Таёжная речка Акшинка

Не знаю, почему в то утро наша ядовитая мышеловка не уползла, как уползала всегда. Может быть, у неё ночью охота была особенно удачная, и она объелась; может быть, решила поохотиться и днём… Только лежала она в то утро под брезентом, и ни я, ни Василий Васильевич её не заметили.

Мой друг накрутил на шомпол тряпку, обмакнул её в масло и стал водить ею внутри ружейных стволов. Потом он посмотрел сквозь вычищенные стволы на свет, а шомпол с тряпкой бросил на мешки. Бросил… И тут послышалось возмущённое шипение. Так шипят кошки, когда разозлятся. Из-под брезента выползла гадюка и молнией пропала в траве.

— Что ты наделал! — набросился я на Василия Васильевича.

— Да кто же знал, что она там сидит? — растерянно и огорчённо оправдывался Василий Васильевич.

А вечером ядовитая мышеловка не приползла, как приползала обычно. Не было её ни на другой, ни на третий вечер. Она не вернулась больше. Наверно, здорово обиделась на нас с Василием Васильевичем.

Зато как расхрабрились мыши! С жадностью накинулись они на наши беззащитные припасы. И по вечерам, слушая, как они возятся, шуршат и пищат в траве, мы с грустью вспоминали о ядовитой мышеловке, к которой оба успели очень привыкнуть.

Говорящая рыба

Не обманул меня Василий Васильевич, когда говорил, что в таёжных речках рыбы видимо-невидимо. Только рыба в Забайкалье особенная. Нет там в речках ни окуней, ни щук, ни пескарей. Водятся в быстрых таёжных реках юркие серебристые хариусы с красными пятнышками на боках, чинно ходят большеголовые зеленоватые ленки…

Удить рыбу мне понравилось. Насадишь на крючок кузнечика — в Забайкалье их называют «скачками», — закинешь леску подальше, пусть даже без поплавка, с одним грузилом, и сразу бросятся к приманке любопытные жадные хариусы.

А ленок осторожен. Долго ходит он вокруг крючка, будто присматривается, нет ли подвоха. И едва только приметит на берегу рыбака, тотчас вильнёт хвостом и исчезнет в тёмной глубине омута.

Все рыбьи привычки и повадки я изучил быстро. Удочки закидывал в заводь возле переката, туда, где рыбы больше. Там она ходит, дожидаясь, когда быстрина вынесет на спокойную воду мошку или комара, или «скачка», прыгнувшего сдуру в серебряные волны, где, точно в самом чистом зеркале, отражаются прибрежные кусты и травы.

Научился и я прятаться в густом лозняке на берегу, чтобы меня не приметили глазастые ленки. Но дел у нас было много: и на охоту сходить, и обед сварить, и пришить оторванную пуговицу или положить заплатку на продырявленный острым сучком резиновый сапог. И поэтому на ночь мы стали ставить для ловли рыбы перемёт.

Перемёт — это длинная тонкая бечёвка, к которой привязаны кусочки прозрачной лески с грузилом и крючком — поводки. Ставится перемёт поперёк реки, и утром пойманную рыбу снимают с поводков.

За ночь обычно удавалось нам поймать три-четыре рыбки. Иногда попадалось пять или шесть. Хватало и на завтрак и на обед.

Однажды утром пошли мы с Василием Васильевичем на берег проверить наш перемёт. Смотрим — натянута поперечная бечёвка словно струна. Даже позванивает. Поводок посерёдке так и ходит из стороны в сторону.

— Ну, кита поймали! — пошутил я.

А Василию Васильевичу не до шуток. Волнуется он. Одной рукой за деревце на берегу схватился, другой бечёвку тянет.

— Помогай! — кричит.

Взялись мы вдвоём. Тащим бечёвку. А рыба тоже не сдаётся, плещется, дёргает поводок, вот-вот сорвётся. Нам бы потихоньку её к берегу подвести, снизу поддеть сеткой — подсачком. А мы поторопились. И зря. Выскочил из воды у самого берега здоровенный ленок, ударил хвостом — и поминай как звали. Крючок и поводок целы. Даже кузнечик — «скачок» — не съеден. А рыбы нет — сорвалась.

Пришлось нам в то утро вместо жареной рыбки есть пригорелую пшённую кашу. Но горше каши была для Василия Васильевича досада. Ещё бы! Такую добычу упустить!..

— Ничего, — утешал я своего друга. — Одна рыба сорвалась, другую поймаем. Рыбы ведь в таёжных речках видимо-невидимо…

Но только с того дня как будто кто-то заколдовал наш перемёт. Не идут на крючки ни ленки, ни хариусы. Что за оказия? Рыба в Акшинке, что ли, перевелась? Или «скачки» ей больше не по вкусу?

Каждый вечер мы меняли кузнечиков на крючках. Пробовали насаживать мух, жуков и даже червей, которых в лесу накопать дело нелёгкое. По рыбацкой примете, плевали на наживку, так что у нас языки заболели. Ничего не помогало. Хоть плачь.

На третий день, когда Василий Васильевич ушёл на охоту, я сам решил проверить перемёт. Захватил подсачек и осторожно подкрался к берегу. Выглянул из-за кустов — смотрю: пуст перемёт. Выгнута поперечная бечёвка ровной дугой. Никто её в воде за поводки не тянет.

Прятаться больше было незачем. Я вышел из-за куста и присел на камень у берега. Вода в реке прозрачная — каждый камешек, каждую песчинку на дне видно. И вот вижу я — возле одного поводка неподвижно стоит рыба. Только плавничками шевелит. Голова у рыбы лобастая, чешуя зелёная, вся в мелких чёрных крапинках. Такого громадного ленка я видел всего один раз — того самого, что у нас с крючка сорвался.

Шмыгнул я поскорее за куст и замер. Вот сейчас ленок схватит приманку, натянет, задёргает поводок. Тут уж я не дам маху, осторожно бечёвку к берегу подтяну, подсачек снизу подведу… Пусть похвалит меня Василий Васильевич.

Но ленок как будто и не собирался хватать кузнечика. Он шевельнул хвостом, ударил плавниками и поплыл вдоль перемёта. Проплывёт немного, остановится возле крючка. Опять проплывёт, снова остановится. Словно про себя крючки пересчитывает — на всех ли цела наживка.

Долго он считал. Мне даже ждать надоело. Вдруг из заводи выплыл второй ленок, поменьше. Ну, думаю, вдвоём-то они посмелее станут.

Я уже приготовился выскочить из своего укрытия, чтобы успеть вовремя подвести под пойманную рыбу подсачек, но тут… Даже не поверилось мне. Большой ленок вильнул хвостом, подплыл к маленькому и… что-то ему сказал. То есть я, конечно, не слышал, как он говорил, но очень уж похоже было: жабры у ленка шевелятся и губастый рот раскрывается. Я даже как будто разобрал, что сказал большой ленок маленькому: «Смотри, брат, не трогай кузнечика — там у него внутри острый крючок…»

Постояли они вдвоём у нашего перемёта, и оба нырнули в глубину реки.

Подождал я еще немного, гляжу — опять возвращается большой ленок. Подплыл к поводкам и снова стал их пересчитывать. Плавает вдоль перемёта и крючки считает.

Слышал я, что старые рыболовы и охотники, рассказывая о своих похождениях, любят иногда приврать. Не захотелось мне, чтобы Василий Васильевич надо мной смеялся, и ничего не сказал я ему про ленка-сторожа. Первый день терпел, второй терпел, а на третий не выдержал. И рассказал.

Только Василий Васильевич надо мной смеяться не стал.

— У всякого зверя сторож есть, — сказал он. — Наверно, есть и у рыб в их стаях сторожа. А что рыбы между собой разговаривают — это точно. Они об опасности всегда друг друга предупреждают. Только голоса у них тихие — человеку ни за что не услышать.

Лесной доктор

Конечно, собираясь в наше лесное путешествие, мы захватили из города и кое-какие лекарства. Йод, бинты, вату, таблетки от головной боли, нашатырный спирт… Даже крем от комаров захватили. Есть такой крем специальный, «Тайга» называется. Намажешься им, и комары тебя не трогают, только вокруг вьются и пищат от злости. А вот каких-нибудь пилюль на случай, если вдруг живот заболит, мы взять с собой не догадались. А животы-то как раз у нас и разболелись. Наверно, от брусники, которую мы нашли недалеко от нашей полянки и ели горстями немытую.

Вот лежим мы в палатке, охаем и стонем, а животы у нас болят всё сильнее да сильнее.

Вдруг в стороне затрещали кусты, зашуршали ветки и раздался чей-то громкий голос:

— Какие живые люди есть?

В ответ мы только дружно застонали.

Полотняная дверь палатки приоткрылась, и в неё просунулась голова в старой чёрной кепке, из-под которой спускался на плечи неожиданному гостю кусок кумача — защита от комаров.

Лицо у незнакомца было добродушное, скуластое, с узенькими щёлочками-глазами.

— Ай-яй-яй, — проговорил он, покачав головой. — Совсем больные люди есть…

Гость протиснулся в дверь палатки и присел на корточки, разглядывая нас с сочувствием.

— Живот болит, — вдруг сказал он убеждённо.

Мы так удивились догадливости незнакомца, что даже охать перестали. А он, пятясь, вылез из палатки и исчез.

— Пришёл, увидел, убежал… — попробовал пошутить Василий Васильевич. Но шутка вышла невесёлая.

Мы опять были одни. И оттого, что этот прохожий появился так внезапно и так же внезапно исчез, нам стало совсем грустно.

Прошло минут десять или пятнадцать. Вдруг мы услышали какое-то бульканье. Как будто кто-то наливал воду из чайника в кружку. А потом дверь палатки снова приоткрылась, и загадочный незнакомец предстал перед нами.

— Пить надо, — сказал он, протягивая кружку. — Живот болит — пройдёт; лихорадка есть — всё равно пройдёт…

Я взял кружку и увидел, что в ней намешана какая-то зелёная кашица.

— А что это такое? — спросил Василий Васильевич.

— Из города люди, — вместо ответа усмехнулся прохожий. — Какая трава на сопках есть, в лесу есть — не знают. Пить надо, — повторил он строго, совсем как доктор, который даёт больному горькое, но полезное лекарство.

Я с опаской отхлебнул из кружки. Вкус у кашицы был горьковатый. Но я терпеливо выпил половину приготовленного странным незнакомцем лекарства и передал кружку Василию Васильевичу. Он допил остальное и сказал:

— Так ты, значит, лесной доктор!

— Кто в тайге живёт, в тайге ходит, траву знает — всё равно как доктор, — ответил наш гость.

Пока мы лежали, дожидаясь, когда подействует лекарство, незнакомец разжёг костёр, поставил на огонь сковородку и стал чистить картошку. Мы видели его сквозь откинутую дверь палатки. Потом он куда-то ушёл и вскоре вернулся, неся пучок травы. А тут и боль у нас стала проходить. Мы вылезли из палатки и сели возле костра. Картошка уже шипела на сковородке, и Василий Васильевич, покрутив носом, сказал:

— Что-то как будто жареным луком пахнет.

— Картошку с луком есть будем, — кивнул наш гость.

— Откуда же лук? — удивился я. — Мы с собой лука не взяли.

— Зачем лук брать? — сказал лесной доктор. — Лук везде в лесу много есть.

Тут я увидел, что он срезает острым ножиком розоватые клубеньки корешков у травы, которую успел собрать, и бросает их на сковороду. Стебли у травы были прямые, высокие, с пушистым зонтиком наверху. Я догадался, что это и есть лесной лук. Но мы с Василием Васильевичем раньше этого не знали, хотя и видели кругом такие зонтики.

— Как же тебя зовут? — спросил Василий Васильевич нашего доктора.

— Доржи́, — ответил тот.

— Ну, спасибо тебе, Доржи. Без тебя мы бы не выздоровели. Выходит, ты и правда доктор. А чем же ты нас вылечил?

— Бадан пили, — сказал Доржи. — Лист пили. Бадан в сопках на камнях растёт, много есть.

— А ещё тут можно найти какие-нибудь лекарства? — поинтересовался я.

— Можно, — кивнул Доржи. — Вон багульник растёт. На меду варить — чахоткой болеть не будешь. Весной мать-и-мачеха цветёт. Цветок собирай, первый лист у корня собирай, заваривай, как чай, — кашлять не будешь… — Он огляделся кругом и закончил: — Тут везде всё равно как аптека есть.

Картошка уже подрумянилась, и дух от неё пошёл такой вкусный, что у нас слюнки потекли. Но много есть нам Доржи не позволил: сказал, что мы опять заболеем. И мы послушались, потому что наш новый знакомый в самом деле был настоящим лесным доктором.

Зато чаю он разрешил нам пить сколько угодно. И, отхлёбывая из кружки крутой пахучий кипяток, я спросил:

— А как ты догадался, что у нас животы болят?

Доржи хитро улыбнулся:

— В тайге люди вдвоём ходят. Голова болит — один кричит. Рука-нога болит — один кричит. Живот болит — оба кричат.

Глупая тетеря

Вместе с нашим новым другом Доржи пошли мы в тайгу на охоту. Он сказал, что на вырубке, неподалёку от палатки, видел целый выводок молодых тетеревов.

Взяли мы ружья и пошли.

Идти по тайге напрямик трудно. То молоденькие лиственницы встанут таким густым частоколом, что протиснуться сквозь них может разве что змея. То преградит путь непроходимый березняк или сваленное бурей дерево. То нежданно-негаданно завязнешь в топком болотце… Такие болотца не раз вызывали у меня чувство недоумения. Откуда вдруг они взялись не в низине, как полагается быть болоту, а на склоне сопки?.. Но Доржи объяснил, что это не простые болота, а осенние. Зимой земля промерзает так глубоко, что оттаивает только в августе, и то на склонах сопок, на солнцепёке.

Наш проводник уверенно шагал впереди, сворачивая то вправо, то влево, находя самый лёгкий путь среди непроходимой чащи, и вскоре мы вышли на широкую вырубку, поросшую мелким увядающим березняком и высокой сухой травою — вейником.

Кое-где в траве я заметил странные вмятинки. Словно кто-то нарочно долго и упрямо утаптывал сухой вейник.

— Тетерева ночевали, — сказал Доржи. — Теперь вместе ходить не надо. Каждый сам по себе ходить надо.

Мы разошлись в разные стороны. Скоро я услышал громкий переливчатый клёкот, и почти тотчас же прогремел выстрел. Я увидел, как Василий Васильевич вприпрыжку побежал по поляне, перескакивая через низкие берёзки. Наверно, ему удалось подстрелить птицу.

Не успел я позавидовать удаче товарища, как что-то с шумом, треском и тревожным криком взметнулось у меня из-под ног. Это было до того неожиданно, что я даже не успел выстрелить. Только заметил, как над полянкой пролетела, чуть не задевая крыльями метёлки вейника, стая больших пёстрых птиц и скрылась в густой траве.

Надо было идти осторожно и не глазеть по сторонам.

Я снова двинулся вперёд, держа ружьё наготове и стараясь не обращать внимания на выстрелы, которые грохотали в той стороне, куда ушли Василий Васильевич и Доржи. Я ждал, когда удастся снова вспугнуть тетеревиный выводок. Но никто больше не взлетал из травы. А я почти уже пересек поляну и добрался до кустарника, окружавшего одинокую берёзу на пригорке. И вот тут-то у меня из-под ног опять с треском и шумом вырвалась стая тетеревов. Я выстрелил наугад и, конечно, промахнулся.

От Василия Васильевича я знал, что тетерева, опустившись в траву, убегают незамеченными довольно далеко от охотников. Искать их в таком случае бесполезно. Зато передо мной на берёзе сидела тетёрка, которая почему-то не захотела прятаться. И я стал осторожно подбираться к дереву.

Я крался бесшумно, держа палец на спусковом крючке, и вдруг увяз по колено в болотце. Нужно было бы снять сапоги. Но, пока я буду разуваться, тетёрка улетит. И я решил стрелять оттуда, где стоял.

Как следует прицелившись, я выстрелил. Дробью сорвало листву с берёзы правее сидящей на ветке птицы. Эх, промазал! Конечно, испугавшись выстрела, тетёрка сейчас улетит… Но, к моему великому удивлению, она по-прежнему как ни в чём не бывало сидела на ветке. Только наклонила голову, словно удивляясь, отчего это с берёзы посыпались листья.

Я прицелился ещё тщательнее и выстрелил снова. На этот раз листья посыпались ниже сидящей птицы. И снова она с удивлением наклонила голову, посмотрев вниз, на голые ветки.

Да что же это? Уж не привязана ли там эта тетеря? Или она глухая? Выстрелов не слышит?

Я перезарядил ружьё и опять выстрелил. Дробь прошла выше тетеревиной головы. Птицу осыпало листьями. А она только встряхнулась и изумлённо покрутила клювом.

Лишь после четвёртого выстрела, видно сообразив, что надо убираться подобру-поздорову, тетёрка взмахнула крыльями и, пока я перезаряжал двустволку, плавно опустилась в траву.

Мы возвращались домой. Впереди шёл Доржи, за ним — Василий Васильевич. К их поясам было привешано штук по шесть тетеревов. Я плёлся сзади, досадовал на себя и удивлялся, почему моя тетёрка так долго не улетала с ветки. Может быть, эта тетеря и правда была глухая. Нет, по всему было заметно, что она слышала грохот выстрелов. Наверно, не глухая, а просто глупая была эта птица. Окажись на моём месте другой, более меткий стрелок, вариться бы ей в кастрюле на нашем костре.

Любитель музыки

Не знаю, сколько в тайге медведей, зайцев, косуль, барсуков, лисиц и прочего зверья, а вот бурундуков действительно великое множество. Бурундук — это маленькая серовато-жёлтая белочка с пятью чёрными полосками вдоль спины. И хвостик у неё на конце чёрный, распушённый, будто кисточка.

Очень много бурундуков жило вокруг нашей полянки. Отойдёшь от палатки за хворостом или за водой, а бурундуки так и выскакивают из-под ног. Промелькнёт зверёк в траве, вскарабкается на дерево и давай верещать — сердится, что его потревожили. Живут бурундуки в земле, в норках. Но спасаться от опасности спешат на деревья. По стволам и веткам они хорошо лазают — коготки у них цепкие.