Помоги проекту - поделись книгой:
Почти все авторы, занимавшиеся вопросами древнетюркского государственного наследия XIII в., отмечали наличие отдельных его элементов — не более. Так, его проявление усматривали в тюркской по происхождению титулатуре монгольской знати[82], в системе крыльев, их иерархии и цветообозначении[83], доктринах монархического правления[84], организации гвардии[85], стремлении Чингис-хана распространить свое господство на районы, некогда подчинявшиеся Ашинам[86].
Но обычно подобные рассуждения эпизодичны, без развернутых комментариев и аргументации. В трудах же турецких историков И. Кафесоглу и особенно А. Зеки Велиди Тогана тюрко-монгольские историко-генетические связи являются главным предметом исследования. А. Зеки Велиди Тоган выдвигает корректную посылку: «Ни один народ не может за несколько лет создать государственность; наивно было бы приписывать возникновение разветвленной государственной системы только советам уйгуров или гениальности Чингисхана»[87]. Внутреннюю и внешнюю политику, проводившуюся монгольской верхушкой в начале XIII в., А. Зеки Велиди Тоган объясняет именно «тюркскими завоевательными и государственными традициями», в числе которых перечисляются следующие: 1) простая и гибкая организация, основанная на обычном праве; 2) титул кагана, который А. Зеки Велиди Тоган считает тюркским; 3) главенство правящего рода; 4) 24-членная и вообще четырехкратная организация армии и уделов, раздача четырем Чингисовым сыновьям по четыре племени; 5) идея всемирной империи с центром в древнетюркском домене Отюкен йыш, трактуемом А. Зеки Велиди Тоганом как регион между Тянь-Шанем и Орхоном[88].
Ни один из этих пунктов не бесспорен: 1) обычное право (тӧрӱ) — вовсе не монополия древних тюрок и монголов. А. Зеки Велиди Тоган сам признает, что оно бытовало в истории с глубокой древности до позднего Средневековья[89]; 2) каганом впервые назвал себя правитель сяньби или жужаней[90] (оба народа монголоязычны) и только потом правитель тюрок-туцзюэ; 3) правящий род возглавлял империю не только у хуннов (Люаньди), тюрок (Ашина) и уйгуров (Яглакар), по и у монголоязычных киданей (Елюй), у тунгусоязычных чжурчжэней (Ваньянь); 4) Чингисхан раздал сыновьям не по четыре племени, а по четыре «тысячи», что неравнозначно. Причем из четырех наследников младший получил не четыре, а более ста «тысяч»[91]. Да и приведенная аналогия опоры древнетюркских монархов на четыре племени[92] сомнительна; 5) домен рода Чингисидов располагался к востоку от Орхона — это был так называемый Коренной юрт в бассейне Онона и Керулена; 6) если идея «всемирной империи» прослеживается в политике монгольского правительства (особенно в периоды правления Гуюка и Мункэ), то нет явных сведений о существовании таковой в тюркских каганатах.
Задавшись целью выявить тюркские традиции в Монгольской империи, А. Зеки Велиди Тоган столкнулся с необходимостью объяснить причины их проникновения туда. В своих книгах «Монголы, Чингиз и тюрки» и «Введение во всеобщую историю тюрок» он попытался обосновать это генеалогическим родством Чингисидов с Ашинами, монгольского племени кият-борджигинов с древнетюркским «аристократическим» племенем кайы[93]. Разбор этнической предыстории кият-борджигинов (Чингисидов) выходит за рамки нашей темы. Отметим лишь, что все доводы А. Зеки Велиди Тогана по этому поводу были опровергнуты в обстоятельной статье И. Кафесоглу[94].
Связать происхождение Чингис-хана с тюрками и уйгурами пытались также Г. Шмидт, раскритикованный Д. Банзаровым[95], и Х. Ховорс. Последний идентифицировал одного из Чингисовых предков, Дува-мергена, с тюркским Тобо-каганом (573–581). Обосновал он это следующим: 1) после смерти Тобо каганат разделился на четыре части, а согласно «Тайной истории монголов», племянники Дува-мергена были главами четырех племен; 2) у Тобо был брат Секин (Сакуй), а у Дува-мергена — брат Дува-Сохор[96]. На самом же деле Тобо — это китайская транскрипция тюркского имени Таспар (Тсапар)[97]. Кроме того, братья Дува были потомками Бортэ-Чино в десятом поколении, т. е. жили примерно в середине IX в. — на триста лет позже Тобо-кагана[98].
Происхождение монгольской государственности нередко связывают еще с одним кочевым народом —
Итак, многие историки ищут истоки формирования монгольской государственности в более или менее отдаленном от чингисовских времен прошлом, среди немонгольских или протомонгольских этносов. Но эпоха XII вв. в Центральной Азии тоже заслуживает внимания и анализа. Существует мнение, что стимулом развития социально-политических отношений у ононо-керуленских номадов были их связи с окрестными племенными союзами — цзубу, кереитами и др.[107] Активно разрабатывается вопрос о том, какой статус имело объединение середины XII в. Хамуг Монгол, возглавлявшееся хаганами Хабулом, Амбагаем и Хутулой. Ведь именно их преемником порой называют Чингис-хана, принявшего титул хагана и «вновь» нарекшего своих подданных монголами[108].
Б.Я. Владимирцов отрицал существование доимперской государственности у монголов. Власть ханов XII в., писал Б.Я. Владимирцов, «была очень слабой и неопределенной… Это были эфемерные вожди неопределенных групп с неопределенной, всегда оспариваемой властью»[109]. Этого же мнения придерживаются Г.Е. Марков, Н.Ц. Мункуев, В.С. Таскин, А.М. Хазанов[110], к нему примыкают точки зрения Л. Крадера и Р. Груссе. Первый относит основание монгольского государства к концу XII в., когда Темучина впервые провозгласили ханом; второй, хотя и признает Хамуг Монгол «зародышем первого царства монголов», отмечает его моментальный распад после смерти Хутулы и отсутствие чьих-либо попыток «воцариться» вновь[111].
В то же время некоторые историки, в том числе медиевисты МНР, выдвигают идею о том, что Хамуг Монгол — это уже государство[112]. Их доказательства сводятся к следующему: 1) «Всеми монголами ведал Хабул-хаган. После Хабул-хагана всеми монголами стал ведать… Амбагай-хаган»[113]. Слова «все монголы» (
Приверженцам той и другой теорий не откажешь в логике, но обеим сторонам не хватает источниковой базы, часто одни и те же высказывания из средневековых сочинений трактуются в противоположном смысле. Поэтому в последние годы эта дискуссия начала перемещаться с проблемы «государство» или «не государство» к более методологически оправданному выяснению общественно-экономического и политического характера центральноазиатских союзно-племенных объединений-улусов во главе с ханами. Одним из таких улусов, видимо, и являлся Хамуг Монгол. Наиболее плодотворно в этом направлении работают А.Ш. Кадырбаев и Е.И. Кычанов, определившие улусы XII в. как государства, но «первоначального типа»[115].
К проблеме традиционности примыкает вопрос о влиянии оседлых соседей на номадов и заимствовании последними социальных институтов и культурных достижений. Применительно к истории Центральной Азии эти аспекты подробнее всего разработаны в отношении монголо-китайских, монголо-чжурчжэньских, монголо-уйгурских, монголо-тюркских[116] связей. Однако все эти связи — явления другого уровня, так как при их функционировании преемственности в полном смысле не происходило. Поэтому опускаю разбор литературы, отражающей заимствования в организации Монгольской империи и влияние на нее со стороны соседних стран.
Время от времени встречаются утверждения о полном или частичном отсутствии преемственности в процессе развития кочевых государств. Как правило, авторы этих концепций или в конце концов признают существование традиции, или ограничивают ее какой-либо определенной этнической общностью[117].
В итоге можно отметить, что, во-первых, вопрос о государственных традициях в кочевых империях, в том числе Монгольской, в самых общих чертах поставлен в историографии и большинством историков решен положительно. Во-вторых, не решен и даже, пожалуй, еще не поднимался вопрос о природе и особенностях государственной традиции, о путях и способах ее передачи в истории. А ведь без его изучения сопоставительный анализ государственности различных кочевых народов превращается в простое сравнение по аналогии. В-третьих, углубленного рассмотрения отдельных традиций (древнетюркской, киданьской и т. д.) не предпринималось. Исследователи ограничивались констатацией существования традиции или приведением отдельных примеров ее проявления. В целом проблема государственных традиций у кочевников остается неисследованной[118].
Изучение традиций кочевой государственности как во всей их исторической протяженности, так и в пределах какого-нибудь отдельно взятого образования требует привлечения всего корпуса источников по данному региону или периоду. Детальный разбор массы письменных памятников невозможно вместить в рамки одной главы. Поскольку социально-политические отношения в Еке Монгол улусе разбираются в подобном ракурсе впервые, предстоит обращение к уже выявленным и известным источникам с целью поиска в них отражения преемственности. Эти сочинения неоднократно изучались и оценивались учеными, что послужило еще одной причиной конспективности источниковедческого раздела.
Глава 2
Государственные традиции в монгольской империи
Исторические условия применения традиций
Поскольку в нашей работе разбирается государственный строй державы монголов, необходимо обратиться к источникам, содержащим сведения о первоначальных учреждениях, созданных ее основателями для управления подданными. Как известно, Темучин начал борьбу за всемонгольский трон, будучи еще мелким степным князьком. Окружив себя преданным войском, он сумел образовать самостоятельное владение (сначала под протекторатом кереитского Тоорила Ван-хана). В 1180 г. соратники-нукеры провозгласили своего вождя ханом с почетным личным титулом Чингис. Таким образом, его улус был конституирован. Тогда же произошло первое распределение административных должностей: были назначены четверо «обязанных носить лук и стрелы» (хорчи), трое «кравчих» (баурчи), по одному «заведующему» отарами, кибитками, прислугой (чэрби), двое «конюших» (актачи), трое смотрителей табунов и четверо разведчиков[119]. Через несколько лет, после разгрома кереитов, Чингис произвел комплектование своих отрядов в десятичные подразделения (по 10, 100, 1 тыс., 10 тыс. человек), увеличил число чэрби до шести и сформировал гвардейский корпус[120]. Не много е изменилось в этой структуре и после каганской интронизации 1206 г.: произошло окончательное утверждение десятичной системы, были назначены командиры крыльев и воинских отрядов. Единственное крупное нововведение — учреждение поста верховного судьи (гурдерийн дзаргучи), им стал татарин Шиги-Хутуху, ведавший к тому же и раздачей уделов нойонам[121].
Несмотря на четкую тенденцию к разветвлению и усложнению функций управленческого аппарата, сфера их приложения ограничивалась рамками кочевого улуса. Перечисленных монгольским источником должностей оказывалось достаточно для ханской ставки[122] с ее повседневными заботами — обслуживанием правителя, его семьи и хозяйства, контролем над передвижением скота и зависимого населения, организацией набегов и охраной от вторжений соседей. После 1206 г. интересы знати переключились с внутренних распрей на завоевание окрестных стран, прежде всего на подготовку нашествия на Китай. Территория, управляемая из ононо-керуленской степи, должна была неизмеримо возрасти в ходе завоеваний, да еще и включить районы проживания оседлых народов, культурно и этнически чуждых монголам. В этом случае столь примитивная кочевая администрация, окружавшая Чингиса в конце XII — начале XIII в., оказалась бы неспособной эффективно регулировать внутриимперские отношения: во-первых, из-за различий в уровнях общественного развития населения будущего монгольского царства, во-вторых, из-за его огромных размеров. Следовательно, необходимость совершенствования управленческой системы была заложена уже в самой природе новорожденной империи. Поэтому представляется спорным утверждение, будто «Монгольское государство и его структура сложились до начала завоеваний, т. е. до 1211 г.»[123], до нападения на Цзинь. Неразвитость административных органов осознавал и сам Чингис, который накануне Цзинньской кампании наставлял сыновей и младших братьев: «Изучайте разные законы; сравнивая, приноравливайтесь к ним! Для разных дел нужны опытные, ученые люди! Тот человек выше множества множеств людей, который знает законы государства»[124].
Таким образом, с одной стороны, относительная неразвитость собственно-монгольской государственности, с другой — перспектива завоевательных войн заставляли Чингис-хана обращаться к государственному опыту соседей и предшественников.
Как мы уже говорили, одним из первых внутриполитических мероприятий монгольского правительства в начале XIII в. было учреждение десятичной системы, т. е. деление армии и населения на тьмы, «тысячи» и т. д. Данная организация войска трактуется исследователями по-разному. Одни видят в ней орудие преднамеренного разрушения исторически сложившихся родо-племенных единиц[125]. Другие, напротив, считают ее лишь военно-государственным оформлением старых родов и племен[126]. Третьи предлагают компромиссное решение. По их мнению, племена, предводители которых ожесточенно сопротивлялись Темучину, были после победы разделены и разверстаны по разным подразделениям, а верные союзники сохраняли свою прежнюю родственную структуру, образовывая гомогенные корпуса — «тысячи», состоявшие только из урянхатов, или киятов, или ойратов и т. д.[127] В целом я присоединяюсь к последней точке зрения. Действительно, трудно было бы ожидать радикальной ломки институтов родового строя от монарха, который сам был «воспитан в родовых взглядах»[128]. Но при этом следует учитывать еще ряд обстоятельств. Политика первого кагана[129] диктовалась конкретной политической и социальной ситуацией, сложившейся в начале XIII в. К 1206 г. Центральная Азия уже не представляла собой конгломерата более или менее стабильных племенных союзов и улусов, как в середине-конце XII в., после падения киданьских империй Ляо (1125 г.) и Бэй Ляо (1130 г.). Многие из этих улусов были уничтожены Темучином или рассеяны по всей степи. Собрать их население в старые родовые стойбища-курени было невозможно. Поэтому при формировании туменных и «тысячных» отрядов учитывалась не родовая принадлежность, а соображения здравого смысла, и правительство шло по наиболее легкому пути: организовывало эту разноплеменную массу в сборные военные отряды. К такому способу комплектования армии толкало и явление массового изгойства, бродяжничества, свидетельствовавшее о разрыве внутриклановых связей. Но это не значит, что Темучин преднамеренно разрушал патриархальные порядки. Поступить так означало создать сильную оппозицию в лице «природных» аристократов, тех нойонов, которые провозгласили его каганом в 1206 г. Здесь налицо сословный союз старой «гражданской» знати, опиравшейся на древние привилегии, и новой, военной, добившейся приоритета после многолетних сражений под знаменем Чингис-хана.
В более мелких масштабах такие соглашения заключались и раньше. Нойонам требовались защита кочевий, набеги для обогащения, места для облавных охот и, конечно, порядок внутри своих владений. В ответ вождь (хаан) требовал от нойона личной службы в своих войсках и предоставления воинов из подвластных данному держателю аилов[130]. Следовательно, интересы нойонов и военных вождей в общих чертах совпадали, особенно когда речь шла об объединении племен, это было естественно для двух частей одного формировавшегося сословия знати — родовой и военной.
Однако в начале XIII в. положение в Монголии не оправдало ожиданий нойонства. Даже если допустить, что Чингис-хан сохранил уцелевшие родо-племеные образования, то во главе их он все равно поставил своих верных сподвижников, 95 тысячников[131]. Эти командиры верой и правдой служили кагану, что выгодно отличало их от родовой знати, оберегавшей свои привилегии. Родовая знать, вынужденная смириться с новым монархическим строем, не могла потребовать от правительства ортодоксального соблюдения этих прерогатив, и некоторые нойоны, даже вчерашние союзники Темучина, оттесненные на второй план, становились его потенциальными врагами. Более того, распределение военной добычи в последующих войнах попало в руки военачальников, еще раз разочаровав «белую кость». Ясно, что противоречия обострились, когда дело дошло до первого дележа награбленных у соседей богатств. А при тогдашней роли патриархальных институтов (большей частью пережиточных, но, как и везде, очень живучих) и, что более важно, патриархальной психологии массы населения Чингис-хан был обязан считаться с настроением племенных аристократов. Ведь в своей античингисовской ориентации знать могла привлечь на свою сторону харачу — рядовых монголов, которым процесс объединения нес кровь и слезы, жесткие повинности, перспективу гибели под стенами чужеземных крепостей. Каган и его окружение отдавали себе отчет в сложности обстановки и сочли за лучшее увести большинство боеспособного народа в поход на чжурджэней.
Когда Чингис-хан двинулся на Северный Китай, он опасался бунта в Монголии, поэтому там была оставлена армия темника Тогачара, чтобы «тому быть… в тылу в целях безопасности от племен монгол, кераит, найман и других, большинство которых он (Чингис. —
Перед походом в Среднюю Азию Чингис-хан был вынужден отправить карательную экспедицию против найманов и «других племен, которые бунтовали по углам его владений»[133]. Это говорит о выступлениях в самой Монголии, так как в империи Цзинь военные действия и без того шли с 1211 г., енисейские кыргызы восстали позже, а других «его владений» в то время еще не существовало.
В 1218 г. войско выступило на запад. На этот раз тумены ушли гораздо дальше от Коренного юрта, и связи с ним по обезлюдевшим караванным путям становились все призрачнее. Оппозиция вновь решилась поднять голову. В 1224 г. правитель тангутов Дэ-ван направил посольство «ко всем племенам к северу от песков» (Гоби) с предложением объединиться против кагана. Но вскоре один из тангутских полководцев был разбит монгольским отрядом, а затем поступило сообщение о возвращении всей армии из похода. Заговорщики моментально разорвали союз с Дэ-ваном и в ужасе разбежались[134].
Постоянная угроза восстания в тылу заставляла Чингис-хана искать союзников за пределами домениальных кочевий. По соседству с монголами обитали тюркоязычные народы, большая часть которых не испытала на себе трагических последствий межплеменной войны, происходившей в конце XII — начале XIII в. к востоку от Алтая. Но чтобы привлечь эти народы на свою сторону, необходимо было использовать политические идеи и лозунги, исторически близкие и понятные тюркам, и прежде всего провозгласить создание кочевой империи, в которой нашлось бы место всем народам, «живущим за войлочными стенами», т. е. возродить объединительную традицию.
Таким образом, ненадежность монгольского тыла побудила правительство искать сближения с соседями-тюрками.
Победа над соперниками и воцарение Чингис-хана, признание его сюзеренитета во многом ускорялись внешнеполитическим фактором — соседством чжурчжэньской империи, постоянной угрозой ее экспансии или ожиданием очередного цзиньского нашествия. В период борьбы за власть Темучин, видимо, не давал повода для открытой враждебности со стороны южных соседей. Похоже, что и в первое время после курултая 1206 г. отправлял дань в Китай[135]. Но долго это продолжаться не могло, столкновение назревало неотвратимо. Мы не ставим задачу анализировать его причины; укажем лишь, что удачное ведение войны смягчило бы многие внутримонгольские конфликты.
Но война с Цзиньской империей — не обычный степной набег, ее исход был для Чингис-хана далеко не ясен. Требовались надежная материальная база (оружие, амуниция) и крепкий тыл. Подготовка этого велась в ходе рейда царевича Джучи по землям сибирских тюрок (см. гл. 3), а чтобы тюрки предоставили все необходимое, нужно было обеспечить их добровольное подчинение (что, как мы увидим в дальнейшем, и произошло). Связи с ними налаживались во время подготовки к цзиньской кампании. Следовательно, во избежание траты силы на трех фронтах (чжурчжэни, тангуты, кыргызы) и для скорейшего снаряжения армии Чингис-хан решил присоединить тюркские владения.
Мы снова вернулись к сформулированному выше положению о перспективе завоевательных войн, которая вынуждала монгольское правительство к сотрудничеству с некоторыми сопредельными владениями. Судьба Монгольской империи зависела от того, сумеет ли ее правящая верхушка опереться на опыт, материальные и людские ресурсы соседей, использовать государственное наследие предшественников, привлечь на свою сторону инонациональные военные и административные кадры.
Пути и способы распространения традиций
Чтобы учреждения, существовавшие в предшествующие времена, обрели новую жизнь в настоящем, нужно было хорошо знать их назначение и структуру. По каким же каналам перемещались сведения о них? В отношении кочевой государственности таких путей было по крайней мере четыре: письменная история, историческая память (фольклор), традиционные правовые нормы и государственная практика.
Многовековая письменная историография имелась на соседних с Монголией территориях, прежде всего в Китае. В династийных хрониках содержится множество сведений по домонгольской истории северной степи. Значит ли это, что монголам было известно их содержание?
Прежде всего отметим, что правящие круги Китая учитывали богатый дипломатический и военный опыт прежних китайских династий, использовали его в своих отношениях с кочевниками. Для одних кочевых правителей устраивались нравоучительные экскурсы в историю хунно-ханьских отношений[136], другим, побежденным, навязывалось хуннское военно-административное устройство[137], владения третьих сопоставлялись с державой хунну[138]. Есть сведения, что о державе хунну знали и кидани[139], но так как название их города Шаньюйчэн, включавшее высший хуннский титул (шаньюй), — китайское, то, вероятно, и к монархам Ляо информация пришла от китайцев. Первое кочевое государство Центральной Азии — хуннское — в свое время оказало столь значительное влияние на внешнюю политику Поднебесной и имело столь четкую и стройную организацию, что и после своего распада и исчезновения продолжало считаться в глазах конфуцианских историков неким эталоном кочевой империи.
В 1219 г. канцелярия Чингис-хана направила китайскому монаху, даосу Чан-чуню приглашение посетить походную резиденцию кагана. В послании, в частности, говорилось о Монгольской империи: «Такого [огромного] царства еще не было со времен наших шаньюев». Спутники Чан-чуня в «Описании путешествия на запад» («Си ю цзи», 20-е гг. XIII в.) великолепие ханских повозок и шатров сравнивали с тем, что было при дворе шаньюя[140]. Южносунские послы прямо называли Монгольскую империю «государством северного шаньюя»[141]. «Шаньюй» — китайская передача доселе точно не идентифицированного титула правителя хунну. Поскольку в «Си ю цзи» говорится о «наших шаньюях», то здесь явно проступает стремление верховных властей Еке Монгол улуса представить себя наследниками прежних держав номадов и не обязательно хуннской, ведь китайцы называли шаньюями и тюркских каганов[142]. Да и сам титул «шаньюй» иногда расценивается как прототип таинственного слова «Чингис»[143].
Разумеется, для ознакомления со столь давней историей требовалось иметь хроники. Мы не знаем, как обстояло дело со сбором исторической информации в эпоху Чингис-хана, но при его преемниках эта работа приобрела целенаправленный характер. В 1236 г. по инициативе киданина чжун-шу-лина Елюй Чуцая было «учреждено Историческое общество; в пособие взяты исторические книги из городов Янь-цзин и Пхинян»; историографами назначили трех китайцев (судя по именам)[144]. Позже Мункэ и Хубилай поручали китайским же ученым, проживавшим в Монгольской империи, переводить на монгольский язык исторические сочинения[145]. В XVII в. сложилась аналогичная ситуация: маньчжуры готовились напасть на Китай и интересовались успехами предыдущих «варварских» династий на этом поприще. Истории Ляо, Цзинь и Юань были переведены на маньчжурский язык[146].
Значит, одним из источников сведений о кочевых государствах служили династийные хроники и, возможно, другие исторические произведения.
Еще одним источником стали эпиграфические памятники. Например, рассказ о падении Уйгурского каганата и о последующей истории уйгуров был нанесен на стелу, воздвигнутую в честь гаочанских князей, а позже почти без изменений списан оттуда в «Юань ши» — официальную хронику монгольской династии[147]. Об интересе к подобным текстам в рассматриваемую эпоху (первая половина XIII в.) свидетельствует то, что после смерти Елюй Чуцая в его доме нашли «несколько тысяч древних и новейших книг, картин и древних письмен на металле и камнях»[148].
Можно предположить, что китайским и киданьским советникам, их монгольским патронам стала известна история всех крупных держав номадов, содержавшаяся в указанных сочинениях. Однако источники не дают основания для такого вывода. А из имеющихся данных пока можно заключить, что до руководителей империи доходили только названия городов, титулы и имена каганов[149] (естественно, в китайской транскрипции) и, возможно, представления об общих пределах их владений[150].
Кроме иероглифических камнеписных текстов в степях Центральной Азии имеется множество стел, скал и валунов, испещренных руникой древних тюрок и уйгуров. Этот вид письма продолжал бытовать на территории Монголии и в казахских степях по крайней мере до X в.[151], а у енисейских кыргызов, может быть, и до монгольского завоевания в начале XIII в.[152] Монголы, конечно, встречали такие памятники. Джувейни пишет, что во время правления Мункэ (1251–1259) в развалинах столицы Уйгурского каганата VIII–IX вв., города Орду-Балыка, были обнаружены камни с надписью. «Эти камни были извлечены. Под ними оказалась большая каменная плита с надписями… Приказано было найти кого-нибудь для прочтения их, по никто не мог их прочесть. Из Хитая доставили людей, именуемых камами (т. е. прорицателями —
Таким образом, кроме туманных намеков на знакомство представителей хитаев и китайцев[156] с содержанием тюркских эпитафий VIII–IX вв., другой информации на этот счет мы не имеем.
То же можно сказать и о тюркоязычных письменных литературных произведениях, созданных в X–XII вв. Достоверно лишь то, что поэма Юсуфа Баласагунского «Кутадгу билиг» («Благодатное знание», XI в.) была известна и распространена в монгольскую эпоху[157], вероятно, также стараниями уйгуров. Из этого дидактического сочинения могли быть извлечены сведения о функциях и прерогативах монарха, его отношениях с подданными и т. д.
Что касается вопроса о существовании собственно монгольской письменности в доимперские времена, то о ее отсутствии, вопреки утверждениям некоторых историков МНР[158], прямо сообщали как сунский дипломат Сюй Тин[159], так и Хубилай-каан в эдикте 1269 г.[160]
Скорее всего в передаче информации о государственности исчезнувших народов письменная историография у монголов начала XIII в. играла незначительную роль. В таком случае на первый план выступала изустная передача исторических сведений, осуществлявшаяся в эпических формах, фольклоре.
История монгольских родов и племен, отраженная в единственном монгольском письменном источнике начала XIII в. — «Тайной истории монголов», не содержит каких-либо данных, касающихся государственного строительства до середины XII в. Тщательно сохраняемая каждым кочевником память о ветвях его генеалогического древа[161] обычно мифологизировалась и сводилась к перечислению непосредственных предков (иногда нескольких поколений), и к крайне фрагментарным деталям их биографий. Поэтому древние предания, собранные в «Тайной истории монголов», не могут считаться сколько-нибудь представительным сводом исторической памяти населения восточной периферии Великой Степи. Изложение родословной борджигинов весьма локально прежде всего в этногенеалогическом смысле. Авторы или составители памятника сконцентрировали свое внимание в его исторической части только на происхождении «золотого рода»[162]. Но поскольку он исстари обитал в среде других монгольских и отчасти тюркских родов и племен, то Чингису и его окружению, несомненно, были известны эпизированные подробности кочевой истории, не вошедшие в данный источник.
Из «Юань ши» узнаем, что Чингис в обращении к кереитскому Ван-хану назвал местность Сань хэ (кит. «три реки») территорией, где «наши предки положили основание государству», и посему советовал вождям кереитов не покидать Сань хэ[163]. К.А. Виттфогель и Фэн Цзя-шэн считают, что здесь имеется в виду район между хребтами Хэнтэем и Хинганом. Но там были расположены кочевья большого племени тайджиутов, к которому принадлежали и борджигины. В таком случае Сань хэ — это местность, называемая монголами «Трехречье»: бассейн Онона, Керулена и Толы, — действительно собственно монгольские земли. Однако кереиты — не тайджиуты, и, советуя Ван-хану не оставлять Сань хэ, Темучин подразумевал не свою родину (неизвестно, как многолюдное племя кереитов, хотя и союзное, но чужое, да еще во главе с верховным вождем, могло там оказаться), но именно владения кереитов. Поэтому Сань хэ следует локализовать западнее, в кочевьях кереитов, между двумя другими горными цепями — Хангаем и Хэнтэем. Там текут реки Орхон, Селенга и Тола, на берегах, которых в свое время «положили основание государству» хунну, жужане, тюрки-туцзюе и уйгуры. «Нашими предками» Чингис-хан называет скорее всего один из этих народов, так как, во-первых, у других народов — создателей империй в раннем Средневековье (сяньби, кыргызов, киданей) государственность сформировалась за пределами монгольской степи. Во-вторых, говоря о «наших», т. е. общих с кереитами, предках, Чингис-хан имел в виду не генеалогические построения, известные нам из «Тайной истории монголов» (там для кереитов нет места). Стало быть, говорилось не об этнических предках, а скорее о политических предшественниках. Резонно предположить, что это тюркские и Уйгурский каганаты VI–IX вв.
Данные предположения подтверждаются и свидетельствами некоторых армянских летописцев, подчеркивающих, что их информация идет от самих монголов: «Предки татар вышли из страны Туркестан и отправились на восток»[164]. И здесь прародиной названа страна тюрок, так что, вероятно, именно Орхонских тюрок имел в виду монгольский владыка. Предположим, что какие-то сведения о каганатах VI–IX вв. оставались в народной памяти и в XIII в., но не попали в «Тайную историю монголов». В этом случае можно попытаться поискать подобную информацию в произведениях иностранных путешественников, описывавших монгольскую историю не по официальным версиям, к которым они не имели доступа, а со слов случайных собеседников.
Один из таких путешественников, венецианский коммерсант Марко Поло, дает любопытное описание разрыва Чингис-хана с его покровителем Ван-ханом. Чингис-хан (тогда еще звавшийся Темучином) якобы вознамерился стать зятем главы кереитов и послал к нему гонцов. Тог рассвирепел: «Каково бесстыдство Чингис-хана… Дочь мою сватает. Иль не знает, что он мой челядинец и раб! Идите к нему назад и скажите: сожгу дочь, да не выдам за него… следовало его как предателя и изменника своему государю смертью казнить!»[165] Данного эпизода нет в хрониках. Правда, кое в чем ситуацию напоминает предложение о браке Джучи с одной из дочерей Ван-хана. Оно встретило отказ, но совсем на другом основании: наследник кереитского правителя уговорил отца не соглашаться на брак, убедив Ван-хана в том, что в будущем Чингис усилится и станет опасен для улуса кереитов. Но этот отказ не вызвал конфликта, дело обернулось лишь «охлаждением», «размолвкой»[166]. О неравноправии брака в источниках не говорится, ведь тот же интриговавший сын Ван-хана сватал тогда дочь Чингис-хана[167]. Через год Ван-хан дал согласие на отвергнутый ранее брак (правда, «умыслив погубить» вассала)[168]. Кроме того, Темучин не был «челядинцем и рабом»: его отец и кереитский хан были побратимами, а сам Чингис — одним из ближайших сподвижников Ван-хана. Таким образом, эта история едва ли могла послужить фактологической основой для рассказа Марко Поло.
В китайских источниках зафиксировано несколько аналогичных событий. Вождь племенного союза дунху пожелал получить в жены одну из ханш хуннского шаньюя Модэ. Несмотря на возражения придворных, Модэ отослал вождю «свою любимую янчжи»[169]. В «Чжоу шу» рассказывается о том, что основатель первого Тюркского каганата Бумын в 552 г. просил в жены дочь своего жужаньского сюзерена Ана-хуаня, на что последовал гневный ответ: «Ты ведь наш простой кузнец (у Марко Поло — челядинец и раб. —
Воспоминания о своем каганате на Орхоне сохранили к XIII в. и уйгуры. Историки не раз анализировали их легенды, но в основном касались исторической основы сказаний, идентификации упоминаемых в них лиц[171]. Нас интересуют лишь те фрагменты, где говорится о государственном строе. В одном из преданий, записанных Рашид ад-Дином, повествуется о возникновении царства. После изначального безвластия и междоусобиц уйгурские племена избрали двух правителей с титулами эльтебер и кюль-эркин. Т. е. показано своеобразное соправительство монархов, приблизительно равных по положению («обоих они сделали государями [всего] народа и племен. Их род царствовал в продолжение ста лет»)[172]. Одним из районов первоначальной консолидации уйгуров названа гора Каракорум, и это не просто совпадение с названием столицы Монгольской империи: подчеркивается, что «город, который построил Угедэй-каан… называется по имени той горы»[173]. Большое место в легендах отводится некоему Буку-хану, раздвинувшему пределы уйгурского государства; после его смерти власть перешла к одному из его сыновей[174].
Из этих дошедших до XIII в. преданий можно было извлечь данные о существовании огромной империи Буку-хана, объединявшей не только уйгуров; об организации дуальной монархии (см. гл. 4); о династийном порядке престолонаследия; о том, что центр империи располагался в Каракоруме.
Во многих мусульманских источниках излагается пространная эпическая биография праотца тюркских народов Огуз-кагана. Легенды о нем многократно разбирались исследователями, поэтому назовем лишь компоненты общественной и политической структуры, зафиксированные в средневековых сочинениях: а) разделение владений на две части-крыла[175]; б) иерархия крыльев — главенство правого крыла[176]; в) царствование двух в принципе равноправных ханов-братьев в каждой части государства[177]; г) закрепление престола навечно за предводителем правого крыла[178]; д) порядок престолонаследия[179]; е) Огуз-каган считался древним повелителем всех тюркских народов, и В.В. Радлов справедливо отметил: «То обстоятельство, что Рашид ад-Дин встретил сказание об Огуз-хане… и на западе у туркменов, и на востоке у уйгуров, указывает на то, что… у всех тюрков в XIII в. сохранилось еще воспоминание о большом тюркском государстве, которому было подчинено большинство тюркских племен»[180].
Знания о принципах отношений между правителями, между ханами и их подданными можно получить и из региональных фольклорных источников, например алтайских. Здесь говорится о соправительство, прерогативах и функциях хана, критериях и порядке определения «вассальных» кочевых владений[181].
Следовательно, из эпических произведений, распространявшихся главным образом в устной передаче, устроители кочевых империй могли узнать об основных чертах государственного строя предыдущих царств (вернее, абстрактного, эпизированного образа этих царств)[182]. Однако сказания о героях-первопредках содержали не только их поэтические жизнеописания, но и политический императив, который служил основой регулирования социально-политических отношений в кочевом обществе. Речь идет о явлениях, объединяемых термином «тору».
Буквальное значение тӧрӱ[183] — «закон», «обычай», «правило». Так его трактуют средневековые и современные словари[184], и авторы исследований и публикаций[185]. Однако данное понятие употребляется в источниках в более широком смысле. Есть по крайней мере три толкования его семантики: 1) нормы обычного права, совокупность неписаных регламентаций в различных областях социальной и бытовой жизни кочевников[186]; 2) обозначение ханской власти, управления государством[187]; 3) «объединенная законом народная масса»[188].
Слово «тору» многократно встречается в рунических надписях на памятниках Кюль-Тегина и Бильге-кагана. Замена этого термина словами «обычное право», «обычай» чаще всего обессмысливает текст. Предлагаемые же С.Е. Маловым, П.М. Мелиоранским и В.В. Радловым переводы тӧрӱ как «законная власть», «правительственная власть» и аналогичная трактовка его семантики Дж. Клосоном представляются наиболее адекватными. Но информация о том, что конкретно понималось под этой властью, чрезвычайно скудна и может быть почерпнута из эпитафии Кюль-Тегину. Там описываются восстание Кутлуга (Эльтерес-кагана) против Тан в 680 г. и восстановление Восточно-тюркского каганата. Эльтерес «народ… упразднивший [свои] тюркские установления (
В обоих фрагментах тӧрӱ предстает как осуществление каганом своих функций, как сфера компетенции монарха. Это подтверждает и поэма «Кутадгу билиг», где «правила управления государством»[193] включают только обязанности правителя (щедрое вознаграждение войска, священная война с неверными, создание надежных и прочных законов, обеспечение безопасности торговли)[194]. Конечно, ценностные ориентации, представления о благе эля у тюркских кочевых государей VIII в. и у жителя Караханидской империи XI в. были различны; Юсуф Баласагунский излагал концепцию управления, идеальную с точки зрения зажиточного горожанина. Но важно отметить, что осуществление норм тӧрӱ и через триста лет после падения древнетюркских каганатов продолжало трактоваться как царская прерогатива.
Вопрос об авторстве этого института не может ставиться, если подразумевать под тӧру обычно-правовые нормы в целом. Но в источниках можно встретить легендарные сведения о хане, впервые использовавшем эти законы для организации подвластных владений. Выше говорилось о порядках, завещанных Огуз-каганом сыновьям. Хроника Языджиоглу Али (XV в.) называет эти порядки «тюре»: «Он (Огуз-каган. —
Среднеазиатский источник XVI в. «Шейбани-наме» называет основателем тӧрӱ (тура; в переводе И.Н. Березина — «образ обычая и царствования») Тюрка, жившего в течение 240 лет «в Дештской стране и в северных странах»; его современником был легендарный шах Каюмарс[197]. Охват территории, продолжительность правления и синхронность домусульманскому Ирану, указанные в данном памятнике, позволяют представить Тюрка в качестве собирательного образа древнетюркских владетелей, чьи каганаты просуществовали около 200 лет в евразийских степях. Поскольку понятие «тору» было орхонским тюркам хорошо известно, а данных о более раннем его употреблении в рассматриваемом контексте нет, то, видимо, следует отнести формирование принципов управления кочевой империей в соответствии с тӧрӱ к VI–VIII вв.[198]
Кроме сформулированных выше норм, устанавливаемых тӧрӱ, историки замечали и другие сферы его применения: порядок наследования имущества, статуса и титула, церемониал интронизации, организация удельной системы[199].
Тӧрӱ было известно и средневековым монголам. В «Тайной истории монголов» под этим термином имеется в виду свод правил внутриулусных и межулусных отношений (торе), что позволило С.А. Козину назвать его «Монгольской Правдой», употребив термин («правда»), обозначающий европейское Раннесредневековое законодательство. Монгольское торе регулировало взаимоотношения глав улусов, ханов и подданных, иерархические степени старшинства и ритуал введения в почетные должности[200]. Термином «торе» обозначали также государственную власть и систему связанных с ней учреждений[201].
При анализе монгольской государственности и средневекового права неизбежно приходится столкнуться с ясой — законодательством Чингис-хана. Однако, судя по изложению ее предписаний в мусульманских, китайских и армянских источниках, она в основном налагала бытовые ограничения и предусматривала наказания за преступления[202]. Управлению посвящено лишь несколько пунктов, которые предусматривают: повиновение посланцам каана любого провинившегося, какой бы пост он ни занимал; обязанность удельных правителей для решения спорных вопросов обращаться только к верховному хану; устройство ямской службы; разделение армии по десятичному принципу; налогообложение и тарханные иммунитеты; наследование домена младшим сыном[203]. Значит, все остальные аспекты административного «законодательства» оставались вне ясы и могут быть отнесены к сфере тӧрӱ, к которой они принадлежали еще за сотни лет до складывания Монгольской империи[204]. Повторим эти аспекты: а) система крыльев; б) порядок выдвижения и провозглашения кандидатов на высшие управленческие и командные должности (включая хана); в) соправительство; г) завоевание и покорение окрестных народов («четырех углов»); д) распределение доходов и трофеев[205]. Система тӧрӱ, вероятно, не ограничивалась этими установками, но в той части, что касалась вопросов функционирования государственной власти, она сводилась к этим основополагающим моментам.
Для ознакомления с ней уже не обязательно было штудировать старые тексты, забытые письмена. Освященная, созданная и подкрепленная многовековым опытом кочевых правительств, даже будучи облаченной в форму фольклорных повествований, эта система воспринималась не только как пример для подражания древним ханам-богатырям, но и как непреложный закон, завещанный предками. Поэтому уже к XI в. устойчивость и долговечность тӧрӱ вошла у тюрок в пословицу: «Исчезает государство, но сохраняется тӧрӱ» «Еl qalïr törÿ qalmas»[206].
Государственная практика представляет собой еще один способ сохранения политических, административных институтов прошлых эпох. Государства, возникавшие в степях на протяжении полутора тысячелетий новой эры, развивали и закрепляли унаследованные от предшественников элементы внутреннего устройства. Процесс наследования мог идти в двух направлениях. Первое — это приспособление наследуемых элементов к оригинальной административной системе. Подобное происходило тогда, когда политический приоритет приобретался этносом, не родственным и в прошлом независимым от этноса, господствовавшего в распавшемся накануне государстве, так случилось в государственности хунну, жужаней, киданей, монголов, отчасти енисейских кыргызов. Второе направление — это простое восстановление структуры распавшегося государства с постепенным ее развитием уже в недрах нового образования, что производилось этносом, непосредственно разгромившим государство и занявшим господствующее положение на его бывшей территории. Так случилось в государственности тюрок-туцзюэ, уйгуров, отчасти сяньбийцев Танынихая. Т. е. одна держава сменяла другую, зачастую разгромив ее и разрушив ее государственный организм. Кроме того, для истории кочевых империй характерна этнолингвистическая неоднородность: сначала в степях к востоку от Алтая безраздельно царили тюркоязычные (по нашему мнению) хунну, затем монголоязычные сяньби и жужане, которые, в свою очередь, уступили место тюркоязычным туцзюэ, теле и кыргызам. В X в. с востока хлынули потомки сяньби — кидани и монголы. Все это затрудняло и замедляло общее развитие политического строя номадов. В случае простого восстановления параметров государственности побежденного народа это развитие было нулевым.
В начале XIII в. в восточной части степного пояса существовало несколько объединений кочевых и полукочевых народов — кара-китаев (туркестанских киданей), карлуков, уйгуров, енисейских кыргызов, монголов, найманов, кереитов и меркитов. Три последних улуса были полностью разгромлены Темучином в ходе межплеменной борьбы, киданьское Си Ляо рухнуло под ударами хорезмшаха и беженцев-найманов. Мирные отношения Чингис-хан установил с карлуками, кыргызами и уйгурами. Здесь имело место не наследование их опыта управления монгольским правительством, не государственная традиция, а заимствование (не важно, органическое или механическое). Непосредственное влияние на Монгольскую империю со стороны включенных в нее народов (особенно уйгуров, киданей, чжурчжэней и китайцев) требует особого исследования. Нас они интересуют лишь как носители информации о прежних державах.
И все же практика государственной жизни была полноценным каналом распространения традиций. Какими бы новаторскими или ортодоксальными ни являлись принципы управления, они в конце концов находили отражение в других средствах трансляции государственной традиции — письменной историографии, произведениях фольклора и в указаниях тӧрӱ.
Таким образом, в начале XIII в. правительство Монгольского государства столкнулось с чрезвычайно неблагоприятными факторами:
1) управленческая структура, унаследованная от ханской орды военно-демократической эпохи, не обеспечивала функционирования государственного аппарата на всей территории будущей огромной империи;
2) пережитки имманентного кочевого сепаратизма угрожали судьбе молодой державы. Эта угроза проявилась в заговорах и бунтах нойонов, возглавлявших аратов-соплеменников. Бунтарские настроения охватывали не только подчиненные племена, но и собственно монголов; 3) над Монголией нависала опасность чжурчжэньской экспансии. Монгольскому правительству требовалась отработанная для кочевого государства система управления. Такая система уже была создана хуннами, древними тюрками и уйгурами, киданями, а к XIII в. она существовала в форме государственных традиций.
Их развивали и по мере надобности модифицировали правители раннесредневековых государств.
Значение устного народного творчества, сохранявшего историческую информацию при отсутствии письменности, было неоценимым; даже цивилизованные уйгуры — обладатели собственного алфавита — помнили предания степной истории. Сюжеты эпосов стихийно изменялись, и, следовательно, традиция в своей фольклорной ипостаси тоже модифицировалась.
Сохранению и передаче принципов организации кочевой администрации способствовал свод неписаных законов тӧрӱ, который применялся как в «чистом» виде (узаконения и нормы поведения), так и бытовал в составе эпических сказаний. Соответственно с развитием эпоса и исторической основы его сюжетов — общественно-политической жизни — подвергалось изменениям и тӧрӱ.
О древних державах, существовавших до XIII в., рассказывали китайские летописи, орхонские письмена и, возможно, уйгурские сочинения. В письменных источниках царства хунну; туцзюэ и т. д. представали в неизменном, как бы законсервированном виде, так как сведения о них были вырваны из практической (государственная жизнь) и мыслительной (фольклор, нормы тӧрӱ) сфер деятельности[207].
Чингис-хану и его окружению понадобились дополнительные воинские силы для противостояния чжурчжэням, ведения войн, удержания в повиновении монгольских нойонов. Более других подходили для выполнения этих задач тюркские народы Южной Сибири и Восточного Туркестана. Их подчинение было реально осуществимо под видом возрождения каганата, подобного тому, в котором жили их предки. Выше приводились доводы в пользу того, что монголам были известны сведения о своих предшественниках — создателях империй. Не стоит по примеру Л. Квантена преувеличивать информированность первых самодержцев Еке Монгол улуса — вплоть до приписывания им комплекса мероприятий для сохранения своей власти во избежание трагической судьбы хуннской и древнетюркской монархий[208]. Но в то же время осознание своей преемственности от них было присуще предержащим властям новой общекочевой империи. Недаром после воцарения Чингис-хана в китайских документах имя монгольского народа стало передаваться иероглифами «получить древнее» или «возвратить старое»[209]. Скорее всего, здесь не было намека на восстановление киданьской Ляо, как считал В.П. Васильев (в гл. 1 настоящей работы уже говорилось о бессмысленности для Чингиса долговременного увлечения лозунгом реставрации царства Елюев). Но подбор иероглифов показателен: это свидетельство осведомленности китайских писателей — современников воцарения Чингис-хана об ориентации кагана и его соратников на историческое прошлое, на традиции.
Таким образом, государственная традиция в Монгольской империи выполняла две функции — консолидации военных сил для завоеваний и создания механизма управления. В этих двух аспектах мы и будем дальше рассматривать Еке Монгол улус.
Глава 3
Традиции в формировании идеологических основ монгольской державы
Выше мы выяснили, что для осуществления завоевательных планов феодализирующейся монгольской знати, пресечения ее сепаратизма, удержания в узде зависимого населения правителям нового государства требовались социальные и административные институты, которые могли быть переняты от предшествовавших кочевых империй. Однако монголы, только начав свою государственную жизнь, не владели достаточными навыками в применении этого опыта. Необходимо было найти тех, кто мог бы помочь построить полноценное государство. Поэтому окружение Чингис-хана искало советников, в том числе среди представителей тюркских народов, расселявшихся по территории Южной Сибири, Средней Азии, Казахстана и Восточной Европы[210]. Кроме того, монгольское правительство привлекало людские и материальные ресурсы названных регионов как основу успешного ведения войн, прежде всего с Китаем.
Традиция «объединения» кочевников
Объединение большей части народов евразийских степей в политический союз (позднее в государство) происходило неоднократно. Сложившаяся задолго до основания Монгольской империи культурная общность номадов служила материальной основой легкой и быстрой консолидации. Вероятно, можно говорить даже о непрерывном существовании тенденции к объединению, зародившейся еще в скифскую эпоху. Именно материальный критерий называл хуннский шаньюй. говоря в 176 г. до н. э. ханьскому императору: «Итак, все народы, натягивающие лук, оказались объединенными [нами] (хуннами. —
В начале XIII в. тенденция к объединению кочевых племен продолжала существовать. Найманский Даян-хан, узнав о возвышении Темучина, заявил: «Я слышал, что некто на востоке намеревается объявить себя императором… На небе нет двух солнц, может ли народ иметь двух государей?!»[214]. Т. е. он считал себя государем всех кочевников безотносительно к их этнолингвистическим характеристикам. И монголы, и тюркоязычные найманы, и, вероятно, остальные кочевые обитатели Центральной Азии считались одним «народом», у которого должен быть один хан. Значит, в предымперские времена здесь бытовала концепция объединения, подобная хуннской, возникшая в условиях культурной общности номадов и продиктованная необходимостью совместной защиты родовых стойбищ.
Действительно, Чингис-хан стремился «направить на путь истинный всеязычное государство» (
Можно заключить, что будущая империя предполагалась как совокупность разноэтничных общностей. Чтобы создать такую империю, необходима была широкая объединительная кампания под флагом тюрко-монгольского «единства». В качестве первого шага к этому было предпринято следующее.
Приняв монарший сан, Чингис-хан нарек свой народ «кӧке монгол» («синие монголы»)[218]. В эпитете «синие» исследователи видят то представление о господствующем положении по отношению к другим народам[219], то указание на упорство и твердость[220], то знак небесного покровительства[221]. Однако семантика термина «кӧке» (совр. «xøx») шире простого цветообозначения. А.Н. Кононов и О. Прицак доказали, что в алтайских языках понятие «синий» синонимично понятию «восточный»[222]. До XIII в. такой термин использовался в тюркских каганатах VI–VIII вв. для обозначения восточных тюрок. Но последние были восточными (или, что то же самое, «синими», «кӧк») по отношению к населению Западного каганата. Чингис-хан же объединил все монгольские племена, все они стали «кӧке». Если трактовать это понятие как «восточные», то можно предположить наличие и западных под данных. В степях к западу от монгольских кочевий проживали тюркоязычные народы, и получается, что именно их земля расценивалась в качестве второй части будущей державы.
Возникает вопрос: какие же народы могли восприниматься как носители старой степной государственности? Очевидно, те, которые в свое время на развалинах тюркских каганатов или одновременно с древними тюрками образовали свои государства. Это кыргызы, уйгуры, карлуки и кимаки. Не только исторический опыт этих народов, но и их военная сила представляла ценность для монгольского правительства. Поэтому следует учесть резонное замечание О. Латтимора: конные полчища тюрок, прекрасно знакомые с методами ведения сражений в стели, зачастую представляли собой более серьезного противника для монголов, чем ополчения оседлых государств[223]. Именно сибирские и восточнотуркестанские народы должны были стать первыми подданными Чингис-хана вне Монголии, на присоединенных территориях, обеспечить снабжение и пополнение армии и казны, предоставить опытные кадры для управления империей.
В поход по этим территориям каган решил отправить правое крыло всемонгольской армии под командованием старшего сына, Джучи. В 1207 г. войско со среднего течения Онона отправилось на северо-запад, в сторону Байкала, прошло без потерь страну Баргуджин-Токум, населенную предками бурят, и подошло к верховьям Енисея, где начинались владения кыргызов.
Чтобы обеспечить приток железа и пшеницы в Монголию, требовалась определенная тактика в отношениях со здешними жителями, которым приходилось вооружать и кормить армии завоевателей во время похода Чингис-хана на Цзинь и последующих войн. Отсюда стремление сохранить по возможности мирные контакты с кыргызами. Чтобы закрепить за собой ресурсы Тувы и Хакасии, монголы могли присоединить этот регион непосредственно к своему государству. Что, как мы сейчас увидим, и произошло.
По древней традиции младший сын хана от главной жены после смерти отца не участвовал в разделе завоеванных земель, а наследовал лишь отцовские родовые кочевья, домен (Коренной юрт). Поэтому естественно, что Чингис-хан распределил то, что успел завоевать, между тремя старшими сыновьями, а Монголию оставил младшему — Толую. В его удел вошла и Южная Сибирь, значит, эта территория завоеванной не считалась. Как и места обитания кереитов, татар, джалаиров, она относилась к домену. К.И. Петров объясняет это тем, что кыргызы были завоеваны до раздачи улусов[231]. Но его аргумент в данном случае несостоятелен: в Прииртышье Джучи приходил в том же 1207 г., когда произошло присоединение Тувы и Хакасии, но Прииртышье так и осталось в его улусе, тогда как Южная Сибирь из улуса старшего сына Чингис-хана перешла к Толуидам. Вдова Толуя передала Туву снова младшему сыну, Ариг-буге[232].
В юаньский период этот регион продолжал соединяться с Коренным юртом. Провинция Линбэй объединяла «Каракорум (первая столица империи. —
Так, в хронике «Юань ши» среди перечня мер материальной помощи обедневшим монгольским племенам встречаются любопытные сведения. «1 сентября 1321 г…Ввиду бедности воинов послан чжи-чуми-юань-ши[233] Тэмуэр Бухуа навести порядок… Пожалованы сиротам и вдовам северных племен зерно и бумажные деньги… Бедным семьям из племен у-эр-су (урасут. —
Поделиться книгой: