Степные империи Евразии: монголы и татары

Тенгиз-Буга попробовал было использовать царевича Кара-Ногая — одного из своих «невольников» — в качестве марионетки на троне. Однако тот в сотрудничестве с другими царевичами зарезал интригана. После этого сколько-нибудь заметное участие киятов в жизни левого крыла незаметно. Мамай же, как известно, был более удачлив на этом поприще. На западе Золотой Орды он сумел поставить дело так, что безвластные, поставленные им ханы были во всем ему покорны.

Утемиш-хаджи приписывает киятским предводителям инициативу массовых миграций ордынских кочевников, причем датирует их периодом правления Бердибека: «В его время было много смут. Кыйат Мамай забрал правое крыло и ушел с племенами в Крым, [а] левое крыло увел на берег реки Сыр Тенгиз-Буга, сын Кыйата Джир-Кутлы»[692]. Однако мы видели, что у Мамая в период царствования этого хана не было причин уходить из волжской столицы Орды. Поэтому ближе к истине, наверное, Ибн Халдун, который пишет, что «Мамай выступил в Крым» лишь «после того, как Бердибек умер и [верховной] власти не стало»[693].

Мамай и Тенгиз-Буга действовали по одной схеме: концентрация под своим началом массы подданных, переселение и закрепление на новых землях, использование покорных креатур — подставных ханов. Сведения источников о синхронном движении тюркских племен на огромном пространстве Золотой Орды под водительством Мамая и Тенгиз-Буги позволяют предполагать существование единого руководящего центра этой грандиозной интриги, который размещался где-то в степях к востоку от Яика и к северу от Сырдарьи. Там находилось семейное «гнездо» киятских беков — потомков Исатая, развернувших борьбу за власть в Золотой Орде.

Крым явно не случайно был избран Мамаем для поселения. В общем-то этот край находился в его ведении как бы по должности: беклербек командовал правым крылом в ханстве западных Джучидов, к которому (крылу) принадлежал и Крым[694]. Но, кроме того, выше говорилось, что Крым еще с начала существования Золотой Орды был предоставлен для проживания киятам — той их части, что обосновалась в ханстве правого крыла. Именно этих своих соплеменников Мамай решил использовать в качестве опоры в борьбе за удержание власти на западе государства.

Погибший от рук придворных интриганов-заговорщиков Бердибек не оставил наследников. Сыновей у него не было, а своих братьев он истребил, опасаясь их притязаний на трон. Считается, что с этого времени династия Бату пресеклась.

Между тем возможно, что какие-то отпрыски дома Бату еще оставались. В историографии существует мнение, что Мамай видел свою задачу в сохранении за ними престола, а впоследствии, когда вынужден был оставить Сарай, держал их у себя в Крыму и в подчинявшейся ему причерноморской части государства. Там он устроил новую ханскую резиденцию. Русские называли ее Мамаевой Ордой, татары — просто Ордой и Шахр ал-Джадид (араб, «новый город»). На Крымском полуострове Мамай предпочитал жить в городе Солхате (Старый Крым), который приказал обнести стенами (напомним, что обычно золотоордынские города не имели подобных укреплений).

Несколько лет после Бердибека Мамай еще обретался в столице, наблюдая смену ханов (Кулпа, Науруз, Хызр) и лишившись беклербекского ранга. Но когда смута приняла опасный для него оборот и воинственные родичи хана Хызра вступили в борьбу за трон, он переселился в западные улусы. Там он провозгласил ханом некоего царевича Абдуллу, которого египтянин Ибн Халдун называет «отроком из детей Узбека»[695], и стал при нем главным беком. Абдулла действовал, на первый взгляд, как полноправный ордынский монарх, выпуская монеты со своим именем и выдавая ярлыки. Однако действительным правителем являлся Мамай. Опираясь на ресурсы подвластных территорий, ему несколько раз удавалось захватывать Сарай, изгоняя очередных ханов-однодневок.

Судя по нумизматическим данным, в 1369–1370 гг. в Мамаевой Орде появляется новый хан — Мухаммед-Булак, который сменил скончавшегося Абдуллу. Возможно, это тоже был какой-то потомок Узбека или Джанибека[696]. Мамай при нем также состоял в должности беклербека. Мухаммед-Булак был вместе с Мамаем на Куликовом поле.

Тем временем «великая замятая» разгоралась. В борьбу за сарайский престол вступили Джучиды левого крыла — восточной части Золотой Орды, которые до того не смели и помыслить о претензиях на верховенство. Одним из самых заметных и удачливых претендентов на власть был хан Урус — представитель одной из младших ветвей клана Джучи. Выше упоминалось, что на Недолгое время ему удалось захватить Сарай. Впрочем, он не смог удержать столицу и вынужден был вернуться в восточные степи.

Смута фатально ослабила Золотую Орду и изменила баланс сил на международной арене. Государство на глазах распадалось. От него отделились богатые земледельческие провинции — Хорезм (беки из племени кунграт основали там собственную династию) и крайние западные владения за Днестром (там возникло Молдавское княжество). Занятые внутренними распрями, Джучиды не имели возможности проводить активную внешнюю политику. Ордынская держава, полтора столетия доминировавшая на значительной части Евразийского континента, уже не воспринималась соседями как самое могущественное государство. Наиболее успешно этой ситуацией воспользовались, пожалуй, власти Великого княжества Литовского.

Еще в первой половине XIV в. литовский правитель Гедимин осмелился посягнуть на подвластные Орде владения. Тогдашний хан Узбек был отвлечен на конфликты с Ираном и с ханством левого крыла, и литовцы присоединили к своим владениям Волынь и Киевщину, распространили свой сюзеренитет на Смоленск. Собственно, все это были, по татарской терминологии, земли «Русского улуса», обязанные выплачивать «выход». Очевидно, Гедимин принимал на себя эту обязанность вместе с новообретенными подданными (иначе его государству угрожали бы опустошительные ордынские нашествия) и обзаводился соответствующими ханскими ярлыками. Собственно, получение доходов было главной заботой правительства Орды в отношении «Русского улуса», а какой именно великий князь — владимирский, тверской, рязанский, нижегородский или литовский — пополнит казну исправным «выходом», было не первостепенным вопросом.

Сын и преемник Гедимина Ольгерд (1345–1377) продолжил восточную экспансию. Но он уже посягнул на собственно татарские территории — кочевые степи. В битве на Синих Водах 1362 г. им были разгромлены войска ордынских наместников южных улусов, и в состав Великого княжества Литовского был включен регион между правобережьем Днепра и нижним Днестром.

Отношения с Мамаем у Ольгерда колебались между нейтралитетом и враждебностью, но до крупных вооруженных столкновений дело не дошло. Следующий литовский князь, Ягайло Ольгердович (1377–1392, с 1386 г. был одновременно польским королем), рассматривал Мамая уже как союзника по антимосковской политике.

Взаимное потепление отношений во многом объяснялось интересами международной торговли, необходимостью сохранять циркуляцию товаров между странами. Мамай стремился поддерживать коммерческие связи даже в условиях «великой замятни». Его ставленник Мухаммед-Булак предоставил льготы львовским и краковским купцам. Но гораздо более активно развивались связи с итальянцами.

Генуэзские колонии в Крыму и венецианская колония в Тане располагались на землях, подчинявшихся Мамаю. Контакты итальянских торговцев с ордынскими властями складывались непросто. Близкое соседство с беспокойным Нижним Поволжьем, постоянные конфликты и интриги татарских царевичей, нередкие сражения в окрестных владениях вносили нервозность в эти отношения. Время от времени европейцам удавалось добиваться от ханов (в том числе сидящих в

Мамаевой Орде) налоговых послаблений. Но в жестокой борьбе за гегемонию Мамай не останавливался и перед насилием по отношению к колонистам; так, он отобрал у генуэзцев 18 селений в окрестностях крымского города Солдайя (Судак)[697].

С русскими данниками Мамай от лица своих марионеточных ханов пытался наладить отношения, традиционные для ситуации незыблемого «ига». Для него, как и для многих последующих ордынских правителей, образцом служили порядки, действовавшие при последнем полновластном, самодержавном хане — Джанибеке. Продолжались комбинации с правами на великое княжение, доведенные в свое время до совершенства Узбеком, когда ярлык на владимирский стол выдавался то в Москву, то в Тверь.

Русские современники тех событий пристально следили за сменой власти у Джучидов, т. к. это было связано с обязанностью регулярно отправлять «выход» в Орду; кроме того, князья должны были являться на аудиенцию к каждому новому хану для обновления (или оспаривания у соперников) ярлыков. Во время «великой замятни» соперничавшие князья в целом пытались соблюдать этот привычный порядок, но иногда из-за быстрой и хаотичной смены ордынских правителей предпочитали выжидать и не ездить в охваченную распрями Орду. Зачастую контакты осуществлялись через княжичей, доверенных бояр, церковных иерархов или ханских послов. Порой наблюдатели даже не успевали отслеживать очередность ханов; об этом свидетельствует тот факт, что из двух десятков татарских монархов на протяжении 1360–1370-х гг. русские летописи зафиксировали лишь 10[698].

В тот период великокняжеские ярлыки поочередно получили Андрей Константинович Нижегородский (1359 г., от хана Науруза), его брат Дмитрий Суздальский (тогда же, т. к. Андрей отказался от великого стола; 1363 г., от Мурата; 1364 г., от Азиза), Дмитрий Иванович Московский (1362 г., от Мурата; 1363 г., от Абдуллы; 1371 г., от Мухаммед-Булака), Михаил Александрович Тверской (1370 и 1374 гг., от Мухаммед-Булака[699]).

В этой обстановке у князей появилась возможность меньше считаться со своими степными сюзеренами. Признавая за последними право на «ярлычную» инвеституру, русские стали при этом все более явно пренебрегать своей обязанностью выплачивать «выход». Дань отсылалась в Орду нерегулярно и в меньших размерах. Ответственным за ее сбор с большей части русских земель являлся великий князь Владимирский. Состоявший в этом ранге с 1371 г. Дмитрий Иванович в 1374 г. прекратил платить «выход». Очевидно, дело здесь не столько в развернувшейся «освободительной борьбе русского народа за освобождение от монголо-татарского ига», сколько в раздражении, которое вызывал у славянских данников «делатель королей» Мамай, прибравший к рукам власть на значительной территории Золотой Орды. Законные ханы, состоявшие при нем в положении бесправных марионеток, не имели никакого влияния на государственные дела. Получалось, что князья обращались за ярлыками и отсылали «выход» к безродному беклербеку, который волей случая закрепился у трона[700].

Именно выход из повиновения правителей «Русского улуса» послужил одной из главных причин организации Мамаем в 1380 г. большого карательного похода против Дмитрия Московского, его союзников и вассалов.

Тем временем далеко на востоке Золотой Орды происходили события, которые в конце концов привели к завершению «великой замятни». Хан Урус казнил одного из своих противников Туй-ходжу, удельного правителя Мангышлака. После этого на страницах хроник появляется сын Туй-ходжи Тохтамыш. Он вступил в конфликт с Урусом и включился в борьбу за власть в Джучиевом улусе. По некоторым (нумизматическим) данным, в 1370-х гг. Тохтамышу несколько раз удавалось занять Сарай. Но каждый раз он вынужден был отходить в восточные степи под напором более сильных соперников. После одного такого поражения он укрылся в Мавераннахре, при дворе набиравшего силу эмира Тимура. Будущий великий завоеватель помог ему, в отдалении от сильных врагов, пережить апогей усиления Уруса, когда тот, управляя левым (восточным) крылом Золотой Орды, смог захватить еще и Сарай.

В 1377 г. Урус умер. Его слабые и не имевшие широкой поддержки среди знати наследники не сумели удержать власть. Тохтамыш вернулся в Дешт, чтобы возобновить борьбу за главный престол. Сначала он занял столицу левого крыла Сыгнак и привел к покорности восточных кочевников, затем двинулся к Волге. Уставшие от многолетнего хаоса беки и народ, очевидно, поддержали его. Безусловным сторонником восстановления государственного единства было население городов, которое несло убытки от прекращения торговли, движения купеческих караванов по стране, охваченной смутой. В 1379 или 1380 г. Тохтамыш уже царствовал в Сарае. Главным его противником теперь был Мамай со своей обширной Ордой в причерноморских степях.

Мамай же был занят подготовкой карательной экспедиции против русских данников и всю энергию направил на сбор войска — ополченцев и наемников. Возможно, факт появления в столице сильного, легитимного (Джучида) хана сказывался на настроениях в Мамаевой Орде, отчего с мобилизацией под данных возникли трудности, и Мамаю пришлось пригнуть к широкому найму разноплеменных воинов.

Поражение на Куликовом поле сыграло роковую роль в судьбе беклербека. Вернувшись в свои улусы, он собрал новое войско — наверняка для реванша. Но эта рать была разгромлена Тохтамышем. Мамая покинули его знатные приближенные, решив перейти на службу к новому хану. По одним сведениям, Мамай бежал в Кафу, где был убит местными жителями; по другим, генуэзцы отказались его принять из боязни наказания со стороны то ли русских, то ли Тохтамыша и убили[701] (возможно, он погиб от рук сторонников хана-победителя). Предположительно, Мамай был погребен под курганом в Солхате (на окраине современного Старого Крыма).

Его сыновья разъехались в разные страны. По родословному преданию князей Глинских, потомки одного из них, Мансура, получил от великого князя Литовского Витовта в удел городок Глинск, от которого княжеская семья вела свою фамилию[702]. Из этой семьи происходила княгиня Елена Васильевна, мать царя Ивана Грозного.

Теперь Золотой Ордой правил единственный, общепризнанный и могущественный хан. Прекратились сепаратистские мятежи, единство государства стало быстро восстанавливаться. К вассальным и соседним правителям из Сарая отправились посольства с известием о полной победе и, следовательно, окончательном воцарении Тохтамыша. В самом конце 1380 г. он прислал своих представителей к главным русским князьям, «поведая им свои приход и како въцарися, и како супротивника своего и их врага Мамая победи, а сам шед седе на царстве Волжьском». Князья снарядили ответные посольства с щедрыми дарами и поздравлениями новому «царю Воложскому и всех орд высочайшему царю»[703].

Однако проблема выплаты «выхода» оставалась. Признавая иерархическое верховенство Тохтамыша, Дмитрий Донской не собирался выплачивать ему дань, намереваясь сохранить порядок, установившийся с 1374 г. Конечно, Тохтамыша это не могло устроить. В августе 1382 г. он возглавил поход на владения московского князя. Москва была сожжена, и победителю в Куликовской битве пришлось возобновить отправку «царева выхода» в Орду. Правда, сам Дмитрий не рискнул ехать в Сарай, а отправил сына, который весной 1383 г. доставил в ханскую казну «8000 сребра»[704] — видимо, выплату за два года (долг Мамаевой Орде московитянам простили). Удовлетворенный таким оборотом, Тохтамыш оставил за Дмитрием Ивановичем ярлык на великое княжение Владимирское. Дань за обладание западными русскими землями стал выплачивать и король Ягайло.

Тохтамышу недолго довелось ханствовать в объединенной державе. Начал он как умелый и жесткий правитель: провел денежную реформу, вновь присоединил Хорезм, возобновил союз с Египтом, начал традиционную для Орды кампанию по завоеванию Закавказья. Но с конца 1380-х гг. он вступил в открытый конфликт со своим бывшим покровителем Тимуром. В следующем десятилетии разразились два страшных нашествия Тимура, в результате которых Тохтамыш потерял власть, а Золотая Орда окончательно утратила былое могущество. В 1406 г. этот хан погиб от рук соперников.

* * *

В восточных источниках Куликовская битва не удостоилась ни единого упоминания. События 1380 г. наблюдатели в мусульманских странах расценивали исключительно как противостояние Тохтамыша и Мамая, без участия «Русского улуса». Очевидно, в их глазах (и, соответственно, в глазах их татарских информаторов) «Донское побоище» стояло в одном ряду с прочими стычками и конфликтами периода «великой замятни».

Тем не менее значение разгрома Мамая 8 сентября для Золотой Орды оказалось значительным. Именно это поражение фатальным образом подорвало силы и истощило ресурсы многолетнего вершителя судеб государства. После бегства с Непрядвы беклербек не смог противостоять превосходящим силам Тохтамыша, к которому, кроме того, переметнулись беки его Орды. Объективно Дмитрий Донской своей победой расчистил Тохтамышу путь к единовластию. При этом никакого возмущения против восстановления власти татарского «царя» тогда не было. Ведь вернулся привычный (можно сказать, завещанный предками) порядок подчинения Руси золотоордынскому правителю. Мысль о прекращении этого подчинения еще только формировалась в умах русских политиков.

Большая орда — Тахт эли очерк истории

Очерк истории

Введение

Большой Ордой в историографии принято называть часть Улуса Джучи (Золотой Орды) XV в. на юге Восточной Европы. Фактически это была южная область правого крыла Золотой Орды, оставшаяся под контролем «центрального» (сарайского) правительства после отпадения вновь образовавшихся ханств: Казанского, Крымского, Узбекского, а также Мангытского юрта — будущей Ногайской Орды[705].

Историография «постордынских» (или «позднезолотоордынских») политических образований довольно велика. Монографически исследованы ханства, которые возникли на месте Джучиева улуса. Написаны труды, посвященные Астраханскому, Казанскому, Крымскому и Сибирскому юртам, ханству кочевых узбеков и Касимовскому царству, Ногайской Орде. Большая Орда в этом отношении пока являет собой исключение. И это удивительно, поскольку источниковая база для подобного исследования более чем достаточна. В сочинениях хронистов и в дипломатических архивах разных стран — прежде всего Московского государства и Великого княжества Литовского — сохранились многочисленные документы, позволяющие осветить историю этого «осколка» Золотой Орды[706].

Немало аспектов этой истории остается непроясненными. Некоторые проблемы изложены мной конспективно — во-первых, потому, что я имел возможность отослать читателя к уже имеющимся наработкам историков, не пересказывая их; во-вторых, по причине того, что многие исторические сюжеты представляются пока загадочными для меня самого. Нельзя сказать, что история Большой Орды являет собой абсолютное «белое пятно». В целом представление о ней у исследователей все же имеется. Но она удостаивалась их внимания прежде всего в связи с окончанием так называемого монголо-татарского ига на Руси, отказом Ивана III платить дань хану Ахмеду (Ахмату) и их «стоянием на Угре» 1480 г. Почти всегда в историографии это государство играло роль некоего фона для описания крепнувшей Московии, да еще и несло на себе отпечаток традиционно негативного отношения к ордынцам — поработителям Руси.

В июне 1502 г. правитель Крыма Менгли-Гирей разгромил хана Шейх-Ахмеда, захватил его кочевую ставку и казну. Это событие принято считать концом существования Большой Орды (хотя, как мы увидим, впоследствии предпринимались попытки ее возрождения). В отношении же начального этапа ее истории среди авторов нет единодушия. Поскольку это государство специально не изучалось, то и суждения по этому поводу обычно диктовались приблизительным анализом ситуации на «постордынском» пространстве.

Одни историки считают первым ханом Большой Орды Улуг-Мухаммеда, свергнутого в 1438 г. Кучук-Мухаммедом[707], другие Кучук-Мухаммеда[708], третьи Саид-Ахмеда — современника и противника обоих Мухаммедов[709]; во всех трех случаях предполагается, что Большая Орда существовала уже с середины 1430-х гг. Некоторые исследователи относят ее формирование ко второй половине XV в., приурочивая к отделению Астраханского ханства в 1460-х гг.[710], или даже к гибели хана Ахмеда в 1481 г., т. е. ко времени правления его сыновей[711].

В литературе встречается утверждение, будто впервые в русских источниках понятие «Большая Орда» употреблено в летописном рассказе о набеге хана Махмуда на Рязань в 1460 г.[712] А.П. Григорьев предполагает, что это было терминологической новацией конца 1450-х гг.: словосочетание «Большая Орда» появилось тогда в документах ордынской канцелярии и было усвоено русскими современниками. На самом же деле в летописях имеются более ранние упоминания. Под 1438 г.: «Тое иже осени пріиде царь Улу-Махметь Болшиа Орды къ граду Белеву и сяде въ Белеве, бежавъ отъ брата своего отъ Кичи-Ахметя царя Болшиа же Орды»; под 1440 г.: «Тоя же осени царь Махметь Болшіа Орды убилъ болшаго своего князя ордыньскаго Мансупа»; под 1442/1443 г.: «В лето 6950 приходиша татарове Болшиа Орды на Рязаньскиа украйны и много зла сотвориша и отъидоша съ полономъ»[713].

Казалось, первый из процитированных фрагментов указывает на Улуг-Мухаммеда как большеордынского правителя. Однако, во-первых, здесь же назван «царем Болшиа Орды» еще и Кучук-Мухаммед; во-вторых, предыдущее сообщение летописи об ордынских делах относится к знаменитому спору московского князя Василия II с его дядей Юрием Дмитриевичем о великом княжении в 1432 г. в ставке Улуг-Мухаммеда[714]. Там страна татар названа просто Ордой, т. е. так же, как она именовалась в русских текстах на протяжении всего XIV и начала XV в. Следовательно, Орда стала «Большой» (во всяком случае в глазах русских наблюдателей) именно в период смены власти в Сарае — изгнания Улуг-Мухаммеда и воцарения его «маленького» тезки[715].

При этом нельзя утверждать, что после данного государственного переворота новый юрт сразу оформился. Происходило долгое, мучительное, временами кровавое отделение самостоятельных владений от бывшего имперского центра. Поэтому некоторые историки обоснованно указывают на постепенность складывания Большой Орды, растянутость этого процесса во времени. М.Г. Сафаргалиев и Я. Тышкевич датируют его промежутком между 1430-ми (первое появление обозначения «Большая Орда») и 1460-ми гг. (образование Астраханского ханства)[716]. Д.М. Исхаков относит окончательное оформление Большой Орды к периоду между 1452 г. (полное отделение Крыма) и 1460 г. (по его мнению, первое упоминание Большой Орды в русских источниках)[717].

В любом случае точную хронологическую точку отсчета существования Большой Орды определить затруднительно. Однако мы все же попытаемся обозначить ее событием, которое представляется наиболее удобным для исследования, — это воцарение в степях Восточной Европы Кучук-Мухаммеда. Династический цикл ханствования его самого и его потомков и составил историю Большой Орды 1438–1502 гг. Впрочем, до середины столетия параллельно существовала еще Орда хана Саид-Ахмеда, которая заслуживает особого рассмотрения.

Глава 1

Название государства

Русское выражение «Большая Орда» — это несомненная калька тюркского словосочетания Улуг Орду, которое являлось, по словам М.А. Усманова, «исконно татарским названием Золотой Орды» — Улуса Джучи[718]. По А.Ю. Якубовскому, Большой, или Великой, Ордой русские называли татарскую Орду в Дешт-и Кипчаке (т. е. не только в Нижнем Поволжье)[719]. Действительно, в некоторых контекстах источников просматривается такая трактовка.

Цитированная выше Никоновская летопись называет царями Большой Орды боровшихся друг с другом и в какой-то период одновременно ханствовавших Улуг-Мухаммеда и Кучук-Мухаммеда. «Казанский летописец» (1560-е гг.), в котором впервые фиксируется понятие «Золотая Орда», применяет его и Большую Орду как взаимодополняемые и взаимозаменяемые синонимы: «Царь Ахматъ воспріимь царство Златыя Орды по отце своем»; Ахмат «собрався (в) Велицеи Ордѣ всю силу свою Срацынскую»; «И тако скончашася царіе Ардинстіи, и таковымъ Божіимь приискомъ погибе царство и власть Великія Орды Златые» и т. п.[720] Царство Ахмеда именуют Золотой Ордой и более поздние летописцы[721]. В русских повествованиях о нашествиях Тимура-Темир-Аксака на Улус Джучи в 1390-х гг. последний именуется Большой Ордой и Великой Ордой, в одном ряду с Китаем, «Шамахией» и другими странами[722].

Слово «орда» имело несколько значений в русских средневековых текстах, и полагаться на них при объяснении тюркской терминологии иногда рискованно. Если в летописном рассказе об изгнании из Сарая Улуг-Мухаммеда говорится, что он «пришедъ съ Поля согнанъ з Боллшіа Орды отъ брата своего Кичи-Ахметя»[723], то здесь можно видеть упоминание Орды как государства и как ставки. Но в 1472 г. «безбожный царь Ахмат Кичиахметевич съ всею Ордою поиде на Русь и подошол близ Руси, и остави у цариць старых и болных и малых…»[724]. Под ордой в данном случае подразумевается ханская рать, а не ставка, где остались «царицы» с небоеспособными татарами.

В некоторых текстах просматривается более узкое значение «Большой Орды» — как резиденции главного хана. Такова интерпретация, в частности, А.П. Григорьева. По его мнению, официальным названием империи Джучидов было Улуг улус (Великое государство), а улуг орда — это главная ставка, в которой находится улуг орун — главный трон[725]. В самом деле, трудно интерпретировать иначе оборот из грамоты хана Махмуда османскому султану Мухаммеду Фатиху 1466 г. Ordu-yü mu'azzam Ezoġlu Özen yakasında idi — «Великая Орда была на берегу Азуглы Узен»[726]. Здесь явно обозначено не все государство, а конкретное место, пункт, в котором составлялось послание.

Представляется, что более точной является интерпретация Большой Орды как совокупности ханского двора с нукерами, канцеляриями, хозяйственными службами (ордобазар) и подчиненных хану кочевых общин-улусов — соответственно вместе с занимаемыми ими кочевьями; сюда же, в Орду, следует включать городские поседения, признающие сюзеренитет ее хана. В 1482 г. крымский хан Менгли-Гирей известил киевского воеводу о предполагаемых перекочевках болыпеордынцев, которые в русском переводе грамоты предстают именно как «столечные влусы»[727].

В источниках Польско-Литовского происхождения русская «Большая Орда» неизменно именовалась Заволжской Ордой. Причем это устойчивое обозначение применялось и в то время, когда большеордынские кочевья располагались к западу от Волги, т. е. не «за Волгой» по отношению к Польше и Великому княжеству Литовскому: «…Завольская орда часто кочуеть близко граничь нашыхъ по тому жъ, какъ и Перекопъская»[728]. От поляков и литовцев это наименование распространилось дальше на запад, о чем свидетельствует информация С. Герберштейна: «Татары разделяются на орды, первое место среди которых и славой и многочисленностью заняла Заволжская орда, так как говорят, что все остальные орды получили начало от нее»[729]. Правда, иногда московитяне «заимствовали» литовское название Орды и наоборот, но это, кажется, были единичные случаи[730].

Как сами татары называли этот юрт? Очевидно, названиями, принятыми как в самой Орде, так и в окрестных тюркских владениях, были словосочетания, включавшие термин тахт (трон, престол) и неоднократно встречающиеся в хрониках и дипломатической переписке: Тахт эли, Тахт мемлекети, Тахт вилайети[731]. Все они переводятся приблизительно как «Тронное владение», «Престольная держава», «Престольная область», «Столичная область» (ср. выше: «столечные улусы»).

О самоназвании ордынцев есть несколько путаное сообщение Мацея Меховского: «Первая из всех (татарских орд. — В.Т.) по значению это орда чагадаев[732] или заволжских, называющая себя Так кси, то есть главной ордой или людьми первенствующими и свободными, отчасти потому, что она никому не подчинена, отчасти потому, что от нее пошли и другие орды»[733]. Отсюда можно догадываться, что татары Большой Орды гордо именовали себя тахт киши — «столичные люди», или «люди престола», осознавая и подчеркивая исключительное место своего юрта среди прочих ханств и Орд.

В источниках встречается еще и своеобразное эвфемистическое обозначение Большой Орды — Номоганов юрт, происходящее от имени Номоган-Намаган-Нумкан, которое носили предки правящей в ней династии, ханы Тимур и Тимур-Мелик[734]. Оно появилось в русле сформировавшейся при распаде Золотой Орды традиции называть юрты именами родоначальников местных царствующих кланов[735].

Глава 2

Территория

Пределы Большой Орды очерчивались в историографии нечасто, т. к. это государство, как уже говорилось, не являлось предметом специального изучения. По К.В. Базилевичу, его жители кочевали от Волги до Днепра, «в зависимости от состояния травяного покрова»[736]. По М.Г. Сафаргалиеву, Большая Орда занимала пространство от Волги до Днепра и от Северного Кавказа до верховьев Донца (в другой работе он сформулировал так: «до границ Русского государства»); до подчинения турками Молдавии большеордынцам принадлежали также земли к западу от Днепра[737].

Д.М. Исхакову принадлежит наиболее подробное на сегодняшний день описание территориального расположения «Престольной державы»: между Волгой и Днепром и от Северного Кавказа «до границ Русского государства» (вслед за М.Г. Сафаргалиевым)[738] и Казанского ханства с рубежом в районе рек Сура, Мокша, Цна, верховьев Дона; восточнее Днепра татары кочевали по рекам Самара, Овечья Вода, Кобылья Вода; на Северном Кавказе граница проходила «под черкасами» — в районе Пятигорья, по реке Куме; Большой Орде принадлежали земли по Дону (район Азова), Хопру и Медведице; восточная граница скорее всего располагалась восточнее Волги — может быть, по волжской протоке Бузан, но не исключено, что до продвижения ногаев к Волге Большая Орда контролировала на востоке более обширные территории[739].

У Мацея Меховского так описана территория Заволжской Орды: «Земля хана и поволжских татар ограничена с востока Каспийским или Гирканским морем, с севера — степями, тянущимися на большое расстояние вширь и вдаль; с запада — реками Танаисом (Доном. — В.Т.) и Волгой; с юга — частью морем Эвксинским, или Понтом, частью высочайшими горами Иберии и Албании»[740]. В своем «Трактате о двух Сарматиях» польский хронист отразил реалии поздней Большой Орды. Если опираться на наши основные источники по этой теме — московские и литовские, то создается впечатление, будто все события, связанные с Большой Ордой во второй половине XV в., происходили к западу от Волги. Но предположение Д.М. Исхакова о восточных владениях Орды представляется весьма резонным. Не случайно в польско-литовских текстах этот юрт имел стойкое обозначение «Заволжская Орда», и оно, конечно, возникло не без оснований. Еще один польский средневековый автор, Мацей Стрыйковский, пишет, что набег на Украину (датируемый в других источниках 1469 г. — см. ниже) совершили «Tatarowie Zawolscy, ktyrzy za Wołgą rzeką mieszali» — заволжские татары, которые жили за рекой Волгой[741].

В самом деле, иногда встречаются указания на заволжские владения. В 1480 г. в наказе московскому послу в Бахчисарай предписывалось уговаривать Менгли-Гирея напасть на Большую Орду, если ее хан Ахмед находится «на сей стороне Волги, а покочует под Русь»; «а будет Ахмат царь за Волгою, ино о том не говорити» Менгли-Гирею[742]. В таком же наказе 1486 г. пересказывались речи крымского посла в Москве о том, что хан просит Ивана III послать свою рать на ордынцев в случае, если «будут на сей стороне Волги Муртоза и Седехмат цари»[743]. То есть была вероятность пребывания этих «царей» — ханов-соправителей, преемников Ахмеда, и на волжском левобережье. На такую же вероятность указывалось в инструкции следующему послу из Москвы (1487 г.): «А пойдут Муртоза и Седехмат цари за Волгу, а на великого князя не пойдут…» и т. д.[744]

В 1509 г. Менгли-Гирей сообщал панам рады Великого княжества Литовского, что «зъдавна Тимир Кутлу ц(а)ревых детеи житлу за Волгою подле Яика»[745]. Через три года он же писал королю Сигизмунду I, опровергая претензии свергнутых «Ахматовичей» на причерноморские степи: «Шигахматовы отцы и дети за Волгою кочовывали, а в сих сторонах николи не бывали»[746] — и это при том, что практически вся известная нам история Большой Орды разворачивалась как раз «в сих сторонах» от Волги.

О расположении ханской ставки на востоке ясно свидетельствует указание на место написания цитированного выше послания Махмуда турецкому султану 1466 г.: «Великая Орда была на берегу Азуглы Узен», что объясняется исследователями как реки Большой и Малый Узень в северной части Волго-Уральского междуречья, на территории современных Саратовской области РФ и Уральской области Казахстана[747]. И.В. Зайцев соотнес эту Великую Орду — Ordu-yü mu'azzam с городом Suburzam, изображенным в районе нижнего Яика на карте Фра Мауро 1459 г.[748]

Представляется, что какая-то часть истории или предыстории Большой Орды в самом деле пришлась на Заволжье. В сочинении бухарского хрониста XVII в. Махмуда бен Вали рассказывается, что после смерти могущественного узбекского государя Абу-л-Хайра[749] трое сыновей хана (Кучук-)Мухаммеда — Ахмед, Махмуд и Мангышлак поделили между собой власть и территорию Джучиева улуса: Махмуд стал верховным правителем, Ахмеду достались Хорезм и «некоторые из областей» Дешт-и Кипчака; Мангышлак стал управлять Орду-Базаром, Хаджи-Тарханом и «всем побережьем Итиля» (Волги)[750]. Ниже мы еще вернемся к этому этапу «постордынского» передела владений. А пока укажем, что отмечаемое по источникам постоянное пребывание правителей и населения Большой Орды к западу от Волги не случайно. На правый волжский берег основная масса большеордынцев вынуждена была переместиться из-за конфликта с усилившимися племенами Мангытского юрта, располагавшегося в Яицко-Эмбинском междуречье, — будущими ногаями.

В одной из своих прежних работ мы разбирали ход этих событий. «Казанский летописец» описывает вытеснение мангытами ордынцев из Волго-Яицкого междуречья: на Орду с запада приходили крымцы, с севера московитяне, «а з другую сторону, созади, мангаты силныя стужаху, их же беша улусы качевныя на великой реке на Яике»[751]. Разрыв мангытов с Сараем пришелся на время княжения в Москве Василия II (1425–1462) и ханствования в Золотой Орде «Улуахмета» — Улуг-Мухаммеда (1425–1438), которому они «покорятися… не восхотеша». Наложение дат правлений двух государей дает период конца 1420-х — конца 1430-х гг. Видимо, тогда и начался многолетний конфликт[752].

Однако, как мы увидим в дальнейшем, легитимность правления «Темир-Кутлуевых детей» на вынужденно оставленных ими территориях не оспаривалась и захватчиками-ногаями, что проявилось в их приглашениях большеордынского хана Шейх-Ахмеда, жившего в Литве, «на его царство Заволжское»[753] — в степи за Волгой.

Не исключено, что некоторые улусы Большой Орды продолжали кочевать на «законных» восточных землях юрта. Вот как пишет об этом А. Контарини (1476): «Татары этой Орды располагаются на пространствах между двумя реками — Доном и Волгой. Но, как рассказывают, есть еще другие татары, они живут по ту сторону Волги и кочуют в сторону северо-востока и востока. Их очень много… и называются дикими татарами»[754]. С одной стороны, отмеченная венецианским дипломатом многочисленность «диких татар» позволяет идентифицировать их как ногаев; но с другой сведения о заволжских кочевниках, кажется, продолжают его рассказ о татарах Большой Орды.

Точками притяжения кочевых улусов служили города в этой местности, прежде всего реликты великой городской цивилизации Золотой Орды — Сарай, Хаджи-Тархан и Тана. В источниках отмечена концентрация номадов поблизости от них: «сказывают, что Орда под Астороханью на Мочаге»; «татары Болшие Орды… ту близ кочевали за един день от Сарая»[755].

Основная масса ордынцев пасла стада и сеяла хлеб на степных просторах Предкавказья, Приазовья и Северного Причерноморья. Тот же Контарини ниже определенно пишет, что главный хан «правит в настоящее время татарами, которые живут в степях Черкесии и около Таны. Летом… они уходят к пределам России в поисках прохлады и травы»[756]. Для последних двух десятилетий XV в. в разных источниках отмечены передвижения Орды «межи Дону и Крыма», «межи Дону и Днепра»[757], «на сей (здесь — восточной. — В.Т.) стороне Днепра», «на Орел и на Самару и на Овечью Воду», «к Орелю а к Самаре»[758]. В начале 1481 г. ногаи и сибирцы разгромили «Ахматову Орду» «меж Доном и Волгою, на Донцу на Малом близ Азова»[759].

Политическая ситуация к концу XV в. складывалась таким образом, что стремительно слабеющая Орда старалась держаться подальше от наиболее опасных противников — ногаев, черкесов[760] и крымцев. Недаром в польских документах начала следующего столетия появляются синонимы «заволжских татар» — Tatarzy Zadońsky и Transtanaitani[761]. Местность между Доном и Волгой (включая предкавказские степи) до поры до времени играла роль относительно безопасного убежища. Но в 1497 г. хан Шейх-Ахмед объявил о намерении «через Дон всею Ордою своею перейти», чтобы быть ближе к союзным литовцам[762]. Следовательно, «вся Орда» базировалась тогда на восточной стороне Дона, воспринимая его как некий пограничный рубеж.

Однако на территории между Доном и Днепром Орда оказывалась в опасной близости от еще одного своего злейшего врага — Крыма (в 1500 г. османский наместник Кафы отказал большеордынцам в разрешении переселиться за Днепр, т. к. там — «земли и воды волною человека царя Менли-Гирея»[763]). Окруженная со всех сторон непримиримыми противниками и малонадежными союзниками, «Престольная держава» в конце концов превратилась в группу улусов, кочующих по довольно небольшому пространству на берегах Дона.

Глава 3

Население

Пытаясь определить численность населения Большой Орды, историки сталкиваются с обычными трудностями, возникающими при изучении демографии средневековых кочевников. В источниках или приводятся несообразно завышенные цифры, или указывается только количество воинов-ополченцев. В последнем случае исследователи обычно вычисляют общее количество жителей кочевого владения, устанавливая приблизительное соотношение числа военного контингента и мирного населения как 1 к 4. Принято считать, что кочевое общество выставляет в ополчение на время войны примерно четверть народа; половина народа приходится на женщин, пятая часть на мальчиков до 15–16 лет и дряхлых стариков, 5 % на лиц, остающихся для под держания скотоводческого хозяйства.

Выше приводилось высказывание С. Герберштейна о Заволжской Орде как самом многолюдном из татарских государств. Оно было записано австрийским дипломатом более чем через два десятилетия после исчезновения этой Орды, т. е на основе устаревших источников информации или каких-то застарелых стереотипов. Когда-то домениальная часть Джучиева Улуса, видимо, действительно считалась многолюдной. Контарини пишет об этом ханстве в 1476 г., ссылаясь именно на молву: «Все утверждают, что там огромное количество народа, но бесполезного для этой (военной. — В.Т.) цели из-за большого количества женщин и детей»[764].

Европейские купцы, побывавшие в Западном Дешт-и Кипчаке второй половины XV в., могли оценить степень заселенности региона. В 1459 г. Фра Мауро поместил на своей карте легенду относительно «Кумании»: «…сейчас эти земли пустынны и не представляют большого интереса. Населения здесь не больше, чем в Венгрии»[765]. Если учесть, что в конце XV в. в Венгерском королевстве проживало 3, 54 млн чел.[766], то для кочевых степей такое сравнение не кажется уничижительным, вопреки тону Фра Мауро. Счет народа на миллионы у номадов велся только во времена наивысшего процветания их держав.

Обратимся к конкретным цифрам, которые встречаются в источниках. В 1438 г. венецианский посланник Иосафат Барбаро наблюдал со стен Таны (Азака-Азова) захватывающую и устрашающую картину переселения с востока подданных Кучук-Мухаммеда. Татары со своими семьями, их караваны вьючных верблюдов, отары и табуны сходились в низовья Дона в течение шести дней и в итоге заняли равнину, равную в поперечнике 120 милям. Пересчитать кочевников степняков было невозможно, но «я уверен и твердо держусь этого, — пишет Барбаро, — что их было триста тысяч душ во всей орде, когда они собраны воедино»[767]. К.В. Базилевич справедливо усомнился в точности приведенной итальянцем цифры 300 тыс. чел.; М.Г. Сафаргалиев допустил, что если у Кучук-Мухаммеда в самом деле было под началом столько народа, то вскоре большая часть его ушла вместе со свергнутым Улуг-Мухаммедом в Среднее Поволжье, часть — с Махмудом бен Кучук-Мухаммедом в Хаджи-Тархан[768]. В самом деле, ведь Барбаро описывает краткое стечение обстоятельств, когда соединились подданные Улуг-Мухаммеда и Кучук-Мухаммеда.

Сведения о войске одного из преемников Кучук-Мухаммеда — его сына Ахмеда встречаются в рассказах восточных хронистов о его участии в разгроме ханства кочевых узбеков после смерти Абу-л-Хайр-хана. Во время этой войны рубежа 1460–1470-х гг. внук Абу-л-Хайра Мухаммед Шейбани вознамерился напасть на армию Ахмеда, которая состояла, по одним данным, из 100 тыс., по другим — из 150 тыс. всадников; причем Молла Шади в своей хронике «Фатх-наме» ссылается на некое «исчисление сего войска»[769].

Примерно в то же время, в 1472 г., сам Ахмед через своего посла в Венеции, которая пыталась втянуть его в войну с турками, заявлял о находящемся под его началом 200-тысячном воинстве[770]. Ю.Г. Алексееву показалось, что «эта цифра не может считаться вполне точной: желая получить венецианские субсидии, Ахмат имел основание преувеличить свои силы». Однако расчетливые венецианцы едва ли приняли бы за чистую монету откровенную дезинформацию. Поэтому при определении численности татарской рати, приведенной Ахмедом на Русь в 1472 г., Ю.Г. Алексеев решил ограничиться 150 тыс., что «не будет большим преувеличением»[771].

Если принять на веру сведения восточных источников (о 100–150-тысячной рати), то получится, что в Большой Орде в начале 1470-х гг., т. е. в период ее могущества, проживало около 400–600 тыс. чел. В целом мы не находим такое количество невероятным. Ведь правое крыло Улуса Джучи на протяжении предыдущих полутора столетий представляло собой многолюдное и богатое ханство. От междоусобных конфликтов и внешних нашествий (Тимур) страдали в первую очередь города, а кочевники, как мы полагаем, не несли в них фатального численного урона.

Даже на закате истории Большой Орды в хрониках и дипломатической переписке встречаются упоминания о значительном количестве татар. Несмотря на голод среди них и при полном обнищании, как докладывал в Москву из Крыма посол Ивана III в 1498 г., «сказывают, татар болшой Орды добре много»[772]. По Мацею Меховскому, в начале зимы 1500 г. войско хана Шейх-Ахмеда насчитывало 60 тыс. чел., а женщин и детей было в Орде 100 тыс.[773] Через год Шейх-Ахмед привел своих подданных в Северскую землю, на литовско-московское пограничье, «и стал под Новгородом Северским и под другими городами, землю же всю, почти до самого Брянска, заполнил своим бесчисленным воинством»[774]. Мацей Стрыйковский дополняет, что в то время Шейх-Ахмед, планируя напасть на московские владения, призвал на помощь литовцев, которым сообщил о 100 тыс. конников под его началом[775].

Но это был уже период коллапса и агонии Орды. Подданные уходили от своих неудачливых правителей в соседние юрты. Брат и соправитель Шейх-Ахмеда Саид-Махмуд увел своих людей к Хаджи-Тархану. В итоге накануне гибельного нападения крымцев осталось «со царем с Ши-Ахметом и с салтаны и со князми всее конных и пеших тысячь с двадцать»[776].

Любопытную демографическую реконструкцию предложил О. Гайворонский. В 1501 г. крымский хан Менгли-Гирей командовал армией в 25 тыс. чел.; в 1502 г. она уже насчитывала 100 тыс. За столь короткий срок население и ополчение Крыма не могли настолько увеличиться за счет естественного прироста. О. Гайворонский резонно видит причину этого колоссального увеличения в переходе в крымское подданство жителей бывшей Большой Орды[777]. Следовательно, четырехкратное увеличение воинства Гиреев объясняется соответствующим пополнением их подданных после разгрома Большой Орды в 1502 г. Применяя указанную выше методику подсчета, получаем численность этих подданных, равную приблизительно 300 тыс. чел.[778]

Принято считать, что общим названием тюркоязычных жителей Золотой Орды был этноним «татары». В правом крыле государства в XIV в. существовала развитая городская цивилизация, действовали оживленные межрегиональные связи, функционировали мощные очаги старой оседлой культуры (Волжская Булгария, Крым, Молдавия). Поэтому там происходило постепенное отмирание патриархальных племенных норм жизни. Явно наблюдалась этническая консолидация, формирование золотоордынской татарской народности. Однако сначала пандемия чумы в середине столетия, а затем войны и миграции кочевников с востока прервали этот процесс.

Эти пришлые носители архаичных социальных и культурных норм, ордынцы левого крыла свято соблюдали племенной строй в своей среде, и социальные порядки в степях к востоку от Яика были гораздо более консервативными. Хотя для жителей восточных районов Золотой Орды XIV–XV вв. историки иногда употребляют условное общее наименование «кочевые узбеки», единого этноса там так и не сложилось.

Тем не менее зачатки общей идентичности — и как раз не татарской, а «узбекской» — порой можно зафиксировать для «постордынской» эпохи. Последний хан Большой Орды Шейх-Ахмед, отмечая сходство племенного состава кочевников Дешт-и Кипчака и мигрантов из Улуса Джучи в Великом княжестве Литовском в начале XVI в., говорил о «нашем узбекском народе» (бізниңꞑ өзбəг та'іфісі)[779]. В тюркских и персидских сочинениях XVI в. Ногайская Орда именуется Узбекистаном, а ее жители — мангытскими узбеками (узбакан-и мангити)[780]. Кроме того, подданные Казахского ханства предстают в некоторых источниках как узбек-казаки и (еще в XVII в.) узбеки[781]. По сообщению этнографа XIX в. А. Хорошихина, в разговоре с казахом о его исторических корнях тот обычно говорил: «Предки мои, начало мое — узбеки»[782].

Заметим, что этническая идентичность у жителей Дешта в те времена проявлялась прежде всего в осознании своей принадлежности к определенному племени (эль) и роду (уруг). Пребывание в составе более обширных общностей уже не предполагало рефлексии по поводу близости по родству и происхождению. Такими общностями были кочевой образ жизни, подданство одному монарху и — позднее — мусульманское единоверие.

Поэтому не стоит буквально трактовать слова Шейх-Ахмеда об узбекском народе как свидетельство сложившегося этноса. Слово узбек здесь могло иметь иное значение. В XVIII в. джунгарский хунтайджи заявил казахскому хану Абу-л-Хайру: «…перед оной вороной (российской императрицей. — В.Т.) мы не станем на колени, ибо де они (русские. — В.Т.) тележные, а мы узбеки (т. е. кочевники. — В.Т.)»[783].

Определить племенной состав Большой Орды можно только приблизительно, опираясь на отрывочные сведения источников. Ю. Шамильоглу считает, что основу населения ханства составляла конфедерация четырех племен: кияты, мангыты, салджиуты, кунграты[784]. Кроме того, имеется информация и о некоторых других элях.

Мангыт. Мангыты занимали первое место по влиянию и, может быть, по численности. В книге об истории Ногайской Орды мы подробно осветили историю этого эля в Большой Орде[785], поэтому здесь не будем подробно останавливаться на ней. Укажем лишь, что ведущая роль мангытских беков была освящена традицией беклербекства их родоначальника Эдиге. Эта традиция по-разному трансформировалась в Казанском, Астраханском, Крымском юртах и в Большой Орде. В этих ханствах (возможно, за исключением Казани) присутствовали аристократические мангытские роды, которые в разной степени влияли на политику местных Чингисидов и на управление их владениями. Кажется, наибольшим влиянием соплеменники Эдиге пользовались именно в Тахт эли. Мангыты жили там со времен Эдиге и пытались обосноваться по возможности в ставке каждого хана, которому доставался трон. Ниже мы еще вернемся к мангытским бекам в Большой Орде.

Кият. Этот эль с начала XIV в. играл исключительную роль в истории Золотой Орды. Киятские беки принимали активное участие в политических событиях, связанных с воцарениями и свержениями ханов (особенно во время смуты-«замятни» 1360–1370-х гг.), участвовали в управлении государством, занимали высочайшие административные посты[786]. Самым известным из них является знаменитый Мамай. В Большой Орде кияты тоже присутствовали, но уже далеко не на первых ролях. Хотя хан Шейх-Ахмед и отзывался о них в превосходных выражениях: «…у мене нетути болшыхъ и лепшых» слуг, чем кияты[787]. В 1515 г. на Северском Донце русскому посольству встретился некий Карачура, который «родом сказывается (уже несуществующей. — В.Т.) Болшие Орды Кият»[788].

Кипчак. В упомянутой выше стычке Мухаммеда Шейбани с ратью хана Ахмеда со стороны последнего сражался тысячник Конуш-кипчак[789]. Возможно, что и возглавляемый им тысячный отряд состоял из его единоплеменников.

Китай. В разное время Шейх-Ахмед отправлял с посольскими поручениями «Китаи Баибосова сына Махаметь мурзу» и «Булгаирь-китаа»; упоминается перебежчик в Крым «Кирей Менглишиков сын Китай», при котором был какой-то «Китай Киреев человек»[790].

Алчин. Приближенным Шейх-Ахмета был «Тахтамыш Алчин»[791].

Минг, сарай-минг. Возможно, племенное название минг зафиксировано в имени посла большеордынского посла в Литву «Минь Булата богатыра»[792]. В перечне людей, которых «переимали в Орде» в 1487 г., значится «Иким Субуев… Сарайские тысечи роду»[793]. Полагаю, что «сарайская тысяча» — это искаженно переданное сарай-минг. Такое подразделение мингов существовало в Ногайской Орде и включало компоненты самостоятельных элей сарай и минг[794].

Найман. Уйшун. Присутствие данных элей в Большой Орде выясняется из местнического спора, который был затеян маршалком и писарем Ибрагимом Темирчичем в Великом княжестве Литовском. В 1517 г. Ибрагим бил челом королю польскому и великому князю Литовскому Сигизмунду I о признании знатности его рода, ссылаясь на положение своих родичей в Крыму, а также при дворе большеордынского хана Шейх-Ахмеда, находившегося тогда в литовском плену; кроме того, род Ибрагима — «Тюменскимъ Уишенскимъ князем братья (в тексте: братря. — В.Т.) суть». Ибрагим представил какие-то подтверждающие документы, на основании которых Сигизмунд повелел Ибрагиму с его детьми и братьями «в тои почетьности быти, какъ есть выписано в тых листех братьи нашое, Менли Кгирея ц(а)ря перекопъского и Шиг-Ахмата ц(а)ря заволского»[795]. Таким образом, выясняется, что Ибрагим происходил из татарского эля уйшун.

В 1522 г. Ибрагиму был выдан специальный королевский указ-привилей. Там содержалась ссылка на ярлык Шейх-Ахмеда, в котором подтверждалось, во-первых, право Ибрагима быть на «местьце предков их кн(я)зеи Юшинъских», во-вторых, «тое местьцо маеть имъ быти вышеи Наимановъ кн(я)зей Петровичовъ а Алчыновъ». Король пожаловал Ибрагиму с семьей право «тое местьцо предковъ своих вышеи Наимановъ а Алчыновъ мети, на том местьцы во чъти и въ ровъности седети по тому, какъ и предкове их кн(я)зи Юшеньскии сеживали (в старину в Большой Орде. — В.Т.)»[796].

Князья Петровичевы (найманского происхождения) возмутились и написали королю, что Ибрагим и хан Шейх-Ахмед ввели его в заблуждение: никогда уйшуны не сидели выше найманов. С этим делом пришлось разбираться панам рады Великого княжества Литовского на Берестейском сейме. Шейх-Ахмед признался, что неоправданно завысил ранг родни Ибрагима (о причинах, побудивших хана солгать королю, источники умалчивают). В 1525 г. Сигизмунд объявил, что «мы то вчинили в неведомости того», и привилей был отменен[797].

В общем-то вся эта история разворачивалась в польско-литовских владениях, и татарская знать определяла свои позиции в местнической иерархии, исходя из реалий своей новой родины, а не татарских юртов. В частности, дискуссия о старшинстве между уйшунами и Найманами велась по поводу их положения по отношению не друг к другу, а к Ассанчуковичам-Санчуковичам — единственному роду Джучидов в Литве, самому знатному среди литовских татар. Предком их был некий Хасанчук, осевший в Литве в первой половине XV в. Только Ассанчуковичи носили титул «улан» (от оглан — «царевич»), в то время как предводители остальных татарских родов довольствовались званием князей (resp. беков)[798].

Но вместе с тем мы наблюдаем отголоски иерархии племен в Золотой Орде, в том числе в наследовавшем ей Тахт эли (не случайно в начале спора Ибрагим ссылался на порядки в Крымском ханстве и Большой Орде). Известно, что фигурирующие в местническом скандале эли найманов и уйшунов считались племенами правого крыла Джучиева улуса (вместе с кунгратами и джалаирами)[799]. Однако об их взаимном ранжировании почти ничего не было известно. Следы этого явления обнаружились при неудачной попытке уйшуна Ибрагима занять неподобающе высокое место среди татарской знати Литвы.