерить свою активность. Там прекрасно знают – какие потери могут понести транспорты с войсками, которые им придется направить к берегам того же Китая. Вы ведь помните, что случилось в Атлантическом океане?
Токита-сан понимающе кивнул. Я сказал достаточно много, чтобы он и его командование сделало нужные выводы из моих слов. Я же получил информацию к размышлению – скрытая видеоаппаратура записала наш разговор, и потом специалист по Японии Василий Сергеевич Ощепков внимательно просмотрит запись, чтобы проанализировать поведение Токито-сана и определить по выражению его лица и всему им сказанному некоторые нюансы, которые не произносят вслух, но которые тем не менее содержат весьма важную информацию.
Попрощавшись со своим японским гостем, я сел за стол, чтобы написать отчет для его последующей передачи в Петроград. Пусть мои коллеги и советское руководство подумают над японским предложением и определят мою линию дальнейшего поведения на новых переговорах, которые, как я предполагаю, должны состояться в самое ближайшее время.
Генерал Бережной сообщил мне, что сегодня у него назначена встреча с представителем японского военно-морского командования, но меня он на эту встречу не пригласил, сухо сказав, что о результатах этой встречи мне обязательно будет сообщено. И похоже, что Бережной умеет держать слово. Минут пять назад он позвонил мне и предложил нам вместе пообедать.
– Александр Васильевич, – сказал он, – со времен князя Рюрика так уж у нас на Руси принято, что о серьезных вещах мужчины обычно беседуют за столом. Поддержим национальную традицию?
И вот мы сидим с ним, хлебаем наваристые щи и обмениваемся впечатлениями.
– Вячеслав Николаевич, – спросил я, – вы полагаете, что японцы согласятся на ваши условия? Дела в нашем бедном отечестве идут не настолько уж замечательно, чтобы беседовать с этими самураями с позиции силы. Они ведь могут и обидеться.
– Нет, Александр Васильевич, – усмехнулся Бережной, – сейчас дела наши, внешние и внутренние, идут достаточно хорошо, и японцы это прекрасно понимают. Ведь война в Европе продолжается, и неизвестно, когда она закончится. А когда она все же закончится – ну, не превратится же она в Столетнюю, – то и победители, и побежденные, подсчитав битую посуду, неожиданно поймут – они оба проиграли. Силы их будут истощены, а людские и материальные потери окажутся настолько большими, что победители практически ничем не будут отличаться от побежденных. А теперь скажите – какая страна фактически станет победителем?
– Североамериканские Соединенные Штаты? – спросил я. – Пожалуй, именно она получит всё, а остальные будут довольствоваться крохами.
– Я тоже так считаю, – кивнул Бережной. – Если до войны САСШ были должны Британии, то теперь Британия в долгах как в шелках, и заокеанские шейлоки взыщут со своей бывшей метрополии все до последнего цента.
– Ну, а японцы здесь каким боком? – Мне порой бывает трудно уловить все нюансы мировой политики, в которой генерал из будущего, похоже, разбирался не хуже опытного карьерного дипломата.
– В свое время министр иностранных дел императора Наполеона Бонапарта Шарль-Морис Талейран сказал: «В тот день, когда Америка придет в Европу, мир и безопасность будут из нее надолго изгнаны». Европейские политики подзабыли высказывание умнейшего из дипломатов. А он как в воду смотрел. САСШ выйдут из этой войны лидером. Причем они постараются занять главенствующие позиции и в Азии. Отсюда их противоречия с Японией. Два молодых хищника обязательно должны вступить друг с другом в схватку. Александр Васильевич, вы ничего не слышали о договоре Сазонов – Мотоно? – неожиданно спросил меня Бережной.
Я пожал плечами. Сергей Дмитриевич Сазонов, насколько я помню, был до 1916 года министром иностранных дел Российской империи. Итиро Мотоно был до того же 1916 года японским посланником в Петрограде, а потом стал министром иностранных дел Японской империи. Вполне вероятно, что они могли заключить какой-то договор, но об этом мне ничего не было известно.
– Так вот, Александр Васильевич, – сказал Бережной, – 3 июля 1916 года Япония и Россия подписали секретный договор, в котором Токио обещало предоставить нашей державе значительную экономическую и финансовую помощь, дабы ослабить влияние на политику России стран Антанты и САСШ. Правда, японцы попытались увязать помощь нам с передачей им северной части Сахалина, но после того, как царь велел Сазонову даже не обсуждать это, вопрос о северной части Сахалина был снят. За укрепление японо-российских связей должен был расплатиться Китай. В договоре прямо говорилось, что «Обе высокие договаривающиеся стороны признают, что их жизненные интересы требуют предотвращения овладения контролем любой третьей державы, питающей враждебные намерения в отношении России или Японии… В случае, если третья держава объявит войну одной из договаривающихся сторон, другая сторона по первому же требованию своего союзника должна прийти на помощь». Как вы полагаете, Александр Васильевич, какая держава в 1916 году могла угрожать Японии и России на Тихом океане?
Я задумался. Сказать честно, я догадывался о чем-то подобном. Теперь для меня стало понятно обхаживание меня и Бережного японским разведчиком. Понятно, что после падения монархии новое правительство в Петрограде может считать себя свободным от каких-либо обязательств в отношении Японии. Но, с другой стороны, Токио должно быть заинтересовано как минимум в нейтралитете Советской России. А если повезет, то и…
– А вы знаете, Александр Васильевич, – с улыбкой спросил меня Бережной, – какую истерику устроил в Петрограде посол САСШ Дэвид Френсис, когда он пронюхал о заключении этого договора?
– Догадываюсь, – ответил я. – Американцы поняли, против кого направлен этот договор. Только скажите мне, Вячеслав Николаевич, почему вы так не любите САСШ?
– В дипломатии, Александр Васильевич, – нахмурился Бережной, – нет таких понятий, как любовь и ненависть. Отношения между государствами могут быть хорошими или плохими. Остальное – от лукавого.
– Александр Васильевич, – неожиданно спросил меня Бережной, – а вы помните визит в Севастополь контр-адмирала САСШ Джеймса Гленнона? Это было в середине июня – начале июля 1917 года.
Я почувствовал, что мои щеки вспыхнули от стыда. Конечно же я хорошо запомнил этого бравого седовласого адмирала. Ведь все происходило в тот драматический для меня момент, когда я был вынужден оставить пост командующего Черноморским флотом и выехать в Петроград. Я тогда ехал в одном вагоне с адмиралом Гленноном, и мы с ним горячо обсуждали ситуацию, которая сложилась тогда в России. Потом была поездка в Англию и САСШ, где я снова встретился с адмиралом Гленноном. А далее – Япония, роковая встреча в Йокогаме…
– Так вот, Александр Васильевич, – сказал Бережной, сделав вид, что не заметил моего смущения, – этот адмирал прибыл в Россию в составе миссии Элиха Рута. Статус этого господина был таков, что президент Вильсон дал ему ранг посла – при живом после Дэвиде Фрэнсисе – и право личной связи с Госдепартаментом. В России знали обо всем этом, и не случайно мистера Рута поселили не где-нибудь, а в Зимнем дворце, где он ежедневно проводил пресс-конференции для иностранных журналистов. Руту разрешили пользоваться великолепными винными погребами Зимнего дворца. И янки беззастенчиво набивали свои чемоданы коллекционными винами и коньяками.
Так вот, помимо упомянутого уже адмирала Гленнона, в составе миссии Рута был генерал САСШ Хью Скотт, промышленники, банкиры, чиновники Госдепа, специалисты по транспорту и экономике. Это была своего рода ревизия – проверка будущими хозяевами мира ситуации в зависимой от них стране. Характерно, что глава группы железнодорожных экспертов, некто Стивенсон, тут же начал изучать пропускную способность железных дорог России. Причем больше всего американцев интересовала Транссибирская магистраль. Янки вели себя в России, как хозяева. Этому ничтожеству Керенскому было сразу заявлено, что объем кредитов, которые САСШ предоставят России, будет прямо зависеть от масштаба наступательных боевых действий. Для начала янки предложили кредит в 325 миллионов долларов под низкие проценты. Вот так, Александр Васильевич, американцы покупали наших солдат, словно каких-то туземцев, которые должны были умирать по приказу белого сахиба…
– Да уж, – я почувствовал, что снова покраснел. – Я понимаю вас, Вячеслав Николаевич. Мне все это как-то и не приходило в голову. Действительно, мерзко как-то…
– Теперь вы понимаете, Александр Васильевич, – сказал Бережной, – почему я не люблю самоуверенных американцев. И сейчас мы с товарищами в Петрограде хотим сыграть вместе с японцами против них. В конце концов, САСШ сейчас стали кредиторами Британии и Франции. А где вы видели, чтобы должники командовали кредиторами? А вот наоборот – сколько угодно. И если мы будем бить по хозяевам, то и их слуги начнут почесывать бока…
Прошел ровно месяц с того дня, когда в ставке кайзера приняли решение о начале наступления силами группы армий «Принц Леопольд» в направлении на Руан с целью отсечь британские войска от французских и прижать англичан к побережью Ла-Манша. Правда, после того, как германские гренадеры заняли Амьен, английская группировка снабжалась исключительно по морю через территорию Британии, так как все железные дороги между основной территорией Франции и тем участком фронта, который занимали англичане, были перерезаны. Это же обстоятельство, то есть господствующий в Канале британский флот, еще достаточно сильный для того, чтобы снабжать и поддерживать огнем британскую сухопутную армию, не позволяли германскому командованию даже мечтать о том, что английские войска капитулируют или будут вынуждены эвакуироваться с континента.
Да и пусть их – лишь бы эти англичане не путались под ногами, пока идет битва за Париж, которая, словно гигантская мясорубка, каждодневно перемалывала людей, технику и боеприпасы. После двух месяцев ожесточенных боев Париж стал похож на Сталинград из другой истории. Единственная разница между двумя гигантскими сражениями заключалась в том, что в Сталинграде основные разрушения зданиям были нанесены во время авианалетов, а в Париже, в связи со слабой еще авиацией, поработала в основном тяжелая артиллерия.
Особую роль в разрушении французской столицы сыграли железнодорожные транспортеры, вооруженные тяжелыми морскими орудиями, снятыми с устаревших линкоров и крейсеров. Франция, с ее развитой железнодорожной сетью, как нельзя лучше подходила для применения этих чудовищных орудий войны. То, что устарело на море, на суше еще долго будет внушать трепет как солдатам, внезапно попадающим под чудовищные «чемоданы», так и генералам, чьи замыслы были сорваны этими обстрелами.
В основном от тяжелых орудий доставалось железнодорожным станциям и вокзалам, на которых французы выгружали прибывшее к фронту подкрепление. Но иногда попадало и городским кварталам, на которые во время беспокоящего огня тяжелые снаряды летели просто по принципу «на кого Бог пошлет».
Кстати, во время одного такого массированного обстрела германским артиллеристам удалось полностью перебить одну опору Эйфелевой башни и сильно повредить другую, после чего изящное создание инженера Густава Эйфеля теперь было похоже на увядший железный цветок с оторванной головкой. Эта башня стала символом этой войны, когда в сражении двух равновеликих сил на западе Европы происходило всеобщее истощение, а на Востоке замолкли орудия и наступила долгожданная тишина.
Поделиться книгой: