Сокровище тамплиеров. Мечта конкистадора

– Надо поискать моего верного скакуна, – напомнил Гуго, помолившись и утолив жажду холодной ключевой водой.

– Идем же скорее, – согласился иудей.

Однако где искать коня, они не имели представления. Обычно животное само приходило утром к водопою. Даже когда источник иссяк, конь столь же постоянно приходил к нему и с надеждой, затем с печалью, смотрел на место, где он выбивался из земли. Теперь преданного Арго нигде не было видно.

Для начала они пошли в ту сторону, откуда раздалось ржание. Дойдя до края оазиса, они не обнаружили животное ни живым ни мертвым. Затем отшельники обыскали весь оазис: он был небольшой, а предмет поиска немаленький; потому много времени сие занятие не отняло, но и нужного результата не принесло. Осталось искать любимца Гуго де Пейна в пустыне. До сих пор животное не покидало оазиса по собственной воле, и отшельники решили, если такое произошло, значит, случилось нечто ужасное.

Гуго де Пейн решил использовать для поиска коня опыт, который он приобрел, отыскивая следы Понтия. Они вышли в пустыню и принялись по кругу обходить оазис. Следы коня нашлись скоро. Вой шакала с той сторону, куда вели следы, усилил нехорошие предчувствия. Примерно через милю был обнаружен и конь, вернее, его труп. Арго лежал в ямке, вырытой пустынным вихрем словно специально для него.

Тамплиер смахнул слезу; иудей, увидев глубокую печаль друга, тоже заплакал.

– Отчего же он умер? – Понтий попытался установить причину смерти коня. – Если б на него напал хищник, непременно остались бы следы укусов, рваные раны.

– Старость, мой друг, старость, – печально промолвил франк. – Последний год он был непригоден для боя. Арго не мог принести никакой пользы ордену, потому я и взял верного скакуна в пустыню. Переход оказался для него слишком труден, а отсутствие воды и вовсе убило. Ничего не поделаешь: те лишения, которые мы, играя, переносим в юности, часто становятся последним испытанием в старости. И у людей, и у коней все в жизни одинаково.

– Твой конь поступил благородно, – высказал вслух свое наблюдение Понтий. – Последние мгновения своей жизни потратил на то, чтобы унести тело как можно дальше от нашего жилища.

– Арго всегда был таким. В одной битве он встал на дыбы и принял грудью арбалетную стрелу, которая предназначалась мне. Так что я обязан коню жизнью, – признался старый воин.

– Надо засыпать песком твоего боевого товарища. Иначе соберутся все волки и шакалы пустыни и опасаюсь, что не удовлетворятся твоим преданным скакуном. Возможно, им захочется попробовать и наши старческие кости, не дожидаясь, пока мы испустим дух. – Иудей решил оставить товарища, чтобы тот мог проститься с конем. – Я вернусь к шалашу за лопатой, а ты посторожишь труп благородного животного от этого радостно воющего шакала.

– Хорошо, – согласился франк. – За это время я сниму с коня сбрую. Возможно, она пригодится для чего-нибудь.

Иудей принес лопату (которую храмовник предусмотрительно взял с собой, отправляясь в пустыню на поиски друга). В другой руке он держал кинжал.

– А его зачем? – франк вопросительно посмотрел на собственное оружие. – От шакала обороняться? Так он не пытается напасть.

– Бедуины защищаются от змей, окружая свою стоянку конским волосом. Вот я и подумал: не срезать ли хвост твоего Арго, чтобы сплести из него веревку. – Иудей несмело посмотрел на друга, опасаясь, что подобное предложение оскорбит его.

Идея Понтия даже понравилась франку:

– Режь хвост, а если покажется мало волоса для твоего замысла, то прихвати его роскошную гриву. Пусть хотя бы часть преданного животного останется с нами и принесет пользу.

По очереди работая лопатой, они насыпали над трупом коня небольшой курган. Шакал, наблюдая, как в толще песка исчезает шикарная добыча, в последний раз завыл – теперь уже печально – и отправился в пустыню.

Змеи (или ужи) действительно перестали беспокоить отшельников с тех пор, как Понтий сплел веревку из конского волоса и окружил ею жилище отшельников. Сбруя также пригодилась.

Тощий Понтий сильно мерз по ночам, а накрыться было нечем. И, наконец, Гуго де Пейн придумал, как добыть для друга одеяло.

В окрестностях оазиса обитало огромное количество тушканчиков. На них приходили охотиться маленькие пустынные лисицы. Тамплиер часто наблюдал, как эти красивые существа с пышным хвостом, почти равным по длине остальному телу, раскапывали норы в поисках добычи. Он решил, в свою очередь, поохотиться на этих охотниц за тушканчиками. Гуго заметил, около каких норок наиболее активно бегают «приманки»; возле них и были поставлены силки, которые франк смастерил из сбруи своего коня. Ловушки работали. Скоро из лисьих шкур сшили теплое одеяло для Понтия, а затем и для Гуго.

Франку стоило немало усилий, чтобы побороть в себе охотничий азарт. Дальнейшее уничтожение лисиц привело бы к росту популяции тушканчиков, а это грозило уничтожением огорода отшельников. Он, кстати, разрастался, и уже колосилась небольшая пшеничная грядка.

Недавнее исчезновение источника продолжало волновать отшельников. Ведь подобное могло повториться в любое время; и ключ мог не найти себе дорогу на поверхность столь быстро, а мог и вовсе затеряться в земных недрах. В разных местах оазиса и вокруг него валялись осколки керамики, которые ранее могли быть кувшинами, чашами и прочими изделиями из глины. Гуго и Понтий поняли, что здесь некогда обитали люди, но не знали, как использовать это свое открытие.

Наконец, Гуго решил покопаться в местах, где чаще всего встречались глиняные осколки. Понтий чувствовал себя гораздо слабее и только изредка помогал другу в его изысканиях, а чаще всего иудей с интересом наблюдал из-под тенистой пальмы за ходом раскопок.

Когда под лопатой что-то оказало сопротивление, а затем глухо треснуло, Понтий устремился к франку и принялся осторожно руками разгребать песок вокруг лопаты. На свет была извлечена вместительная древняя амфора, хотя самый верх успел отбить Гуго. Когда находку извлекли, он поднял лопату и хотел продолжить раскопки, но Понтий остановил занесенную руку:

– Погоди. Здесь надо копать осторожно.

– Уж не надеешься ли ты, что амфоры лежат здесь одна на одной и ждут, когда мы их откопаем?

Впрочем, тамплиер не стал спорить с осторожным другом и начал, точно так же как он, разгребать ладонями песок. Податливая сыпучая почва позволяла спокойно обходиться без инструмента.

Предосторожности оказались кстати. Амфоры действительно стали попадаться одна за другой – причем много было совершенно целых. Их тут же очистили от песка и наполнили водой – про запас. Раскопанное пространство стало приобретать черты, которые имело в далекой древности. Оказалось, Гуго и Понтию несказанно повезло: они откопали вход в огромную крытую цистерну. У ее входа и хранилась найденная посуда.

Вот, все амфоры – целые и поврежденные – откопаны и извлечены, а вместе с тем расчищенным оказался и вход в бассейн. Чтобы убедиться в этом окончательно, Гуго несколько раз осторожно проткнул лопатой почву. К его удивлению, лопата в одном месте наткнулось на что-то твердое. Вскоре был извлечен небольшой, но довольно тяжелый горшок.

– Странно, – заметил Гуго. – Его стенки слишком толстые, они выдержали даже удар лопаты. Прочность – это хорошо, но в быту из-за своей тяжести он неудобен.

– Давай-ка высыплем из него песок. – Понтий положил сосуд на бок и стал потихоньку очищать его руками.

– Проще будет его перевернуть вверх дном, – предложил франк. – Давай вдвоем, Понтий, если не достает сил.

– Погоди, здесь что-то есть, кроме песка.

Он извлек из горшка красивейший золотой браслет-змейку. Тонкая чеканка отражала все особенности кожи змеи, а в массивной голове светились два глаза-изумруда. Похвалив мастера, создавшего браслет, Понтий передал находку Гуго, а сам продолжил очищать сосуд. С последними горстями песка в его руках оказался гребень из слоновой кости.

Иудей принялся рассматривать свою находку.

– Гребень весьма дорогой и очень старый. Ему не менее тысячи лет. На нем изображено лицо мужчины. Похоже, это римская вещь – иудеям нельзя изображать лица людей. – Понтий сдул песок и протер его пальцами. – Властное лицо, тонкие губы, орлиный нос – несомненно, римлянин. Но как могла оказаться знатная римлянка здесь, где не осмеливаются жить даже нищие? Только одну римлянку судьба заставила искать спасения в пустыне… Но таких совпадений не бывает!

– На браслете с обратной стороны есть буквы, – сообщил Гуго де Пейн.

Понтий взял у него змейку, расчистил ногтем буквы, но разобрать их из-за плохого зрения не смог. Иудей передал браслет Гуго и с надеждой в голосе попросил:

– Попробуй, брат, разобрать текст.

Зрение храмовника позволило прочесть по-латыни два слова: «Любимой Прокле».

Лицо Понтия стало радостно-безумным, иудей прижал к груди браслет и гребень. Его дыхание перехватило из-за сильного волнения, и Понтий смог только восторженно прошептать:

– Гуго, ты даже не представляешь, что мы нашли!

Тамплиеру было прекрасно известно равнодушное отношение Понтия к деньгам и драгоценностям. Он не на шутку встревожился, когда увидел друга, с безумными глазами прижимающего золотую змейку к сердцу. Франк поторопился его успокоить:

– Понтий, не надо так волноваться, никто не отнимет найденные вещи.

– Гуго, этот браслет принадлежал женщине, от которой пошел мой род! Эту змейку подарил своей жене – Прокле – прокуратор Иудеи Понтий Пилат. На гребне, скорее всего, изображен именно он!

– Не может быть! – прошептал Гуго и с не менее сумасшедшим видом погладил рукой браслет и гребешок. – Но как они сюда попали?!

– После казни Пилата, его жена с маленькой дочкой бежали в пустыню. Им дала приют община отшельников, располагавшаяся неподалеку от Асфальтового озера. Это все, что я знал. По счастливой случайности мы попали именно в тот оазис, где прятались от свирепого Тиберия жена Пилата и его дочь. А потом была жестокая война с римлянами. Покидая оазис, Прокла оставила здесь свои украшения, но вернуться сюда не смогла.

– Невероятно! Теперь я понял истинную ценность для тебя этих римских, как мне показалось, безделушек!

В этот день никакой работы больше не было, но на следующее утро отшельники вновь пришли к занесенной песком цистерне. Они не ждали новых находок, потому что более ценного, чем уже найденное, найти невозможно. Старики принялись обсуждать, как им использовать древнее заброшенное сооружение.

– Нам нужно освободить цистерну от песка, отыскать глину, заделать ей все трещины, из нее же смастерить водопровод от ключа к цистерне – и тогда главный вопрос нас перестанет волновать, – предложил Гуго.

– Эта работа займет несколько месяцев, – заметил Понтий.

– А разве мы куда-то спешим? Или нас кто-то торопит. Даже если случится новая катастрофа с источником, запаса воды в амфорах нам хватит надолго.

– Ты слишком основательно устраиваешься в оазисе. Уж не надеешься ли жить здесь вечно? – грустно улыбнулся Понтий. – Только из меня плохой помощник. Слишком слаб стал в последнее время…

– Не печалься. Всю работу выполнять буду я, и мне это очень интересно. Самое большое, что от тебя, Понтий, требуется: иногда давать разумные советы.

Откапывание цистерны шло очень медленно, другие заботы отрывали отшельников от великого замысла. В очередной раз собрали урожай пшеницы и засеяли настоящее поле. Они подумали, что хорошо бы из этого урожая испечь хотя бы один хлеб… Но не было огня, чтобы его приготовить. И тут случился редкий в этих местах дождь. Да еще с грозой! Среди ночи молния ударила в трухлявое дерево возле шалаша и подожгла его. Так в распоряжении отшельников оказался огонь. Они отыскали два плоских камня, с их помощью стерли зерно на муку и приготовили хлеб, вкуснее которого, пожалуй, не ели за свои долгие жизни. По крайней мере, им так показалось.

Через некоторое время возникла сложность с дровами, необходимыми для поддержания огня. Почти все ненужное в оазисе было сожжено, а рубить кусты и деревья, спасавшие их от солнца, не хотелось. И тут Гуго обнаружил при раскапывании цистерны стопку дров. Видимо, древние люди ценили дерево не меньше, чем воду, потому и припрятали его столь глубоко.

Найденные дрова позволили оттянуть решение вопроса, но не закрыли его. И тут Гуго де Пейн, однажды наблюдая за обнаглевшим жирным тушканчиком, вразвалку бродившим по их огороду, предложил:

– Пора вспомнить охоту.

Тамплиер занялся отловом тушканчиков. Только мясо их отшельники не стали употреблять в качестве еды – уж больно животные были похожи на отвратительных крыс. С этих вредителей Гуго добывал жир. Затем, когда его собралось достаточное количество, тамплиер соорудил пару светильников. Поддерживать огонь костра больше не имелось надобности, а дрова использовались только для приготовления пищи.

Еще Гуго заметил, что много жира в хвосте ящериц. И он принялся гоняться за этими ползающими тварями с юношеским азартом. Догнав ящерицу, он наступал на хвост или прижимал к земле палкой. Животное оставляло хвост и спасало остальную часть тела в ближайшем укрытии. Хвост, спустя некоторое время, вырастал новый, и животный мир никоим образом не страдал.

Жизнь в пустыне стала чрезвычайно увлекательным занятием. Лишив себя общества людей, отшельники больше приобрели, чем потеряли. Но беда в том, что все хорошее когда-нибудь заканчивается. Всякий человек приходит в сей мир не только для того, чтобы беззаботно радоваться жизни; ему необходимо испытать неприятности, выдержать удары судьбы, наконец, потерять самых дорогих людей. Трагический момент настал для Гуго де Пейна, когда все вокруг было просто замечательно.

Однажды утром он проснулся; тихонько, чтобы не разбудить друга, умылся, проверил силки, принес к шалашу пойманного тушканчика и… удивился, что иудей до сих пор нигде ему не встретился. «Уж не заболел ли мой друг?» – предположил худшее тамплиер и вошел в их с Понтием жилище.

Все было гораздо хуже, чем полагал Гуго. Понтий лежал, накрывшись с головой одеялом из лисьих шкур. Это показалось подозрительным франку, потому что вокруг стояла неимоверная жара. Он резко сдернул одеяло, не заботясь о том, что испугает друга. Понтий лежал с открытыми глазами, на лице запечатлелось состояние полного покоя, а уголки губ сложились в едва уловимой счастливой улыбке. Сложенные на груди руки сжимали браслет и гребень его далеких предков. Только остекленевшие глаза говорили Гуго де Пейну, что теперь он остался один среди пустыни, и больше никто не порадуется за его успехи в борьбе с природой и обстоятельствами, которые он избрал по доброй воле.

Пустая могила

Когда прошла первая жгучая боль, Гуго де Пейн подумал, что остывшее тело друга необходимо похоронить, так как поднимавшееся в зенит солнце нагревало его, но вдохнуть жизнь в тленное земное обиталище души не могло.

Вначале он хотел предать земле останки Понтия подле их общего жилища, чтобы друг всегда был рядом. Однако, поразмыслив, Гуго решил, что Господу не понравится подобное поклонение мертвому телу. Затем он выбрал место под акацией и начал было копать могилу, однако пчелы, которые позволяли забирать у них мед, набросились на старца со страшной силой. Некоторое время он продолжал работу, на ходу извлекая жала из своего тела, но все же ее пришлось прекратить. Гуго понял, что если не оставит свою затею, то умрет от пчелиного яда прежде, чем закончит погребение друга.

Магистр быстрым шагом, насколько позволял возраст, пошел прочь от акации. Пчелы продолжали над ним кружиться целым роем, но жалить не спешили. Они провожали старца до тех пор, пока он не вышел из оазиса, а затем дружно разлетелись по своим делам. И тут он понял, что мертвым не место среди живых, и как ни дорог его памяти был Понтий, Гуго решил похоронить бренное тело друга за пределами оазиса.

На горке, обдуваемой всеми ветрами, Гуго де Пейн выкопал могилу и с помощью носилок, сооруженных из двух жердей и веток, перетащил тело друга. На дне могилы он сделал небольшое углубление и положил в него горшок с найденными драгоценностями. Прежде чем сделать это, тамплиер долго рассуждал – пожалуй, не меньше, чем в выборе места погребения. Он страстно желал оставить при себе бесценные браслет и гребень, но потеря друга вызвала острую физическую боль в сердце. Гуго де Пейн убедился, что и он смертен, более того, он не был уверен, что на много переживет Понтия, а завещать сокровища в пустыне было некому. В итоге отшельник остановился на мысли, что никто в целом мире не поймет истинную цену этих произведений из золота и слоновой кости, никому, кроме Понтия, они не будут столь дороги. Любой человек, нашедший сокровища, оценит браслет по количеству золота, ушедшего на его изготовление. Потому бесценные вещи, извлеченные из песка, в песок и вернулись.

Попрощавшись, он уложил орошенное слезами тело Понтия на дно могилы и обессилевший присел на ее край. Гуго смог бросить лишь несколько горстей песка, и руки безвольно опустились. И тут налетевший ветер погнал песок пустыни прямо в могилу. На глазах старика песок вначале скрыл ноги Понтия, затем тело и, наконец, лицо.

Через некоторое время место упокоения иудея не только сравнялось с ландшафтом, над ним даже вырос небольшой бархан. Лишь деревянный столбик, который Гуго заблаговременно воткнул у края могилы, говорил, что здесь захоронен человек.

В последующие дни и недели Гуго де Пейн чувствовал себе очень плохо: к печальным мыслям, к переживаниям об ушедшем друге прибавилась и боль осязаемая. Попеременно болели разные части тела: сердце, голова, спина, ломило руки, подкашивались ноги. Как ни странно, чем дольше он лежал, ничем не занимаясь, тем больше его одолевали мрачные мысли и физическая боль.

Невольно он был вынужден заботиться о себе, потому что уморить себя голодом – было страшным грехом для Гуго де Пейна. Ведь жизнь человека имеет право забрать только Господь, и только Он решает, когда и кому пришла пора умереть. Старец занялся тем, что вырезал имя Понтия на столбе, ставшем ему памятником. Дерево тысячелетней давности, найденное в раскопанной части цистерны – вероятно дуб, – оказалось на редкость прочным, и работа растянулась на несколько дней. Он уже не мог работать так бодро и весело – от восхода солнца до его заката, – как в прежние годы. К вечеру на все тело накатывалась такая усталость, что отшельник едва добирался до шалаша; но это была приятная усталость, а болезнь, бродившая по телу, исчезла сама собой.

Каждодневные походы к могиле Понтия и кропотливое выдалбливание букв в дереве, которое сродни камню, отняло немало сил Гуго. Вместе с недавней болезнью к нему пришло осознание, что он остался один на этом островке среди пустыни и похоронить его будет некому. Но недолго мучился де Пейн над решением этого непростого вопроса.

Ему вспомнился старый франк из Киликии, потерявший единственного сына и своеобразно позаботившийся о собственном погребении. Могила, заготовленная для самого себя, предстала перед мысленным взором Гуго. Хотя у старика из Киликии было в тысячу раз больше шансов, что некий прохожий закроет песком его остывшее тело, но наш отшельник не без оснований полагал, что эту работу сможет выполнить ветер, гуляющий по пустыне.

Он, не откладывая, принялся за дело. Поскольку Гуго де Пейн теперь чувствовал себя вполне сносно, то и начал готовиться к собственному погребению не с копки могилы. На столбе, неведомо кем оставленном в цистерне – точно таком крепком, как и на могиле Понтия, – Гуго принялся вырезать собственное имя. Работа была не из легких; на огрубелых старческих руках даже появились мозоли, коих Гуго не видел уже несколько десятилетий. Когда последняя буква встала на свое место, он отнес сей памятник к могиле Понтия и вкопал рядом.

Выполнив нелегкую для его возраста работу, Гуго упал без сил между собственным памятником и стелой Понтия. Некоторое время он был занят тем, что прислушивался к собственному организму, силясь определить, сколько осталось жить. Однако дыхания смерти, даже рядом с могилой друга, франк не почувствовал. Было лишь чувство сильной усталости, и не более того… Все так же ровно билось сердце (только сильнее, чем обычно), все такой же незатуманенный взор осматривал зеленый остров, коего он стал единоличным властителем.

Следующую неделю он практически не утруждал себя; руки с растекшимися мозолями требовали безделья, и Гуго подчинился обстоятельствам. Руки зажили, но затянувшееся безделье снова вызвало приступ меланхолии, в душе воцарилась пустота, точно такая, как и в окружающем мире. Чувство одиночества, ранее ему неведомое оттого, что он всегда был занят, что рядом был друг и предаваться унынию просто не имелось времени, – теперь нахлынуло страшной волной. Приняв свое новое состояние за предвестие еще худшего, Гуго де Пейн отправился копать собственную могилу.

Когда последнее предполагаемое земное прибежище было закончено, Гуго улегся на дне его. Здесь было прохладно и приятно телу, а мысль о том, что рядом находится Понтий, согревала душу. Однако тело вовсе не собиралось умирать, а только потребовало пить. Гуго выбрался из своей могилы, взял кувшин и выпил остатки ужасно теплой воды. Затем отправился к шалашу.

Через два дня в пустыне поднялся сильный ветер. Едва он немного успокоился, Гуго отправился проверить место своего последнего пристанища. Могила, не дождавшись своего бездыханного обитателя, сама засыпалась, а над ней возник бархан, точно такой же, как над могилой Понтия.

Тяжело вздохнув, Гуго вновь принялся копать могилу. Ветер не стал ждать даже два дня – этой же ночью он вновь сравнял с окружающим ландшафтом результат многочасового труда старца.

Уныние охватило Гуго де Пейна.

Он пришел, как обычно, во сне, когда отшельник был близок к полному отчаянью. Маленький человек с цветочного поля сочувственно произнес:

– Эх, Гуго, Гуго… Не удалось обмануть самого себя.

– Не понимаю тебя, добрый Павел, но мне сейчас плохо. Грех, но я думаю только о собственном последнем часе, желаю его приближения и бесконечно тоскую о своем друге Понтии.

– Не обманывай себя, человек. Пустыня не твой удел.

– Мне было хорошо здесь…

– …пока был жив Понтий. Тебе нужно к людям, жизнь отшельника – не для тебя.

– Почему? Ведь Понтий с радостью избрал пустыню, он тяготился городом и его жителями.

– Понтий пришел в пустыню, чтобы умереть, а ты хочешь здесь жить. Но ты еще имеешь много сил, твоя голова наполнена мудростью. Ты должен отдать людям то, что накопил за долгую жизнь, а не закопать в песок.

– Ты повелеваешь мне покинуть пустыню? – спросил Гуго.

– Я? – удивился маленький человек. – Разве я могу повелевать? Все решения принимаешь ты сам, а мне пора уходить.

Гуго де Пейн даже не размышлял, случайный то сон или вещий, действительно к нему приходил апостол Павел или видение возникло только в его утомленной голове. Он взял запас воды, сушеных фиников и отправился в путь. Но прежде, чем удалиться от зеленого островка, Гуго зашел проститься с другом. Он помолился на его могиле, а затем принялся вырывать свой собственный памятник над несостоявшейся могилой.

Столб держался удивительно хорошо, и даже не пошатнулся, когда отшельник попытался его выдернуть. Оставалось только его выкопать, но для этого пришлось бы возвращаться обратно к оазису за лопатой. Остановил Гуго де Пейна вовсе не предрассудок: если вернешься с начатого пути – не повезет. Он не желал тратить силы и время на выкапывание столба, а потому оставил все, как есть. Лишь только отшельник раскопал на собственной могиле небольшую канавку, положил в нее меч и кинжал, а затем присыпал их песком. Больше брать в руки оружие Гуго де Пейн не собирался.

А через недолгое время случилось двум тамплиерам заблудиться в пустыне; и вышли они как раз на тот оазис, где почти год пребывал их Великий магистр со своим другом. Они нашли могилу Понтия, а рядом столб с надписью «Гуго де Пейн». Обо всем увиденном тамплиеры сообщили братьям. Спустя ровно год после того, как Гуго де Пейн передал большую орденскую печать сенешалю, был официально объявлен второй Великий магистр ордена Храма. Им стал бургундец Робер де Краон.

Мир вам!

Во многих палестинских селениях можно было встретить тощего старика с таким же изношенным посохом, как и он сам. Не стриженные несколько лет редкие седые волосы и столь же долго не видевшие бритвы и ножниц борода и усы надежно скрывали черты лица пилигрима. В этом сгорбленном старике никто не узнал бы прежнего Великого магистра и потому еще, что теперь он в весе составлял едва ли треть прежнего де Пейна.

Нельзя сказать, чтобы Великий магистр когда-то страдал излишеством в еде, но прежде ему была необходима сильная рука, способная поднять меч и управлять орденом Храма. Теперь, для того чтобы неторопливо передвигать лишь собственное тело, ему достаточно съесть в день несколько фиников. Год отшельничества изменил бывшего Великого магистра до неузнаваемости, но еще два года он бродил по Святой земле, избегая встреч со своими братьями.