Помоги проекту - поделись книгой:
Марджани связывает начало правления Кучук-Мухаммеда с другим персонажем: «Как известно, Кечекмухаммад сел на престол при поддержке хана Белой орды Ядкара»[948]. Хан Ядгар действительно управлял частью Восточного Дешта. Но его номинальное царствование под патронажем мангытского беклербека Мусы пришлось приблизительно на 1457–1469 гг.[949], т. е. на самый конец жизни Кучук-Мухаммеда. Может быть, Ядгар способствовал возвышению царевича еще до своей интронизации? Во всяком случае деятельность и того и другого протекала в пределах Мангытского юрта или в непосредственной близости от него.
Восточные хронисты отмечают молодость Кучук-Мухаммеда во время его воцарения. Когда он подошел к Дону в 1438 г., венецианский консул Таны направил к татарскому принцу И. Барбаро с дарами и изъявлением покорности. Посланец предстал перед Кучук Мухаммедом, восседавшим, опираясь на плечо своего беклербека. Барбаро записал: «Царевичу было года 22, Новрузу — лет 25»[950].
Получается, что борьбу за власть Кучук-Мухаммед начал, едва выйдя из отроческого возраста. Полагаю, что толчком к активным действиям был переход на его сторону Науруза — беклербека Улуг-Мухаммеда. В соответствии со своим статусом Науруз командовал ордынской армией, значительную часть которой увлек за собой. Барбаро определенно пишет, что он ушел к «царевичу Кезимахмету» «с тем войском, которое захотело за ним следовать»[951].
Причины разрыва беклербека с Улуг-Мухаммедом не названы в источниках. Зато есть летописное указание о недовольстве этим ханом могущественного вельможи — ширинского бека Тегины. Выше упоминалась тяжба о великокняжеском ярлыке в 1432 г. между Василием Васильевичем и его дядей Юрием Дмитриевичем в ставке Улуг-Мухаммеда. Уверенный в своем всеохватном влиянии, Тегина твердо обещал Юрию разрешение спора в его пользу, но хан принял сторону московского князя. Оскорбленный «Ширинъ-Тегиня ста о томъ же противу царя и хоть отступити отъ него, понеже бо въ то время пришедъ бяше на Махметя Кичи-Ахметь царь»[952].
Однако этот конфликт не объясняет разрыв Науруза с ханом, хотя и демонстрирует наличие глубоких противоречий в Орде. М.Г. Сафаргалиев увидел причину разрыва в перекрытии доступа ордынцам к зимним пастбищам Крыма после появления там Саид-Ахмеда и Хаджи-Гирея[953].
14-летний «царь», надо полагать, двинулся на Сарай по наущению перебежчиков во главе с Наурузом. До того он обретался где-то на востоке или в Хаджи-Тархане — юрте своего деда Тимур-Кутлуга. Первые столкновения не принесли победы ни одной из сторон. В конце концов «Большой» и «Малый» Мухаммеды пришли к соглашению о разделе подвластных территорий. Первый оставлял за собой Поволжье, второму доставался Крым[954]. Очевидно, можно видеть здесь — и так увидел эту ситуацию О. Гайворонский — разграничение ханства по крыльям: один получил правое западное крыло от Дона до Дуная, второй — левое восточное от Дона до Каспия[955].
Окончательно противостояние разрешилось в 1438 г. Может быть, смена власти произошла бескровно. У Улуг-Мухаммеда не выдержали нервы от нарастающей опасности со стороны младшего родича, который все усиливался. Барбаро об исходе борьбы за трон написал: «Улумахамет… после того, как в пределы его владений пришел Кезимахумет, — видя, что не сможет ему сопротивляться, покинул орду и бежал вместе со своими сыновьями и другими своими людьми»[956]. Дальнейшая история скитаний Улуг-Мухаммеда подробно описана в историографии, и мы не будем на ней останавливаться. Укажем лишь, что в конце концов ему удалось закрепиться в Казани, и Среднее Поволжье, таким образом, уже не входило в состав Большой Орды.
О ее внутренней жизни при Кучук-Мухаммеде нет никаких сведений, за исключением летописного сообщения под 1440 г.: «Тоя же осени царь Махметъ Болина Орды убилъ болшаго своего князя Ордыньскаго Мансупа и много татар тогда избіено бысть в Орде»[957]. Речь ведется явно о каком-то мятеже, возглавлявшемся беклербеком. Мансуп — это, конечно, Мансур бен Эдиге. Но поскольку он был убит ханом Бараком за тринадцать-четырнадцать лет до этого, то можно полагать, что до летописца дошли вести о казни брата Мансура, «большего князя» Науруза, вступившего в конфликт с Кучук-Мухаммедом. Мы помним, как еще недавно этот бек с многочисленной вооруженной силой явился к молодому династу и сопровождал его в борьбе за власть. Возможно, со временем всевластие Науруза стало тяготить хана, и он решил избавиться от мангытского вельможи, а заодно и от «множества татар» — его сторонников.
В 1430–1440-х гг. в Дешт-и Кипчаке наступила некоторая стабильность. На востоке бывшего Улуса Джучи, за Яиком, ханствовал могущественный Абу-л-Хайр, лояльность которому в целом соблюдали мангыты. Нижнее Поволжье и степное Предкавказье находились под властью Кучук-Мухаммеда. За Доном кочевала Орда Саид-Ахмеда. Крупных конфликтов между ними незаметно, если не считать притязаний обоих ханов на Крым и степи по Северскому Донцу. Как отмечает Б.Н. Флоря, в тот период «процесс распада Золотой Орды заметно замедлился»[958]. Наверное, долгое молчание о Кучук-Мухаммеде в русских летописях после 1440 г. объясняется этой относительно спокойной обстановкой, а не ослаблением Большой Орды из-за распрей[959] или удаленностью ханских кочевий от Руси[960]. В 1434 г. Василий I в договоре с Дмитрием Шемякой напоминал, как «есми посылал киличѣев своих ко ц(а)ремъ к Кичим-Агнетю и к Сиди-Ахметю»[961]. Т. е. московитяне признавали зыбкое равновесие сил в степях и законность двух соседних ханов[962]. Впрочем, это не означает, что выход выплачивался в обе Орды. Похоже, что когда Кучук-Мухаммед утвердился у власти на «царевом месте» в Сарае, дань пошла к его двору. Тем более что он обладал полномочиями выдавать ярлыки (чего, кажется, неизвестно о Саид-Ахмеде). Этим также объясняется долгое молчание летописцев о Большой Орде — ее мирным бесконфликтным сосуществованием с Московской Русью. Подмеченное А.А. Горским временнуе совпадение между провозглашением Ивана Васильевича великим князем и соправителем Василия II в 1448 г. и серией набегов «Седи-Ахматовых татаровей», начавшихся с 1449 г., могло означать окончательный выбор Москвой Кучук-Мухаммеда как верховного сюзерена и, соответственно, непризнание таковым Саид-Ахмеда[963].
Кучук-Мухаммед умер в 1459 г., оставив сыновьям, Махмуду и Ахмеду, свое ханство если не процветающим, то довольно устойчивым и способным соперничать с соседними юртами за первенство во владениях бывшей Золотой Орды.
Глава 8
Ахмед и его соправители
В сочинении Махмуда бен Вали рассказывается, что после смерти Кучук-Мухаммеда остались его сыновья: унаследовавший трон одиннадцатилетний Махмуд, восьмилетний Ахмед и пятилетний Мангышлак. На них двинулся с войсками хан Абу-л-Хайр, братья испугались и укрылись в некоей крепости. Там они смирно жили до тех пор, пока Абу-л-Хайра не постигла неудача в войне с калмаками. Махмуд выбрался из своего укрытия и «натянул поводья выступления в сторону наследственных владений». Затем Абу-л-Хайр умер, и Махмуд стал полновластным ханом[964].
Это повествование в общем соответствует хронологии событий, известных из других источников. Поражение узбекской рати от ойратов («калмаков») произошло в 1457 г.[965], смерть Абу-л-Хайра наступила в 1468/1469 г. Возможно, здесь отразились некоторые подробности истории Большой Орды рубежа 1450–60-х гг. и ее отношений с Узбекским ханством (тем более что о них ничего не известно для более раннего периода).
От ханов Махмуда и Ахмеда сохранились недатированные монеты. От имени Махмуда они чеканились в Орду-Базаре, Бек-Базаре, Хаджи-Тархане, а также предположительно в Крым ал-Мансуре, Укеке и Булгаре; от имени Ахмеда — в Хаджи-Тархане и Тимур Бек-Базаре.
В русских источниках Махмуд известен по единственному поводу. В 1460 г. он попытался приступить к Рязани, но натолкнулся на сопротивление и отступил, понеся большие потери. Некоторые летописи передают имя хана как Ахмут (т. е. можно принять и за Ахмада-Ахмеда), но в Типографской летописи он — «царь Махмуть»[966]. В свите Махмуда во время этого похода поименованы беклербек Тимур, его брат Дин-Суфи (Тенсуфуй) и некий Казатулан-мирза, активно участвовавший в выработке военной политики[967]. Позже Тимур станет ближайшим соратником хана Ахмеда, а Дин-Суфи впоследствии унаследует его высокий ранг.
Отношения между Ахмедом и Махмудом историки характеризуют как борьбу за власть[968]. Фатальным рубежом, после которого Махмуд уже не смог отстаивать свое первенство, было, очевидно, его поражение от Хаджи-Гирея. В 1465 г. ордынский хан вознамерился напасть на русские земли и двинулся к Дону. Там на него неожиданно обрушились крымцы и «би его и Орду взя». Планы похода пришлось оставить, силы Большой Орды обратились на отражение нападения: «начаша воеватися промежъ себе»[969]. Хаджи-Гирея удалось отогнать, но после этого Махмуд прекратил активную политическую жизнь.
Его цитировавшееся выше письмо султану 1466 г. и упоминание Афанасием Никитиным летом 1468 г. некоего «царя», сидевшего в Астрахани, позволило И.В. Зайцеву заключить, что Махмуд обосновался в этом городе[970]. Вообще-то от ордынского правителя трудно было бы ожидать постоянного пребывания в городском поселении. Привычный и престижный образ жизни требовал перемещения к кочевой ставкой по степи. И именно на степную ставку указывает место написания послания Махмуда султану — берега Большого и Малого Узе-ней, о чем говорилось в разделе о территории Большой Орды. Такая же ставка имелась у Ахмеда. В нее он вернулся после неудачного похода на Русь в 1472 г.: «…пришедъ до катунъ (т. е. жен, гарема. —
Даже отстраненный от реального управления государством, Махмуд, похоже, пользовался авторитетом, подобающим его статусу. В наказе московском послу в Крым в марте 1475 г. было велено сказать хану Менгли-Гирею о том, что издавна московские государи отправляли послов к ордынским царям, потому «осподарь мой князь велики
В том же или следующем году Махмуд скончался, т. к. А. Контарини в 1476 г. описывает Хаджи-Тархан под управлением уже его сына и преемника Касима, обладавшего ханским рангом: «Главный хан (Ахмед. —
Впрочем, Касиму пришлось в конце концов признать верховенство дяди. В 1480 г. он находился в составе ордынской армии, подошедшей к Угре: «…а съ царемъ вся Орда и
Махмуд бен Вали рассказывает, что после смерти Абу-л-Хайра Махмуд «взошел на трон счастья» и отправил Ахмеда в Хорезм, дабы отнять тамошние крепости у узбекских наместников, что тот и сделал. Впоследствии престарелый Махмуд в преддверии кончины, разделил царство между братьями. Ахмеду достался якобы Хорезм и «некоторые из областей Дешт-и Кипчака», неидентифицируемому Мангышлаку — Орду-Базар, Хаджи-Тархан и Поволжье[975]. Отыскать следы истинных событий в этом повествовании непросто. Кроме как у данного хрониста, нет никаких сведений о правлении Ахмеда в Хорезме. Равно как и отношения его с Махмудом выглядят в приведенных выше источниках совершенно иначе.
В анонимной «Таварих-и гузида Нусрат-наме» сообщается, будто Абу-л-Хайр дважды отнимал престол у потомков Тимур-Кутлуга Махмуда и Ахмеда и подчинил себе страны буляр и булгар (т. е. Среднее Поволжье)[976]. Утемиш-хаджи утверждает, что Абу-л-Хайр занимал Тахт вилайет трижды, после чего на его имя в Орду-Базаре читалась хутба[977]. Возможно, в этих известиях отразились какие-то военные стычки, подробности которых неизвестны. Но можно с уверенностью утверждать, что Ахмед принял участие в борьбе за «узбекское наследство» после смерти Абу-л-Хайра в 1468/1469 г. Для свержения его сына Шейх-Хайдара объединились лидеры с разных концов Дешт-и Кипчака: Ибак (Ибрагим) бен Махмудек из Тюменского юрта; давний антагонист Абу-л-Хайра, один из основателей Казахского ханства Джанибек бен Барак; царевич-Джучид Буреке; мангытские беки Аббас и Муса со своим неразлучным братом Ямгурчи[978]. Шейх-Хайдар смог привлечь на помощь лишь хана Большой Орды Ахмеда, но это его не выручило, и вскоре он был убит Ибаком[979].
О коалиции Шейх-Хайдара с Ахмедом пишет Шада[980]. М.Г. Сафаргалиев, напротив, причислил Ахмеда к участникам антишейххайдаровского союза и даже счел его инициатором этого союза[981]. Такой вывод можно было бы сделать из информации «Таварих-и гузида Нусрат-наме» о том, что после того, как Шейх-Хайдар «ослабил внимание, Ахмед-хан привел рать, а Ибак-хан убил Шейх-Хайдар-хана»[982]. Но отсюда неясно, пришла ли армия Ахмеда на помощь Шейх-Хайдару или против него. Ни в одном источнике Ахмед не назван в числе участников борьбы с преемником Абу-л-Хайра. Другое дело, что позднее Ахмед решил уничтожить Мухаммеда Шейбани (внука Абу-л-Хайра) и вместе с сибирскими и мангытскими войсками осаждал Хаджи-Тархан. Это могло быть вызвано сменой политической ориентации хана, который не желал, чтобы в восточных степях вновь появился сильный государь, и рассчитывал на сосуществование мелких кочевых владетелей (Ибак, Джанибек, Аббас). Не исключено также, что, явившись в Заволжье на подмогу Шейх-Хайдару, ордынский правитель ознакомился с реальной обстановкой и решил обратить оружие против пригласившего его династа.
Убив Шейх-Хайдара, Ибак и Аббас бросились в погоню за его племянниками, которые решили укрыться в Хаджи-Тархане, где сидел хан Касим бен Махмуд. К погоне присоединился и Ахмед. При Касиме находился мангытский бек Тимур. Можно предположить, что в конфликте между двумя сыновьями Кучук-Мухаммеда, Ахмедом и Махмудом, Тимур принял сторону последнего и последовал за ним в Хаджи-Тархан. Внук Тимура Дивей в 1564 г. вспоминал, что «Темир князь был на своем юрте в Нагаех. А как… над дедом моим осталась незгода, и он… поехал служить к астороханскому царю»[983]. Там Тимур занял уже обычную для Едигеевича должность беклербека (эмира эмиров, по Бинаи) и являлся «одним из наиболее великих и уважаемых» (по Махмуду бен Вали).
Вот к этому-то сановнику и направились Шейбани с братом и их наставник-аталык Карачин-бахадур, опекавший царевичей по приказу покойного Абу-л-Хайра. Объединенные рати союзников осадили Хаджи-Тархан. Тимур, которому хан Касим поручил обоих хан-заде (царевичей), посоветовал им убраться из города подобру-поздорову, пока не поздно. По выходе из города Шейбани пришлось пробиваться сквозь 100-тысячную (или 150-тысячную) армию Ахмеда[984].
