Леди и наследство

— В самом деле? Никогда бы не подумал.

И снова я замерла, пытаясь уловить тот скрытый смысл, который бы мог таиться во фразе молодого человека.

— Ева прекрасно танцует, — вмешалась в беседу Эмма, сверкая лукаво глазами. — Лучше всех, кого я только знаю.

Ни Мануэль, ни Теодоро не стали оспаривать это утверждение, правда, на лице младшего Де Ла Серта я видела скепсис относительно правдивости слов моей сестры.

Однако к тому моменту принесли чай, и на некоторое время беседа прервалась, пока служанка хлопотала с чашками, чайником и бисквитами, которые нам принесли. Я с недовольством отметила, что девушка не принесла мед и вишневый джем, который особенно сильно любила Эмма, следовало исправить эту оплошность, однако служанка уже поспешила выскользнуть из комнаты, так что пришлось подниматься и окликать ее, выйдя в коридор.

Возвратившись на свое место, я застала уже обсуждение последних постановок, на которые Де Ла Серта попасть хотели, но пока считали невозможным. Строгий траур по матери они уже носили достаточно, но из уважения к скорби отца предпочитали воздерживаться от балов и походов в театр.

Я взяла свою чашку и, сделав глоток, отметила, что вкус был приятен, однако совершенно незнаком. Неужели матушка в мое отсутствие решила заказать новый сорт? Или няня Шарлотта поэкспериментировала? Видимо так, иначе как бы я могла не знать этот вкус? И пусть я отлично разбиралась в травах, однако почем-то никак не могла понять, что именно на этот раз добавили в напиток.

— Но ведь скоро вы уже станете выходить в свет свободно и сможете посмотреть эту пьесу, — щебетала тем временем Эмма, которая знала историю Марисоль Де Ла Серта целиком и не испытывала к ней никакого сочувствия, как и не ждала от сыновей маркизы великой скорби.

— Вероятно, так оно и будет, — покивал Мануэль. — К тому же, мы надеемся получить приглашение в вашу ложу, леди.

Все-таки насколько сильно уже успели освоиться в нашем доме эти два иберийских нахала, раз ведут себя так свободно. И ведь такая вопиющая самонадеянность не возмущает никого, пожалуй, даже меня. Высказывать свое отношение к словам старшего Де Ла Серта я не стала, сделав еще один глоток чая. Пусть с молодыми людьми кокетничает Эмма, у нее это, в конце концов, куда лучше получается. К тому же у меня зашумело в ушах. Вероятно, волнения и расстройства последних дней принесли, наконец, свои исключительно горькие плоды.

— Ева, тебе нехорошо? — спросила как будто встревоженно младшая, обратив свое внимание уже на меня. — Ты так молчалива и словно бы побледнела.

Не хватало еще, чтобы меня приняли за трепетный тепличный цветок, которому становится дурно от малейшего порыва ветра.

— Нет-нет, Эмма, тебе показалось, я просто задумалась, — поспешила я успокоить сестру, а после даже сумела улыбнуться под тремя вопрошающими взглядами.

Почему они в самом деле так странно смотрят на меня? Я чувствовала себя не совсем хорошо, разумеется, но и не катастрофично плохо. Просто как будто немного устала, но не более того.

— Мне кажется, леди Ева, вы не просто задумались, — пробормотал почти испуганно Теодоро. — Вы бледны как снег. Быть может, вам стоит вызвать доктора?

Бледна? Разве?

Какие глупости все же пришли в голову Де Ла Серта. Кто здесь побледнел, так это Мануэль. Белый как покойник и зрачки так расширились, что казалось, будто меня буравят взглядом два черных бездонных колодца.

— Ева, тебе нужно присесть, — всхлипнула Эмма, подрываясь ко мне.

Я же ощутила, что слабость накатывает все сильней и сильней, как холод поднимается вверх от пальцев ног, сперва охватывает лодыжки, скользит по ногам…

В голове помутилось, а после я провалилась в холодную темноту, из которой не было исхода. И в этой темноте я тонула, и тонула, и тонула, кажется, вечность…

— Что с Евой? — допытывался Эдвард, в голосе которого звенел страх. Вероятно, брат мучил нашего семейного доктора.

Сознание понемногу возвращалось ко мне, но сил пока не хватало на то, чтобы открыть глаза. Беспомощность казалась странной и пугающей. Много лет миновало с тех пор, когда я в последний раз ощущала себя настолько слабой. Шувани сильна по природе своей, сильна, горда и бесстрашна, иначе сущности иного мира не склонятся перед нами.

Кто потерпит над собой слабого и трусливого господина?

— Я бы сказал, что леди Ева просто спит, — смущенно пробормотал действительно наш семейный доктор. — С ней ничего страшно не случилось…

Брат рассерженным котом зашипел.

— Как же ничего не случилось? Что вы несете? Моя сестра не слабое существо, которое готово при любом случае лишиться чувств. Сестра не могла вот так запросто уснуть.

Действительно не могла. Со мной произошло что-то странное. А потому и страшное.

— Эдвард, — наконец, сумела я разлепить губы и позвать Второго.

Тот разом перестал донимать доктора и метнулся ко мне, взял за руку. Пальцы брата показались горячими как угли.

— Ева. Как ты, Первая? Ты перепугала и меня, и Эмму, и обоих Де Ла Серта. Что с тобой стряслось такое?

Голос Второго дрожал, видимо, мой близнец действительно испереживался, пока я лежала без сознания. С третьей попытки удалось открыть глаза. Сперва увидела балдахин над своей постелью. Значит, перенесли в мою спальню. Но когда это сделали и кто именно — понятия не имею.

— Не знаю, Эдвард, — произнесла я, поражаясь, каким слабым вдруг стал мой голос.

Даже голову повернуть — и то подвиг.

— Эмму перепугала? — спросила я виновато.

Младшая наверняка в ужас пришла, когда я потеряла сознание.

Второй повздыхал.

— Не без того, — подтвердил брат мои худшие опасения. — Бедняжка сама чуть без чувств не свалилась. Теодоро пришлось ее из комнаты буквально вытаскивать, так разрыдалась.

Я поежилась, чувствуя себя еще ужасней. Уж чего я точно не желала — так это слез сестры.

И что же…

— А Мануэль пошел за доктором для меня? — спросила я с некоторым замешательством.

Не верилось, что старший Де Ла Серта приложит хоть сколько-то стараний ради моего блага.

Эдвард нахмурился и как-то скривился, из чего я сделал вывод, что в своих предположениях на этот раз катастрофически ошиблась.

— Да что такое, в самом деле, Второй? — начала я подозревать что-то дурное.

Брат тяжело вздохнул.

— Боюсь, Ева, этот день изрядно подпортил твою идеальную репутацию, потому что Мануэль остался присмотреть за тобой, в то время как Теодоро и Эмма отправились за доктором.

Я содрогнулась, представив, что станут говорить обо мне, если вдруг кто-то узнает… Да и оставаться наедине с мужчиной, будучи совершенно беспомощной… Меня передернуло. Правда, тут же пришел на помощь здравый смысл, который напомнил, что Мануэль Де Ла Серта пусть и не идеальный джентльмен, однако же не законченный мерзавец и не стал бы пользоваться сложившейся ситуацией в настолько низких целях.

Да и домогаться меня в образе леди Евы вряд ли придет в голову кому бы то ни было.

— Чем только думала Эмма? — возмутилась я. — Могла бы хотя бы няню Шарлотту позвать, а не оставлять меня с этим человеком.

Эдвард снова вздохнул, причем так покаянно, словно в неосмотрительном поступке сестры виноват он сам.

— Младшая запаниковала, Ева, только и всего, — ответил мой близнец. — Оно и неудивительно, я бы тоже, наверное, растерялся и испугался, случись подобное на моих глазах. Ты, наверное, не понимаешь, однако для меня, для Эммы ты такой же столп мироздания, как и отец. Мы живем с мыслью, что ты самая сильная, самая мудрая и практически неуязвимая. Один обморок — и стало понятно, наша сестра тоже просто человек.

Да я просто человек, я могу быть слабой и глупой, меня можно ранить или даже убить. И с этим знанием Эдварду и Эмме теперь придется учиться жить.

— Как бы то ни было, что со мною? — решила я перейти к более насущным вопросам.

Мануэль Де Ла Серта не мог причинить мне вред, просто не мог — и все тут. Да и будь моя одежда в беспорядке, это не оставили бы без внимания. И Де Ла Серта попросту убили. Эдвард или мой отец — невелика разница. Мануэль не идиот и не самоубийца, чтобы не понимать, какая кара настигнет он, если нанесет дочери лорда подобного рода оскорбление.

— Вероятно, вы просто переутомились, миледи, — не слишком уверенно произнес доктор, который не спешил приближаться к постели. — Я не обнаружил никаких признаков болезни. Вы просто спали.

Просто спала, стало быть…

— Благодарю вас, — проговорила я. — И теперь, раз уж со мной все хорошо, не могли бы вы оставить нас с братом наедине?

Доктор покинул мою спальню молниеносно, словно бы только дозволения и ждал, чтобы сбежать. Наверняка Эдвард извел бедного пожилого человека, пока я лежала без чувств.

Но я не могла вдруг взять — и заснуть безо всякой на то причины, подобные приступы слабости мне никогда не были свойственны. Усталость тут не при чем, хотя бы потому, что я не уставала. Чары? Нет, совершенно исключено, напасть на меня магически так, чтобы я ничего не почувствовала? Невозможно. Я слишком сильна и умела и не прозевала бы атаку, направленную на меня саму.

Или… Чай? Проклятый чай, такой приятный на вкус…

— Эдвард, — воскликнула я, рывком садясь на постели. — Мне нужен тот чайник, из которого разливали чай, когда я потеряла сознание. Нужна также моя чашка. И хорошо бы поговорить с прислуживавшей девушкой.

Стоило мне сделать глоток того замечательного чая, и тут же накатила слабость, а после я и вовсе заснула. Похоже я настолько расслабилась в собственном доме, что позволила напоить себя сонным зельем. Позор. Но чего ради кому-то меня усыплять?

Пили чай четверо, но уснула одна лишь я. Значит, зелье было только в одной чашке — моей. И кто же так "позаботился" о моем крепком сне? Служанка, о которой я толком ничего не знаю? Эмма? Кто-то из Де Ла Серта?

Но Эмма бы никогда не стала ничего подливать своей старшей сестре, я была уверена в ее любви и преданности. Мануэль и Теодоро? Тоже весьма сомнительно. Ведьм и колдунов они теперь явно опасаются, а ссориться со мной — сущее самоубийство. Разозли иберийцы меня — кто встанет на защиту Мануэля Де Ла Серта, когда колдун в очередной раз явится по его душу?

— Тебя опоили? — поразился Второй, едва не лопаясь от смеха. — Тебя? Кто способен на такое, Ева? Ведь ты на вкус и запах распознаешь любое зелье, любую траву. Даже тетя Шанта не смогла бы обвести тебя вокруг пальца. И тут ты заявляешь, будто тебе подлили сонное зелье?

В самом деле смешно, что поделать. Кто-то да смог справиться с самой леди Евой Дарроу, Черген, сумевшей овладеть всем искусством колдовства, которому могли ее обучить.

— Однако, Эдвард, мне действительно подлили сонное зелье и теперь я ума не приложу, чего ради кому-то могло прийти в голову подобная дурная шутка.

Так не рискуют без весомого повода…

Брат глядел на меня с недоумением и растерянностью, не спеша выполнять указания.

— Поспеши, Второй, — поторопила я его. — Со мной все в полном порядке. А вот чайник и чашка нужны нам всенепременно.

Эдвард покинул мою спальню, а я заставила себя сесть на постели, несмотря на все еще не оставившую меня слабость. Если кому-то понадобилось, чтобы я лежала как сломанная кукла, без сил и желания бороться, то этого "кого-то" ждет разочарование и сильное — я заставлю себя воспрянуть и бороться с любым врагом, пуст даже это окажутся разом Король и Королева фэйри.

Вот так… Держи спину прямо, Ева Дарроу.

Словно вторя мои мыслям о дивных, ожило треклятое зеркало на стене, которое я так и не удосужилась приказать вынести из комнаты. Как же это смешно, вещь, призванная подпитывать женское тщеславие, в итоге оказывается источником опасности, лазейкой для существ из иных миров, существ коварных и жестоких, сама суть которых несет погибель людям.

Кто же почтил меня на этот раз? Снова Охотник? Или же Шут Благой королевы пожелал навестить дочь своих врагов? Или кто-то иной, незнакомый мне, решил вступить в затянувшуюся игру?

Я застыла, глядя на зеркало и ждала, когда появится лик очередного незваного гостя. По стеклу прошла рябь. Секунда — и отражение исчезло, словно его никогда не было и быть не могло.

Из зеркала на меня смотрела древняя старуха. Время высушило ее, лицо избороздили морщины, но при этом голова была гордо вскинута, плечи расправлены, а глаза горели огнем и силой. Я подумала, что волосы женщины наверняка белы как снег, но яркий платок скрывал их. Предо мной предстала цыганка, и с каждым мгновением крепла уверенность, что лицо это… слишком похоже на мое собственное.

— Ну, здравствуй, Звездочка моя, — донесся до меня голос старухи.

Тот самый голос.

Не зря волновалась тетя Шанта, не зря беспокоился отец. Ко мне искала пути моя прабабка, и дорогу она все-таки нашла. Эту ведьму даже смерть не могла остановить, и спастись от нее оказалось невозможно.

— Что же молчишь, девочка? Я Тшилаба. Ты моя кровь и плоть, могла бы и уважить прабабку, — усмехнулась старуха, не сводя с меня тяжелого немигающего взгляда.

Сможет ли она сейчас выйти из зеркала? Фэйри могли… Но фэйри не призраки, другая природа, другие правила… Одно понятно, она не пыталась проникнуть в мое сознание, однако, спасет ли это меня, если Тшилаба войдет?

Колени начали мелко дрожать, а после захлестнул стыд. Я дочь своего отца, я Дарроу, Дарроу не боятся.

— Ох ты, как перепугалась-то, — покачал головой призрак в зеркале.

Ее темный тяжелый взгляд продолжал меня буравить, и под ним становилось холодно, смертельно холодно. Она не спешила нападать, и от этого становилось еще страшней. Если нападают, хотя бы можно не думать и просто защищаться. Ожидание опасности всегда мучительно.

— А ведь так сильна, так горда, и что в итоге? Перед старухой обмерла, да еще и мертвой старухой, — продолжала насмешничать шувани.

Во рту пересохло, однако я заставила себя заговорить. Один Творец ведал, чего мне этого стоило.

— Я слишком хорошо знаю цену мертвой старухе, что передо мной, — скорее хрипло прокаркала, чем произнесла я. Сердце заполошенно билось в груди.

Тшилаба улыбнулась с невероятным довольством. Ей нравилось, что перед ней трепещут, хотя она и не упускала случая поиздеваться надо мной.

— Но с чего бы тебе бояться меня, Чергэн? — спросила ведьма, чуть подавшись вперед.

На миг показалось, что она вот-вот окажется здесь, в моей спальне, рядом со мной.

— С того, что ты ненавидишь Дарроу. Ненавидишь моего отца, мою мать, — ответила я, не понимая, к чему клонит злобная старуха.

— Пустое, Звездочка, — произнесла Тшилаба, покачав головой. — То — прошлое. Горе мое давно себя избыло, и я поняла, зачем Лачи, моя драгоценная дочь, оставила свой народ и связалась с тем проклятым гаджо.

Я хотела верить в правдивость слов прабабки, очень хотела, но вот только не могла, памятуя о том, насколько же коварны подчас могут быть рома, особенно когда речь идет о любви или мести. Если же месть из любви — впору и вовсе ужасаться.

— Лачи пыталась объясниться со мной до того, как ушла из табора, Звездочка. Она твердила и твердила одно и то же, говорила, что ее судьба принести славу и силу нашему народу. Лачи желала блага рома, не гаджо. А после родила… твоего отца, Чергэн, и оставила наш мир.

В словах Тшилабы, что уже сама перешла границу между живыми и мертвыми, звучало такое отчаянное горе… Ей попросту нельзя было не сочувствовать. К тому же, если Лачи, очевидно, ушла навсегда, а вот мятежный дух ее матери так и остался на той тонкой грани, которая становится убежищем для призраков.

— И я подумала, — продолжала тем временем мертвая шувани, — моя дочь ошиблась. Она видела дальше всех, кажется, судьба каждого человека, что жил, живет или только будет жить, Лачи была известна. Но ведь от ее брака с гаджо и родился всего лишь гаджо.

Вероятно для Тшилабы стало большим ударом, узнать, что жертва дочери — а для Лачи оставить семью, народ действительно было жертвой, несмотря на все богатства моего деда — оказалась напрасной. Я понимала боль прабабки, однако все равно не могла простить ей проклятье, с которым столько лет жил мой отец, не могла простить всех тех загубленных жизней, которые горюющая мать принесла на алтарь своей скорби по Лачи.

Даже если твой ребенок или твой внук не соответствует ожиданиям, что же, теперь его следует убить?

— Кто же знал, что говорила она вовсе не о своем сыне, а тебе, внучке. Ты невероятно сильна, Звездочка моя, сильна настолько, что не ведаешь пределов, которые тебе отмерены, — произнесла Тшилаба со спокойным торжеством души, нашедшей, наконец, упокоение после долгого пути.