Через некоторое время Тимур решил сменить юрт и, покинув Астрахань, обосновался при Ахмеде. В октябре 1478 г. крымский бек ширинского эля Аминек сообщил османскому султану, что Ахмед намерен возвеличить Тимура и в этом случае тот сделается опасным для Крыма, так как к нему, Тимуру, присоединятся крымские подданные[985]. Хотя из этой информации можно было бы заключить, что Тимур объявился при Ахмедовом дворе только в 1477 или 1478 г., есть сведения о его высоком статусе там задолго до письма Аминека. В 1470 г. польско-литовский король Казимир IV направил в Орду посольство с планом удара по Руси с двух сторон. Королевский посол «многие дары принесе к нему (хану Ахмеду. —
Укрепившаяся Большая Орда начала активные контакты с ближними и дальними монархами[987]. После долгого перерыва ханские посланцы появились в Стамбуле. Известны два послания султану Мухаммеду II (Мехмеду Фатиху), направленные Махмудом (от 10 апреля 1466 г.) и Ахмедом (май-июнь 1477 г.). Приблизительно в 1475–1477 гг. Мехмед Фатих в своем письме оповестил Ахмеда о завоевании Кафы и походе турок на Молдавию. По форме это был типичный
Послание Махмуда ограничивается изъявлениями в дружелюбии и предложением поддерживать обмен посольствами и поощрять торговый обмен. Никаких политических заявлений в этом документе нет, что неудивительно: письмо написано в глухих заволжских степях («на берегу Азуглы Узен»), куда Махмуд удалился, проиграв Ахмеду борьбу за власть. Хотя И.В. Зайцев предположил, что здесь просматривается попытка наладить союз против какой-то третьей силы — может быть, Крыма[989] или, добавим, победителя-брата.
Послание Ахмеда более интересно для анализа. Больше всего исследователей интересуют его противоречивые стиль, тон и нюансы терминологии[990]. Отмечается, что, с одной стороны, хан достаточно подобострастно обращается к падишаху, обещает выступить с войсками по его приказу куда угодно, называет его господином султанов, властелином и великим государем; вообще документ составлен в канонах обращения к более могущественному государю. Но, с другой стороны, глава Большой Орды обращается к султану как к «брату моему», т. е. равновеликому правителю, и подчеркивает, что он, Ахмед, является потомком Чингис-хана, тем самым претендуя на все Золотоордынские владения. Неудивительно, что Порта холодно отнеслась к подобным амбициям далекого татарского царька, и отношения, очевидно, заглохли: более не известны свидетельства дипломатических отношений между ними.
Соперничество между Большой Ордой и новообразованным Крымским ханством началось, едва первый династ-Гирей утвердился у власти. Смысл этой борьбы заключался не только в установлении гегемонии на территории бывшей Золотой Орды — хотя бы ее правого крыла (левое располагалось далеко и было недоступно для большеордынцев и Гиреев: там набирали силу «бесчисленные ногаи»). Благодатная Таврида с ее полями, пастбищами, богатыми городами и торговыми портами привлекала большеордынцев, прозябавших по воле судьбы в скудных степях Западного Дешта[991].
Как уже говорилось, летом 1465 г. Хаджи-Гирей разгромил на Дону Махмуда, изготовившегося к походу на Русь. К.В. Базилевич увидел здесь альянс крымцев с Иваном III, а Л. Коллинз — показатель временного завоевания ими Большой Орды[992]. Прямого подтверждения в источниках этим версиям я не нашел. Единственное, в чем можно быть точно уверенным, — это то, что поражение роковым образом ослабило Махмуда и привело к отходу от реальной власти в Орде.
Перехвативший власть Ахмед действовал в отношении Крыма достаточно осторожно, дожидаясь стечения обстоятельств, когда внутри ханства оформятся силы, на которые Большая Орда могла бы опереться. Такой случай представился летом 1466 г., когда сыновья скончавшегося Хаджи-Гирея вступили в борьбу за престол. Царевич Нурдевлет попросил у Ахмеда ярлык на Крымский юрт. Очевидно, он пытался придать своему правлению легитимность посредством этой чисто золотоордынской процедуры (на помощь литовцев — традиционных патронов Крыма он в то время не мог рассчитывать). Лестная просьба, означавшая признание большеордынского хана верховным государем, была тут же с радостью удовлетворена Ахмедом. Ярлык превращал Крым в его подвассальное владение. Однако местная знать вовсе не желала подчиняться правителю Тахт эли. В результате долгих интриги после вспышки вооруженной борьбы в Крыму Нурдевлет лишился трона. Ахмедов ярлык скорее помешал, чем помог ему в схватке за трон. Ханом был провозглашен Менгли-Гирей.
Еще одну попытку включить Крым в сферу своего господства Ахмед предпринял через десять лет. В то время среди тамошних беков назрели столь глубокие противоречия, что некоторые из них решили прибегнуть к помощи Большой Орды. Лидеры ширинского эля Аминек и Хаджике оказались в противоборствующих лагерях. Хаджике и глава эля барынов Абдулла привели из Орды некоего султана (царевича) Джанибека, но были отбиты войсками, собранными Аминеком. Дождавшись, когда летом 1476 г. крымское войско во главе с Аминеком по приказу османского падишаха отправится в поход на Молдавию, Джанибек во главе большой рати, данной ему Ахмедом, ворвался на полуостров и занялся грабежами. Спешно вернувшийся Аминек, столкнувшись с большим перевесом сил у противника, укрылся в крепости. Вместо свергнутого Нурдевлета (он в тогдашней сумятице смог на короткое время занять престол) ханом стал Джанибек. Фактически произошло кратковременное объединение двух ханств. В 1486 г. Муртаза бен Ахмед писал о тех временах Нурдевлету, обретавшемуся в Касимове: Ахмед «с вашим юртом наш юрт как бы один учинил»[993].
О правлении большеордынского ставленника ничего не известно, но положение его было очень шатким. Джанибек выяснял у Ивана III возможность поселиться в московских владениях на случай, если придется оставить Крым. Уже весной 1478 г. Нурдевлет, вернувшийся к власти, отправил послов в Польско-Литовское государство[994].
О происхождении Джанибека есть разные мнения. Его считают племянником Ахмеда или конкретно — сыном Махмуда[995]. И. Вашари полагает, что это сын Ахмеда[996], что согласуется с сообщениями русских летописей об отправлении Ахмедом на Крым в 6984 (1475/1476) г. своего сына (не названного по имени) с татарским войском и завоевании им полуострова[997].
Память о ханствовании в Крыму Джанибека, а фактически Ахмеда, отразил крымский актовый материал. В шарт-наме, заключенном в 1478/1479 г. между ханом Менгли-Гиреем и жителями города Кырк-Ер, содержится требование к ним не впускать в город людей, объявляющих себя потомками Хаджи-Гирея (помимо законного хана) или Саид-Ахмеда[998].
Отношения Большой Орды с Польско-Литовским государством — покровителем ненавистных Гиреев — складывались поначалу враждебные. К 1469 г. относится известие Длугоша о большом набеге на Великое княжество Литовское[999]. Полчища татар во главе с сыном заволжского царя Маниака (у Стрыйковского — с самим Маниаком) перешли Днепр и, разделившись на три части, обрушились на Волынь, Житомирщину, Львовщину. Всюду они произвели большие опустошения, забрали в полон тысячи людей. Предупрежденный Менгли-Гиреем о надвигающемся нашествии Казимир приказал наместникам организовать оборону, но отразить врага они не сумели или не успели. Те татарские отряды, что направились было в Молдавию, были разбиты там местным воеводой Стефаном. В плен попал сын Маниака. Хан прислал к воеводе послов с просьбой освободить царевича. Стефан не внял прошению и приказал четвертовать знатного пленника на глазах послов, а затем прикончить и их самих. Оставили в живых одного татарина, которого отправили назад с наказом рассказать Маниаку о казни[1000].
Имя Маниака не поддается идентификации. По логике событий, разобранных выше, этим заволжским царем должен был быть Ахмед. Комментаторы польского издания хроники Яна Длугоша полагают, что Маниак, — это Махмуд бен Кучук-Мухаммед, произвольно предлагая вариант его имени Мамак. Однако к 1469 г. Махмуд исчез из большой политики, и во главе Орды стоял его брат Ахмед, который уже в 1465 г. выдал Нурдевлету ярлык на Крым. Если Маниак (в «Хронике литовской и жмойтской» — Моняк) — это не какой-нибудь переиначенный тюркский эпитет Ахмеда, то остается подбирать деятелей той эпохи с похожими именами. Один из них — бек крымских ширинов Аминек, участие которого в описываемых событиях невероятно. Другой — таинственный хан Мангышлак, младший брат Ахмеда и Махмуда, о котором очень кратко и путано написано у Махмуда бен Вали, а в остальных немногих источниках он зафиксирован только как звено в генеалогических перечнях[1001].
Но уже через два года между двумя государствами наметилось коалиционное партнерство. Противостояние с Московским государством толкало Ахмеда и короля Казимира к военному союзу. В 1470 г. из Кракова в Орду приехал посол Кирей Кривой с предложением совместного удара по Руси. Эту идею с энтузиазмом подхватили высшие беки во главе с Тимуром. Однако Ахмед долго колебался: целый год Кирей провел у него в ставке, и хан не отпускал его домой, «ради зацѣпокъ своихъ», т. е. из-за каких-то препятствий[1002]. Этими «зацепками» могли быть внутренние конфликты[1003], но не исключено и нежелание хана нападать на «выполняющего свои обязанности вассала» — Ивана III[1004].
Тем не менее в конце концов переговоры продолжились. Активность поляков и татар стимулировалась наступлением московского государя на Великий Новгород, который имел давние и тесные связи с польско-литовскими властями, а также своеобразными отношениями Казимира IV с Крымом. В 1472 г. Менгли-Гирей выдал ему ярлык на русские земли Великого княжества Литовского и на Новгород. Может быть, Казимир добивался того же и от Ахмеда[1005]. Это предположение А.А. Горского подтверждается письмом Менгли-Гирея панам рады Великого княжества Литовского 1506 г. Хан упрекал адресатов в забвении прежних тесных связей, которые теперь перечеркиваются, дескать, контактами Польско-Литовского государства с враждебной Большой Ордой. Он напоминал, что в свое время Тохтамыш дал Витовту Киев, Смоленск и другие города. Впоследствии ярлыки на эти города подтверждали крымские ханы Хаджи-Гирей и Нурдевлет. Посольство Казимира привезло Менгли-Гирею старый ярлык Хаджи-Гирея на Киев и Смоленск и получило от него подтверждение этих пожалований; кроме того, по просьбе короля хан вписал туда рязанские города и Одоев. Менгли-Гирей призывает вспомнить эти связи и проговаривается: «Наши ярлыки в скарбе в(а)шом есть, посмотрите, от Темир Кутлу ц(а)ря,
Кирей Кривой вернулся к своему сюзерену в сопровождении татарского посольства. Средства на содержание этих татар, прибывших в августе 1471 г., были внесены в соответствующий перечень расходов краковского двора[1007].
От продолжения целенаправленного сколачивания антимосковской коалиции короля отвлек конфликт с Венгрией, и следующий цикл переговоров с Большой Ордой прошел в 1479–1480 гг. Очевидно, в то время в результате обмена посольствами был заключен официальный договор о совместных действиях. Этим союзом крымцы с горечью попрекали поляков через много лет: «…и тежь некако хотели были тыи прысяги свои рушити и тогъды прысяги рушывшы зъ завольским царемъ и зъ Ахъметъ царемъ… в братьства и прыязни зашли»[1008].
Среди редких контактов Большой Орды с Западной Европой особое место занимает попытка налаживания связей с Венецией. Торговая республика терпела убытки и теряла территории из-за османской экспансии. Венецианский сенат на основании данных, полученных от коммерсантов, решил, что хан Ахмед может быть достойным противовесом, который способен начать войну с турками и тем самым отвлечь их силы от Средиземноморья. В апреле 1471 г. на восток, в неведомую Татарию, отправился секретарь сената Джан Баттиста Тревизан. Его задачей было расхвалить перед ханом могущество Орды, объяснить воинственный замысел венецианцев и вручить подношение — 16 локтей сукна. Путь Тревизана лежал через Москву, где из-за интриг обосновавшихся там соотечественников он задержался (просидев в заточении) почти на три года. Наконец Иван III приказал освободить его, и вместе с московским послом и ордынским послом, возвращавшимся на родину, венецианец отправился в Дешт-и Кипчак.
Какие-либо подробности его пребывания в Орде источники не отразили. Известно лишь, что Тревизан прибыл обратно в Венецию в апреле 1476 г. в сопровождении послов от хана Ахмеда и беклербека Тимура. Встреченные с величайшим почетом послы передали согласие ордынских властей двинуть 200-тысячную конницу на турок при условии выплаты хану значительной суммы в дукатах и оделения богатыми подарками. Через несколько месяцев они вместе с Тревизаном пустились в обратный путь. Их возвращение предварял гонец, посланный итальянцами к Ахмеду с известием о благоприятном исходе переговоров. Однако польский король Казимир, обеспокоенный наметившимся альянсом Венеции и Большой Орды как угрозой польско-литовским рубежам, направил сенату посланца с соответствующими возражениями. Сенаторы, посовещавшись, решили не ввязываться в экзотическую коалицию с татарами. Тревизан с полдороги был отозван назад[1009].
Отношения Большой Орды с Московским государством поначалу складывались традиционно, исходя из двухвековой даннической зависимости русских земель от Улуса Джучи. В XV в. постепенно отошли в прошлое визиты великих князей в Орду, и с 1440-х гг. контакты между двумя государствами поддерживались через послов. Московские правители объясняли регулярные взаимные визиты посольств не фактом выплаты выхода или получения ярлыков (что было бесспорным для соседей), а установлением таких порядков «от отцов и от дед и от прадед» или географической близостью владений[1010].
Летописи зафиксировали довольно активный обмен посольствами в 1470-х гг. Наиболее показателен приезд в Москву посланца Ахмеда Бочуки в июле 1476 г. с требованием к Ивану III явиться «къ царю въ Орду»[1011]. Не случайно сообщение об этом посольстве помещено сразу за упоминанием войны Ахмеда с Менгли-Гиреем. Думается, правы те историки, которые увидели связь между этими событиями, а именно: стремление Ахмеда восстановить прежнюю, золотоордынскую государственность — собрать под своей властью отпавшие юрты и заставить русских данников приезжать в Орду с изъявлением покорности и за ярлыками[1012].
Если это так, то Ахмед просчитался. Московское государство набирало силу и все более тяготилось обязанностью собирать для хана выход. При Иване III выплата дани была прекращена. Долгое время считалось, что Иван Васильевич воспользовался занятостью Большой Орды крымскими делами и перестал отправлять дань в 1476 или 1477 г.[1013] Однако последние исследования показывают, что к освобождению от исполнения даннических обязанностей Москва шла постепенно. В 1440–1460-х гг. выход отправлялся в Орду с большими перерывами, а окончательно перестал выплачиваться в 1471 г.[1014] Этим и объясняются сравнительно частые наезды Ахмедовых послов к Ивану III: «царь» требовал положенной и завещанной предками дани.
Кульминацией нараставшего конфликта стало Стояние на Угре 1480 г. — самый знаменитый и досконально изученный эпизод русско-ордынских отношений XV в. Как известно, осень и начало зимы 1480 г. Ахмед провел в бесплодном и бессильном стоянии на берегу Угры, притока Оки, напротив московской армии Ивана III, не решаясь напасть на русских и тщетно поджидая союзное польское войско. В конце года изможденная и изголодавшаяся ордынская рать была отведена ханом восвояси на юг и распущена по улусам. Мы не станем повторять общеизвестных подробностей. Укажем лишь, что трактовка исхода «Угорщины» среди татар и поляков существенно отличалась от московской версии.
Сын Ахмеда, хан Шейх-Ахмед, в послании Александру Казимировичу 1497 г. называл причиной отступления ордынских войск настойчивость ханского окружения, которое отговаривало своего повелителя от боевых действий из-за неприбытия поляков: «На Ивана гневаючысе, царь, отецъ нашъ, всея на конь, и вашъ отец, королъ, на тот рокъ не пошолъ. Ино нашы уланы и кн(я)зи отцу нашому молвили: Иван и твои холопъ, и королевъ есть, ино корол на тот рокъ с тобою не пошол, и ты вернисе… И взяли отца моего за повод и вернули. А потом на отца нашого Божья ся воля стала»[1015].
Мацей Стрыйковский в своей хронике объясняет провал кампании алчностью и интригами беклербека. Заволжский царь стал-де на реке
Во всех других источниках гибель Ахмеда описана совсем иначе. В январе 1481 г. сибирско-ногайское войско разгромило ставку Ахмеда, а самого хана убил ногайский мирза Ямгурчи бен Ваккас[1018]. В некоторых летописях указывается, что Ахмеда убил тюменский хан Ибак, возглавлявший этот поход[1019]. По мнению А.А. Горского, это разночтение может объясняться стремлением каждого из партнеров по коалиции в переписке с Москвой приписать убийство хана себе[1020]. Из отдельных летописных текстов можно почерпнуть любопытные детали: численность сибирско-ногайской армии (16 тыс.), указание на убийство Ахмеда рано поутру, пленение Ибаком дочери Ахмеда[1021].
Я.С. Лурье подверг сомнению летописную дату нападения 6 января 1481 г. на основании того, что версия рассказа о Стоянии на Угре, изложенная в летописях, насыщена фантастическими подробностями явно устного происхождения[1022]. Однако такой независимый от русских хронистов источник, как Литовская метрика, сохранил письмо крымского хана Менгли-Гирея Казимиру IV, где те же события датированы тоже январем 1481 г., хотя и другим днем: «Генвара месеца у двадцат первы пришод цар шибаньски а Ибак солтан его, а Макму князь, а Обат мурза, а Муса, а Евгурчи пришод, Ахматову орду подоптали, Ахмата цара умертвили, вси люди его и улусы побрали, побравши, прочь пошли»[1023].
Глава 9
Большая орда в конце XV века
После гибели Ахмеда, полного и унизительного разгрома его ставки ногаями Большая Орда уже не имела сил для ощутимого участия в политической жизни (хотя в историографии есть мнение, что она «оставалась важнейшим компонентом международной политики в Восточной Европе, определяя отношения между собой остальных восточноевропейских государств»[1024]). Оценка ситуации польским историком Ф. Конечны представляется более реалистичной: «Кипчакская гражданская война перешла как бы в положение хронической; ордынская фортуна раз за разом менялась»[1025]. Последнее двадцатилетие истории Тахт эли было отмечено его неуклонным ослаблением, неудачными попытками лавирования между сильными соседями, уменьшением населения, экономическим упадком, внутренними распрями.
Освободившийся престол перешел к сыновьям Ахмеда. В «Джами ат-таварих» Кадыр Али-бека приводятся десять имен этих царевичей: от ханши Бикай-бегим: Муртаза, Идику, Хусейн, Девлет; от другой ханши: Шейх-Ахмед, Куджак, Джанай; от ханши Уйшун-бегим: Саид-Махмуд, Саид-Ахмед, Бахадур; Муртаза, Хусейн, Шейх-Ахмед, Саид-Махмуд и Саид-Ахмед названы ханами. В «Муиззе» сходный набор имен, но Саид-Махмуд назван Саид-Мухаммедом, Джанай — Джанибеком, Идику — очевидно, Уки, Куджак — очевидно, Ходжа-Мухаммедом[1026].
Татары Большой Орды, оставшись без правителя, кочевали по степи под пристальным вниманием враждебных соседей. Менгли-Гирей в послании к Казимиру 1482 г. сообщал о присутствии «неприятелей наших сильных» «на тои стороне», но при этом с удовлетворением отмечал, что «голодны и худы сии люди». По его сведениям, эти «столечные улусы» намереваются переместиться к днепровским притокам Орелу и Самаре, и королю надо бы на всякий случай приказать выжечь в той местности степь, чтобы не пускать ордынцев к своим границам[1027]. В то время Орда оставалась безначальной. Уцелевшая правящая элита пребывала в растерянности и пыталась найти поддержку в окрестных государствах. Ни весной 1481 г., ни через год в Москве не знали, кто возглавляет Тахт эли, и отправлявшимся в Бахчисарай послам было велено выведывать, «кто будет на том юрте на Ахматове месте царь», «которой царь будет на Ахматове месте»[1028].
Беклербеку Тимуру удалось уйти невредимым от сибирско-ногайского набега. Прихватив с собой детей Ахмеда, он направился к хану Менгли-Гирею в Крым. Его не остановила принадлежность того к враждебному лагерю (крымцы приняли сторону Москвы против Орды и Польско-Литовского государства). Уже в том же 1481 г. Менгли-Гирей извещал Казимира IV, что «князь Тимир з Ахмата царевыми детми и з слугами к нам прибегли… Я пак Ахматовым детям, которые к нам пришли, и Темиру конеи и портищ (одежды. —
Но «Ахматовых детей» — царевичей Муртазу и Саид-Махмуда — вовсе не прельщала участь почетных приживалок в Бахчисарае. Через некоторое время (вероятно, через два-три года) Саид-Махмуд вместе с Тимуром вернулся в Большую Орду. Там Тимур занял свой прежний высокий пост. Муртазу успел захватить в заложники Менгли-Гирей, разгадавший реэмигрантские замыслы «гостей». В отместку беглецам отряд хана направился на север и последний «останок Орды розгонял». Собрав по степи большеордынское ополчение, новый хан Саид-Махмуд с главным беком решили идти выручать Муртазу. Первой задачей было узнать, стоят ли в Крыму турецкие войска. Когда выяснилось, что нет, кавалерия Большой Орды двинулась на Менгли-Гирея. Муртаза был освобожден, а сам хан тайком бежал от своей армии и срочно вызвал на подмогу османов. Не дожидаясь подхода воинов султана, ордынцы спешно удалились восвояси[1031].
Оказавшись в Дешт-и Кипчаке, ордынцы наконец занялись восстановлением своей государственности. На ханский трон были возведены сразу двое — Муртаза и Саид-Махмуд[1032]. В текстах московского происхождения они впервые упомянуты в грамоте Ивана III, направленной послу в Бахчисарае В. Ноздреватову в июне 1484 г.[1033] В августе того же года Муртаза оповестил короля Казимира: «Первеи Охматъ царь, одинъ царъ былъ, а нине два цари есмо з братомъ моимъ Седихма-томъ…» В другом письме он подчеркивал свой легитимный монархический ранг: «…ты, как еси ц(а)ра Ахмата виделъ, мене по тому же видь…»[1034] Но и в этих, и в других его посланиях 1484 г. просматриваются конфликтные отношения в Орде. Муртаза неоднократно заявляет, будто не имеет представления, где находятся сейчас его брат и соправитель, а также главный бек Тимур[1035].
В конце концов Муртаза полностью рассорился с братьями. Его место на троне занял Шейх-Ахмед; ханом-соправителем оставался Саид-Махмуд. Муртаза вынужден был демонстративно отделиться от родичей («от нихъ отъехал… в поле») и проситься на жительство в Великое княжество Литовское[1036]. Король не возражал, но до эмиграции дело не дошло.
Тимур скончался между 1484 г. и мартом 1486 г.[1037] Мангытский юрт в Большой Орде и должность беклербека при Саид-Махмуде перешли к его племяннику Джанкуввату[1038]. Брат Джанкуввата Хаджике (Хаджи-Ахмед) занимал тот же пост при Шейх-Ахмеде. С 1490 г. о Джанкуввате в Орде уже не слышно, и на первое место среди беков выдвигается Хаджике[1039].
После смерти опытного политика Тимура, сдерживавшего амбиции царевичей, в ханском семействе разгорелись ссоры, и ханы стали меняться с удивительной быстротой. Порой сложно разобраться в соправительственных комбинациях, ведь до конца истории Большой Орды единого государя в ней уже не было. В августе 1490 г. на переговорах в Москве ногайский посол назвал главных врагов своей Орды: «Ахъматовы дети царевы, Муртоза и Седехмет и их братья»[1040]. Т. е. в то время Муртаза опять занял трон.
Саид-Махмуд, видимо, предпочитал не ввязываться в свары между старшими братьями и устраивал всех как младший соправитель. Но, очевидно, наступил момент, когда нужно было делать однозначный выбор между ними. Саид-Махмуд принял сторону Шейх-Ахмеда, чем настроил против себя Муртазу. В мае 1491 г. московский посол В. Ромодановский прислал донесение из Бахчисарая с изложением разъяснений Муртазы насчет ордынско-крымской вражды, данных им османскому султану: «…тогды был на царстве брат мои Сиде-Ахмат, тот с ним (Менгли-Гиреем. —
Но в действительности «на царстве» Саид-Махмуд остался, только соправительствовал он уже с другим своим братом. В том же мае 1491 г. Ивану III узнал, что «идутъ ординскіе цари Сеитъ-Ахметъ и Шить-Ахметъ съ силою на царя Мин-Гиреа Кримскаго»[1042]. Скорее можно полагать, что Муртаза был отстранен от власти. В октябре того же года Ромодановский доносил, что тот приезжал в турецкий Азак, а потом оттуда «пришол в Орду и с коня ссел, а еще… не на царстве… А в Орде… на царстве Шиг-Ахмет царь да Сеит Махмут царь»[1043]. Выражения «всести на конь» и «ссести с коня» означали соответственно начало и окончание какого-нибудь дальнего пути — обычно военного похода, но в данном случае речь скорее шла о разъездах смещенного хана по степным улусам и окрестным владениям. Бежавший из ордынского плена татарин рассказал, что Муртаза отправился к Хаджи-Тархану со зловещим умыслом: «хочет привести ногаев на Орду»[1044]. Фраза «еще не на царстве», кажется, свидетельствует о намерении его вернуться к власти. Но ровно через год в Москву поступила информация о том, что в Тахт эли по-прежнему «Шиг-Ахмет да Сеит Магмут цари»[1045].
Привлечь ногаев на свою сторону Муртазе не удалось. Шейх-Ахмед сумел наладить альянс с ними более успешно. Он женился на дочери ногайского бия Мусы. Ордынская знать увидела в этом потенциальную опасность установления зависимости Тахт эли от многочисленных и воинственных ногаев. Новоявленный зять Мусы был смещен с престола, а на его место снова посажен Муртаза. Младшим соправителем остался Саид-Махмуд[1046]. Детали этой интриги не совсем ясны. Через некоторое время Муртазу отрешили от власти и вернули на трон Шейх-Ахмеда. Муртаза предпочел уехать подальше от скандальных братьев — на Терек. За ним последовал Хаджике[1047]. Оба они безуспешно попытались добиться от Ивана III дозволения поселиться на Руси[1048]. Причем Муртаза, оставшись без власти, продолжал обладать монаршим рангом. В 1495 г. он в обращении к Александру Ягеллону титуловал себя царем[1049].
Место Хаджике в Большой Орде занял Таваккул бен Тимур. В Скарбовой книге Великого княжества Литовского под 1502 г. он значится как «великий князь Тювикель»[1050]. В разлагающемся государстве он старался объединить враждующих царевичей и их подданных, чтобы противостоять могучим противникам, прежде всего крымцам (Менгли-Гирея Таваккул считал врагом, хоть и женился когда-то на его сестре). Великий князь Александр Казимирович неоднократно призывал его склонять хана к дружелюбному отношению к западным соседям и отговаривать от набегов на литовские земли, видя в Таваккуле главное лицо «подле цара»[1051]. В марте 1500 г. беклербек направил посла в Литву, предлагая Александру установить те же дружественные отношения, что были между их отцами Казимиром и Тимуром в 1470-х гг.[1052] Из грамоты Александра Казимировича в Ногайскую Орду известно, что виленский государь благосклонно отнесся к этой идее и объявил хана Шейх-Ахмеда и его главного бека своими «приятелями»[1053].
На самом рубеже столетий Большая Орда стала погружаться в хаос. Развал ее и без того примитивной государственности наглядно проявился в увеличении количества одновременно царствующих династов. Причем незаметно, чтобы между ними велись какие-то споры о территориях. Каждый хан управлял доставшимся ему контингентом улусников и уже не претендовал на абсолютное верховенство (что не исключало жестоких конфликтов).
В 1497 г. в послании в Литву Шейх-Ахмед писал о кочевании вместе «зъ старшимъ братомъ нашымъ, Сид Ихматомъ царемъ»[1054]. В 1498 г. Менгли-Гирей сообщал Ивану III о другой паре правителей: Шейх-Ахмед сблизился с Муртозой, и ныне послы Александра Казимировича ездят «Орду к Шиг-Ахметю да к Муртозе», прежний же тандем распался: ныне Шейх-Ахмед откочевал к Кавказу, а Саид-Махмуд к Волге[1055]. От 1500 г. имеются данные о смещении Саид-Махмуда Шейх-Ахмедом: об этом сожалел Александр Казимирович, давая аудиенцию послам Саид-Махмуда[1056]. Но в дальнейшем этот хан снова называется в числе соправителей.
Из источников о событиях 1501 г. предстает любопытная картина. В изголодавшейся, разваливающейся Большой Орде находятся одновременно четыре хана. Шейх-Ахмед объяснял причины отмены своего решения переселиться в Литву тем, что «старшыи мои братъ Аблу Кгирим, а старшин брат Муртаза царъ, а молодшыи брать Сеив Магмет цар, за узьдяныи повод инялисе и просили мене на то, что быхъ не ехал»; «Брат нашъ старъшыи Марътуза цар, а брать нашъ старшыи Абъди Кирым царъ а брат нашъ меншыи Сеит Магметъ цар, вси тыи мене за повод иняли, рекучы: не ходи тамъ»[1057].
Из всех этих лиц непосредственно к кочевьям Шейх-Ахмеда в 1501 г. присоединился Саид-Махмуд. Вероятно, на правах старшего Шейх-Ахмед владел ордубазаром, часть которого он выделил брату. Но при этом забрал у него «дву человек лучших базарских» — то ли опытных чиновников, то ли богатых купцов. Саид-Махмуд стал требовать их назад, но Шейх-Ахмед убил гонца от брата. Тот «разбранился», и братья разошлись в разные стороны — старший к Дону, младший к Хаджи-Тархану[1058].
Исследованиями И.В. Зайцева доказано, что в конце XV в. Астраханского ханства еще не существовало (как это было принято считать в историографии: с 1466 г.). Город и область вокруг него составляли часть Большой Орды. В запутанных династических комбинациях Тахт эли конца XV в. иногда возникает правитель Хаджи-Тархана. В 1490-х гг. им был Абд ал-Керим бен Махмуд бен Кучук-Мухаммед. Он сменил в этом уделе своего брата Касима. Так постепенно в недрах Большой Орды стала формироваться династия будущего ханства на Нижней Волге. Потомство хана Махмуда, видимо, уже пользовалось традиционным правом на проживание здесь и выглядело в глазах окружающих как сюзерены именно Хаджи-Тархана. В 1498 г. одна знатная татарка предъявляла имущественные претензии: «…что у меня было, и яз астараханским царем отдала»[1059], представляя Касима и Абд ал-Керима как особых династов. На самом же деле до разгрома Большой Орды «нигде в источниках Абд ал-Керим не противопоставляется своим двоюродным братьям (детям Ахмеда. —
Главной внешнеполитической проблемой для Большой Орды на последнем этапе ее истории были отношения с Крымским ханством. Выше мы рассказывали о приездах и отъездах «Ахматовичей» к Менгли-Гирею в первой половине 1480-х гг., их интригах и конфликтах с крымцами. Самостоятельную политику по отношению к Бахчисараю вел беклербек Тимур, дочь которого стала женой Менгли-Гирея. Последний высоко ценил мангытского вельможу и, судя по всему, видел в нем и его соплеменниках противовес могущественным ширинам и барынам, окружившим престол Гиреев[1061].
В середине десятилетия накал в ордынско-крымских отношениях несколько снизился, но вскоре вражда разгорелась с новой силой. В сентябре 1490 г. ордынское посольство от лица ханов Шейх-Ахмеда и Саид-Махмуда, а также «мангыта Азики князя в головах, от всех карачеев и от добрых люден» заключило мир с Менгли-Гиреем. Когда крымский хан, поверив в искренность намерений ордынцев, распустил татар-ополченцев «на пашни и на жито», ордынско-мангытская армия вторглась на полуостров и разграбила улусы барынского эля, одного из наиболее знатных там. После этого нападавшие отошли восвояси, зазимовав в устье Днепра[1062].
При ответном набеге зимой 1490/91 г. крымцы сумели угнать у противника огромное количество лошадей, «у недруга ноги подрезав»[1063]. Боеспособность Орды резко снизилась. Крымский хан хотел закрепить успех новым походом, для чего попросил у турецкого султана янычар. Несмотря на попытки хитроумной дипломатии Муртазы[1064], султан прислал воинский отряд. Кроме того, с севера ордынцам постоянно угрожала нарастающая сила Москвы. Соблюдая партнерские отношения с Менгли-Гиреем, Иван III отверг предложение Хаджике о «братстве» с соправителями Большой Орды — на основании их вражды с Крымом[1065]. В 1491 г. после переговоров с турецким наместником в Азове Большая Орда прекратила военные действия.
Некоторые историки расценивают затяжной конфликт 1486–1491 гг. как ордынско-крымскую войну[1066]. Причины ее видят в стремлении наследников Ахмеда получить доступ к таврическим пастбищам или в успешной деятельности московских дипломатов, сумевших стравить между собой два татарских юрта. Кроме того, следует иметь в виду, что державные амбиции Гиреев вызывали раздражение у правителей «Престольной державы», которые желали бы видеть на месте Менгли-Гирея менее активного и агрессивного государя. Для этой цели был присмотрен его брат Нурдевлет, нашедший приют в Московском государстве[1067]. Впрочем, после нескольких неудачных попыток нападения на Крым и убедившись в готовности османов помогать своим вассалам, ханы Большой Орды умерили военный пыл.
Открытые столкновения уступили место закулисной политике. «Ахматовы дети царевы» не присылали в Бахчисарай официальные посольства, но действовали через вездесущих купцов, которым поручали передавать Менгли-Гирею свои намерения вступить с ним в союз — при условии его разрыва с Москвой; хан расценивал эти заверения как сплошную ложь[1068]. И был прав: одновременно (в 1495 г.) Шейх-Ахмед в переписке с королем Казимиром раскрывал свое истинное отношение к южному соседу: «Ино вамъ бы зведомо было: лише Менъдли Кгерея цара иного неприятеля не маем»[1069]. Примирение между двумя «постордынскими» государствами было уже невозможным. Да Менгли-Гирей и не стремился к этому. В последние годы XV в. был достаточно очевидным надвигающийся крах Большой Орды. Крымские отряды стали выходить в степь, как правило, уже не для сражений с ханскими войсками, а для грабежа беззащитных улусов и угона пленных.
После окончательного утверждения у власти в Крыму Менгли-Гирея (1478) ордынцам стало ясно, что за его спиной теперь находится могущественный покровитель — Высокая Порта. Конфликт с ханом был теперь чреват ссорой с самым могущественным мусульманским монархом. Нерегулярная переписка со Стамбулом Махмуда и Ахмеда по поводу налаживания контактов и заверений в дружбе сменилась различными просьбами и объяснениями в связи с ордынско-крымскими отношениями. В 1480–1490-х гг. к османскому падишаху и к его наместнику в Кафе прибывали посольства из Тахт эли с изложением причин вражды с Гиреями и просьбами разрешить разоренной Орде перебраться на правый берег Днепра — подальше от враждебных черкесов и ногаев. Султаны призывали татар к примирению, но от допуска ордынцев в западные степи воздерживались, не желая раздражать Бахчисарай[1070]. Для османов крымцы представлялись гораздо более ценным партнером и вассалом, чем Большая Орда, чей век явно подходил к концу. В 1500 г. Шейх-Ахмед, раздавленный политическими провалами и экономической катастрофой, планировал поселиться в турецком Азаке[1071], но по неизвестным причинам это ему не удалось.
Связи Тахт эли с кавказскими владениями слабо отражены в источниках. Есть упоминания о тяжелых конфликтах с черкесами, из-за чего ордынцы были вынуждены в конце концов покинуть издавна (со времен Золотой Орды?) освоенные пахотные угодья в Пятигорье и тщетно подыскивать новые места для земледелия на границах с литовскими, молдавскими и османскими владениями. К тому же в терской Тюмени обосновался обиженный на всю родню Муртаза вместе с Хаджике, «а Тюмень и Черкасы Орде недрузи»[1072]. Мирные отношения завязались с Шемахой. В 1498 г. хан Саид-Махмуд женился на дочери тамошнего правителя, Ширваншаха Фарруха Ясара. Причем брачный уговор между родителями невесты и старшим братом жениха, Шейх-Ахмедом, который встал во главе семьи после гибели Ахмеда, состоялся еще в 1484 г.[1073] «Шамахейская сторона» представлялась хану Шейх-Ахмеду одним из желательных пунктов переселения по время голода и усобиц в Орде в последние годы XV в.[1074]
Интересно, что отношения Большой Орды с христианским Польско-Литовским государством (а во время его разделения особенно с Великим княжеством Литовским) складывались гораздо теснее и теплее, чем с любым из мусульманских владений. Литовско-московские пограничные споры и стычки продолжались, и Казимир IV продолжал рассматривать татар Тахт эли как союзников в борьбе против Ивана III. В 1482 г. Иван Васильевич известил Менгли-Гирея, что король «нынеча со мною любви и докончании не хочет, а в Орду послал, да подымает на меня моих недругов» — сыновей Ахмеда[1075]. Через два года ханы-соправители Муртаза и Саид-Махмуд приняли очередное посольство из Кракова во главе со Стретом. В своем послании королю Муртаза заверил, что никакого вреда его владениям не причинит[1076]. Когда Муртаза рассорился с братьями, Казимир приглашал его на жительство в свою землю, «а мы быхмо тобе, брату нашому, хлеба нашого и соли не боронили»[1077].
Из Москвы и Бахчисарая настороженно следили за этой дипломатией, справедливо чувствуя опасность для себя. Иван III и Менгли-Гирей договаривались ловить в степи польско-литовских и ордынских послов[1078], чтобы помешать действию враждебной коалиции. Менгли-Гирей использовал для этого малоуправляемых, но охочих до легкой добычи азовских казаков[1079]. Хан раздраженно пенял Александру Ягеллону, сменившему Казимира, на его обмен посольствами с врагами Крыма, на что получал ответы с экскурсами в историю, напоминаниями о традиционности литовско-ордынских отношений, о близости татарских кочевий к Литве и проч.
На самом деле эти отношения вовсе не были безоблачными. Один из ордынских послов несколько лет удерживался в Литве, за другим не признали надлежащего дипломатического статуса[1080]. Все-таки Александр Казимирович вел себя по отношению к большеордынцам более отстраненно и осторожно, чем его покойный отец. Да и обстановка в Орде все менее способствовала тесной коалиции с ней. Непрерывно ссорящиеся между собой и часто меняющиеся соправители угасающего государства являлись в глазах литовских политиков все менее ценными союзниками. Однако татарская конница все еще была способна отвлечь на себя значительную часть московской рати и тем самым помочь Вильне в противостоянии с московским великим князем.
Осенью 1500 г. в ставке Шейх-Ахмеда объявился посол Александра Михаил Халецкий. От лица своего государя он убеждал хана начать военные действия против московитян. В этой войне, говорил посол, у Орды будут могучие союзники: польский король Ян Ольбрахт и венгерский и чешский король Владислав; Шейх-Ахмеду же предлагалось привлечь к походам на Русь ногаев. Уговоры подкреплялись богатейшими дарами и огромными упоминками —
Хан, вопреки мнению своих соправителей, согласился на военные действия и в 1500–1501 гг. дважды нападал на московские «украйны». Помимо всего обещанного на переговорах, он наивно рассчитывал, что союзники отдадут ему в управление Киев. В сопровождении Халецкого татарская конница двинулась на Северскую землю, недавно отвоеванную Иваном III у литовцев. Рыльск и Новгород Северский были взяты, но не разорены: хан считал их достоянием Александра Казимировича. С вестью об успешной кампании и с приглашением присоединиться для совместных боев Шейх-Ахмед отправил Халецкого в Вильну. Сорок дней войско Орды стояло под Каневом, дожидаясь литовской рати, затем отошло к Чернигову. Ожидание затягивалось. Раздраженный хан приказал грабить Черниговщину. Через много лет бояре на переговорах с польско-литовской делегацией в Москве напоминали, как по наущению Александра и в сопровождении Халецкого «царь… пришел во государей наших отчину, в Чернигов, да тут много християнской крови пролилося»[1083].
У Александра Казимировича не было возможности, да, может быть, и желания принять участие в походе. Как раз в то время, после смерти Яна Ольбрахта, он был избран польским королем и вместо Чернигова отбыл в Краков на свою коронацию, «оставив свои дела с царем Заволжским». Направленный к нему «просити Киева» посол Шейх-Ахмеда вернулся ни с чем. В посланиях краковскому кардиналу Александр с некоторой язвительностью пишет о «татарине заволжском», который «называет себя господином Киева, Чернигова и других городов в княжестве Литовском»[1084]. Фактически в это время Александр Ягеллон пошел на разрыв со своими татарскими союзниками и тем самым оставил их наедине с могущественным и беспощадным Менгли-Гиреем[1085].
Шейх-Ахмед и беклербек Таваккул в конце 1501 или в начале 1502 г. пришли к мысли, что союз с Литвой не дает им никакой выгоды. Московский посол с удовлетворением доносил из Крыма летом 1502 г., что «с литовским… Ши-Ахмат царь в розни»[1086]. Правители Орды вознамерились склонить к антикрымскому союзу Москву, при этом обещая «от литовского отстати»[1087]. Иван III не пожелал ради этого сомнительного приобретения рвать устоявшиеся связи с Менгли-Гиреем и сообщил тому об ордынском посольстве.
В отличие от польско-литовских монархов, московские государи не имели планов по созданию коалиций с Большой Ордой. Наоборот, перемещаясь вдоль южного пограничья она представляла собой постоянную угрозу московским владениям. Поэтому усилия русской дипломатии были направлены на создание антиордынских альянсов с привлечением Крыма, Казани, ногаев и использованием все увеличивающихся военных сил служилых татар на Руси. Несколько раз войска Ивана III под командованием русских воевод и служилого касимовского царя Нурдевлета выходили в степь, чтобы погромить ордынские улусы и отогнать их от границ.
Посольские связи между двумя соседними государствами были довольно редкими. В 1480-х гг. в умах ордынских политиков зрела идея залучить к себе Нурдевлета, чтобы сделать его знаменем борьбы против его ненавистного брата Менгли-Гирея. Для обсуждения условий переезда бывшего крымского хана в Тахт эли в августе 1487 г. в Москву прибыло посольство от Муртазы и Саид-Махмуда[1088]. Но из этого ничего не получилось: ни Иван III, ни Нурдевлет не пожелали ввязываться в малоперспективные авантюры «Ахматовичей».
В конце 1501 г. Шейх-Ахмед и Таваккул прислали своих представителей в Кремль для переговоров «о дружбе и любви», а конкретно — для объявления о своей переориентации с Вильны на Москву ради совместной борьбы с Крымом. Как говорилось выше, и на сей раз большеордынцев постигла неудача. Впрочем, в Орду был отправлен великокняжеский посол Д. Лихорев с задачей объявить хану «о любви же»[1089]. Он вернулся на родину уже после падения Орды.
Над отношениями Московского государства с Большой Ордой всегда висела тень прежних даннических обязанностей Руси эпохи «ига». При общении с Иваном III татары не решались даже упоминать об этом. В начальном протоколе ханских грамот теперь употреблялось выражение «(такого-то хана) слово Ивану», т. е. просто с обозначением разного ранга правителей — хана («царя») и великого князя, без прежнего повелительного оборота
Единственный раз Иван III решил заплатить некое подобие дани, причем, насколько можно судить по источникам, без каких-либо особых настояний с татарской стороны. В 1502 г. Шейх-Ахмед написал Александру Казимировичу, вне себя от радости: московский князь «прыслалъ к намъ тые датки, чого жь отцу нашому и братьи нашои не давал». Ему вторил Таваккул: «…чого предкомъ царевымъ и нашымъ не давал, то нам тое дороги прислалъ»[1092]. Во-первых, обращает на себя внимание подчеркивание беспрецедентности выплат. Похоже, ордынцы уже успели забыть, сколько должны были платить русские в Орду, да и сам факт платежа воспринимался ими как возрождение порядков очень далекой старины — еще до «отца нашего» и «предков царевых». Во-вторых, для выплат употреблено понятие
По сути «датки» есть синоним дани и являлись формой выхода[1093]. Но все-таки это был единичный эпизод, вызванный тактическими соображениями в условиях напряженной борьбы с литовцами. А.А. Горский, отмечая формальное признание Иваном III своей зависимости от Орды, указывает на его дипломатическую игру: одновременно московские посланцы в Бахчисарае поднимали на ордынцев Менгли-Гирея[1094]. После разгрома и исчезновения Большой Орды проблема «датков» естественным образом утратила актуальность.
Глава 10
Гибель «престольной державы»
В XVI в. Большая Орда вступила на последнем издыхании. В ходе смут и войн истощились ее табуны, уменьшились стада, расстроилась аграрная система. В кочевьях начался голод. Обо всем этом было известно в Бахчисарае: агентура Менгли-Гирея обосновалась в ставке беклербека Таваккула[1095]. Остатки домена Джучиева улуса на тазах превращались в легкую добычу для крымцев.
Ханский ордобазар хаотично перемещался по степи. Теперь его маршруты ограничивались полосой степей между Волгой и Днепром, за Волгой же «заволжские цари» уже не показывались. Источники застают ханов-соправителей то под Астраханью, то в Северо-Восточном Прикаспии, то на донских берегах и притоках (Медведица), то на днепровских (Десна, Орель, Самара, Сула)… В 1500–1501 гг. главным устремлением Шейх-Ахмеда (не разделявшимся его братьями) было перебраться на правый берег Днепра, пускай даже в литовские или османские владения, лишь бы иметь гарантии пропитания и безопасности.
Наглядным показателем надвигающегося краха стало массовое переселение кочевников в соседние страны. Разоренные татары оставляли своих неудачливых ханов и устремлялись под защиту более надежных покровителей. Даже царевичи-Джучиды подыскивали себе пристанище за границей. В то время в Московском государстве уже проживало немало высокородных татар. Вот и из Большой Орды туда переехали племянники Ахмеда Шейх-Аулиар бен Бахтияр и Юсуф бен Якуб[1096].
Однако наиболее популярным направлением миграции был Крым. Источники начала XVI в. отмечают: «Да пришол… из Орды к Менли-Гирею ко царю служити Ебага улан с братом… а с ними… пришло душ с три тысячи, а голодны и наги добре»; «к Менли-Гирею царю… пришли из Орды пеши человек с пятдесят, иные и с женами пришли»[1097] и т. п. Не выдержав голодного прозябания и холодов жестокой зимы 1500/1501 г., вконец разочаровавшись в способности мужа исправить ситуацию, старшая жена Шейх-Ахмеда с большой частью под данных («войска», как пишут хронисты) тоже эмигрировала в Крымский юрт[1098].
В мае 1502 г. Менгли-Гирей во главе крымской конницы сам выступил в поход на Большую Орду. Навстречу армии то и дело попадались «люди многие… идут к нему (Менгли-Гирею. —
Поделиться книгой: