Помоги проекту - поделись книгой:
Мне стало совсем грустно…
Капитан проводил меня до машины, в кузове которой я спала, когда погода была сухая и теплая, и, пожелав спокойной ночи, удалился.
«Спокойной ночи»… Неужели я люблю его?!
16
У Динки-серой юбилей: она нашла трехтысячную мину.
Три тысячи мин отыскала одна собака! Сильно выросли личные счета и у других собак: Дозор — тысяча четыреста сорок, Чингиз — тысяча шестьсот, Желтый — тысяча девятьсот девяносто… А по всему советско-германскому фронту четвероногие друзья нашли миллионы мин.
Советские армейские собаки участвовали в разминировании многих городов Польши, в том числе Варшавы, Кракова, Лодзи. Это вклад советских собаководов, вырастивших для армии полноценных животных, в дело освобождения братской страны.
Раньше в нашем подразделении были вожатые-минеры «тысячники» — теперь появились «двухтысячники», «трехтысячники». Прибавилось наград у каждого.
Наш капитан уже не капитан, а майор. И я уже не младший лейтенант. Повышен в звании и Христофорчик.
Как говорится, жизнь шагает вперед.
Мы уже в Германии. Трудно передать чувства советских солдат и офицеров, когда они ступили на территорию страны, откуда выползли на нашу землю фашистские полчища. Надо быть с нами, чтобы по-настоящему понять это.
«Добить фашистского зверя в его берлоге!»
Мы — в Германии. Этим все сказано.
17
Война кончилась… Какое счастье! Только что поступило сообщение о полной и безоговорочной капитуляции гитлеровской Германии.
Новость принес запыхавшийся Христофорчик. Не помня себя от радости, я повисла на его толстой шее, крепко расцеловала, а он закружил меня, как маленькую девочку. Оглянулась — вижу: Мазорин пристально смотрит на меня. Подскочила, поцеловала и его. Майор смутился.
Такая новость, такая новость! Солдаты как ошалели. Стреляют в воздух, обнимаются, целуются, бросают вверх пилотки. Никто не может ни о чем другом ни говорить, ни думать. У всех на уме одно — Победа! Победа!
Хочется обнять весь мир, хочется сказать каждому что-то приятное, очень-очень хорошее, от полноты чувств. Душа поет, душа ликует, тянет на какие-то немыслимые поступки. Перецеловала чуть не всех собак. Ведь в нашей радости есть и их доля!
Тормошу их, а сама повторяю:
— Война кончилась!.. Слышите?
18
Война кончилась, но не для нас, минеров.
Военные действия прекратились, замолкли пушки, а нас посадили на грузовики и повезли дальше. Куда? Говорят, будем разминировать столицу одного из освобожденных нами государств. Поработайте, товарищи минеры, еще. Поработайте заодно с ними и вы, их четвероногие помощники.
Стремительный круглосуточный марш. Путь через горы, живописные долины, куда стекают хрустально-чистые говорливые ручьи. Горизонт закрыт каменными кряжами, вздымающимися и справа и слева, эхо дробится в ущельях между скал. Крутые склоны поросли кленами и дубами, на полянах цветут алые как кровь маки, целые поля маков.
Это прекрасная страна — Чехословакия, более семи лет изнывавшая под сапогом гитлеризма.
Мы движемся по следам горячих сражений. Перед нами прошли танки прославленных советских гвардейских танковых бригад, спешивших на помощь восставшей Праге. Еще дымятся сожженные фашистские «тигры» и бронетранспортеры, обломками вражеской техники завалены все кюветы. Пламя облизывает черные кресты и свастики.
Мы стремимся вперед. Скорей, скорей! А вокруг нас то тут, то там вспыхивает короткий, быстротечный яростный бой: наши части добивают рассеявшиеся по лесам остатки разгромленных эсэсовских дивизий, которые продолжают упорствовать.
Неописуема радость народа. Когда проезжаешь через селения, в кузовы летят букеты полевых цветов, пшеничные булки, головки душистых сыров. На коротких стоянках женщины в платьях с национальными узорами выносят на подносах угощение, зазывают в хаты. Ребятишки снуют среди машин, разнося глиняные кружки с молоком, пивом, и удивленно застывают на месте, увидав, что мы везем с собой полным-полно собак…
19
И вот — прекрасный город на реке. Каменные мосты, повисшие над тихими водами. Шпили башен. Старинный кремль на высоком холме. Широкие площади, до отказа запруженные народом, и узенькие средневековые улички, еще помнящие славные времена национальных героев Яна Гуса и Яна Жижки.
Прага. Матка мест, как говорят чехи: мать городов чешской земли. Злата Прага.
Развеваются на ветру чехословацкие и советские флаги. Рокот моторов смешивается с гулом ликующей толпы. Нерусская речь, которую понимает каждый русский. Со всех сторон, будто выдыхаемое одной могучей грудью, несется:
— Наздар! Наздар!
— Ать жие Руда Армада!
— Победа! Победа!
— Да здравствует Красная Армия!
Мы движемся среди живых стен. Наши машины догнали танки и теперь замыкают их торжественное шествие. Осторожно, словно живые разумные существа, плывут среди моря людских голов движущиеся крепости, запыленные, в копоти бесчисленных сражений. На них — победители: танкисты, автоматчики.
Куда ни кинь взгляд, счастливые смеющиеся лица. Матери поднимают на танки и грузовики маленьких детей. Малыши тянут к нам ручонки. Цветы без конца. Словно какой-то волшебный дождь сыплется на нас. Под ворохом цветов совсем не видно наших собак, которые не понимают, что происходит вокруг.
Никогда не забуду эти дни. Не забуду кветы, по-чешски цветы, и кветень — май, пражский май 1945 года.
Как прекрасна жизнь! Как прекрасно быть советским воином, носить на плечах погоны Советской Армии — освободительницы.
Но смерть еще не побеждена окончательно. Нельзя допустить, чтобы она взяла хотя бы еще одну жертву.
Еще продолжается встреча советских воинских частей, вступающих в Прагу, а мы уже на окраине города, мы — разминируем. Вперед, Альфы, Динки, Дозоры, Чингизы! «Мины! Ищи!»
20
Война кончилась, а мы все переезжаем с места на место и разминируем, разминируем… Мы снова на Родине, в родной, непобедимой стране.
Сколько следов оставил после себя враг. Сколько полей обнесены колючей проволокой. Ступи на их зеленый ковер — и нет тебя.
В одном селе председатель колхоза жаловался нам:
— Надо посевную начинать, выходить в поле, а шагу ступить нельзя. Ребятишек боимся из дому отпустить: кругом мины. И на пашне, и в лесу. Скотину выгнать на пастбище — тоже нельзя. Живем, как на острове. И войны нет, а все как война. Хоть бросай все хозяйство да переезжай на другое место…
После, когда мы закончили разминирование колхозных угодий, благодарили нас всей артелью.
Посев смерти — он щедро сделан врагами. На нем все еще продолжают гибнуть люди, подрываются лошади, коровы.
Наши ряды поредели. Кое-кто из вожатых старшего возраста демобилизовался. С нами нет нашего Христофорчика, к которому я успела привязаться всей душой, несмотря на его несносный характер. Он получил повышение по службе и новое назначение.
К мирному гражданскому труду вернулись миллионы людей. А у нас, то есть у меня, у майора Мазорина и некоторых других наших товарищей, жизнь все еще на колесах. И, как в военные годы, мы по-прежнему ищем, ищем…
21
Огромную кропотливую работу нужно проделать по разминированию Брянского леса.
Брянский лес — это дремучие лесные дебри, не раз хорошо послужившие русским людям в борьбе с незваными пришельцами — татарами, половцами, а в позднейшую эпоху — с фашистами.
В Брянском лесу в годы Великой Отечественной войны действовали многие партизанские отряды, постоянно тревожившие врага, и, не найдя других, более эффективных средств борьбы с ними, гитлеровцы со всех сторон заминировали его. Это не помогло захватчикам: им все равно пришлось убраться отсюда. Но мины, заложенные ими, остались.
На сотни километров тянутся здешние лесные массивы. Так и ждешь, что в этом романтическом лесу раздастся лихой разбойничий посвист, оживут времена удалых былинных молодцев… А вместо этого — разорванный миной лось, волк с вспоротым животом, которого пришлось прикончить выстрелом из пистолета.
— Мины! Ищи!
Находятся не только мины. Обнаружили подземный склад оружия — шестьдесят четыре мины и изрядный запас взрывчатки.
Меня теперь часто сопровождает Альф. С некоторых пор он делит свою привязанность поровну между мною и майором. С ним очень спокойно. Дома он мирный, а в лесу к палатке ближе чем на пятьдесят метров никто чужой не подойди.
На территории подразделения он ходит сзади, вне его — всегда на несколько шагов впереди. Остановился, поднял голову, смотрит на тебя — значит, что-то есть. Таким манером мне неоднократно уже приходилось натыкаться на весьма неприятные находки, и всякий раз благодаря Альфу все оканчивалось благополучно.
22
Остается досказать немного.
Теперь на мне нет ни погон, ни шинели, у меня отныне не только одежда, но и фамилия другая: я уже не Тростникова, а Мазорина. Мы поженились сразу же, как меня демобилизовали. Учусь в ветеринарном институте. Это Александр Павлович настоял, чтобы я пошла учиться.
И вот возник вопрос: как быть с Альфом? Я весь день на учебе в институте, а у Александра Павловича началась полоса бесконечных командировок (он теперь связан по своей работе с клубами собаководства всей страны). Альф целыми сутками сидел взаперти.
Как раз в эту пору один давний товарищ Александра Павловича обратился к нему с просьбой: не подыщет ли он ему хорошую собаку для дачи. Мы посовещались между собой и решили отдать Альфа ему. Пусть поживет вольготно на старости. По нашим подсчетам, ему было уже не менее двенадцати лет.
Нет, отдали не совсем, конечно, а временно, пока не кончатся командировки Александра Павловича и не устроимся с квартирой, чтобы можно было держать собаку, не мешая соседям.
Вместе отвезли Альфа на его новое местожительство, удостоверились, что ему там действительно будет хорошо. На даче был чудесный сад, в котором Альф мог бегать с утра до ночи, все члены семьи от мала до велика обожали животных и не скупились на внимание к собаке… Словом, мы уехали оттуда успокоенные, в полной уверенности, что лучшего места для нашего друга нечего желать.
К нашей радости, Альф переносил разлуку с нами довольно спокойно. Тем более, что Александр Павлович часто навещал его. Так прошло месяца полтора. И вдруг тревожный вызов по телефону — приезжайте немедленно, с Альфом плохо.
Мы бросили все дела и поспешили на помощь, но когда приехали, все было кончено.
— Ел траву? — спросил Александр Павлович.
— Ел.
Все стало ясно.
Однажды этот собачий инстинкт едва не привел к преждевременной гибели нашего четвероногого товарища. На этот раз рядом с Альфом не было друга, хорошо знавшего его недуги.
Однажды Александр Павлович сказал: «Друзей не продают». Я могла бы добавить теперь, что и не отдают.
Альф был уже старик. И все-таки так тяжело стало от того, что его нет больше, что он никогда не подойдет и не положит голову на колени, не посмотрит на тебя таким умным и таким печальным взглядом… Прощай, Альф, прощай наш верный друг, прошедший вместе с нами все испытания военных лет!
Что сказать еще?
Мы часто вспоминаем нашу фронтовую жизнь. В ней было много такого, чего я ни за что не хотела бы пережить еще раз, но было и хорошее, даже прекрасное. Никогда мне не забыть моих товарищей, которые так старались скрасить и облегчить мое фронтовое житье-бытье, ибо если солдатская служба подчас тяжела для мужчины, то для девушки — тем более.
Мы вспоминаем и ту собачонку на призывном пункте, которая привела меня в минно-розыскное подразделение. Право, странно, как иногда случай может повлиять на всю нашу жизнь!
— Но если бы не она, я не встретил бы тебя… — говорит мне при этом Александр Павлович.
Мститель
1
Известно, что, когда соберутся несколько любителей собак, разговоров не оберешься. А нас было четверо, и все закоренелые «собачники»: Сергей Александрович, много лет руководивший клубом служебного собаководства, полковник в отставке, недавно вернувшийся из Германии, еще один член нашего клуба — бухгалтер по профессии и я.
Все мы хорошо знали друг друга, но не встречались давно, так как прошедшая война разметала людей, и только вот теперь, когда наконец буря пронеслась и страна снова вернулась к мирной жизни, мы собрались, чтобы отвести душу в дружеской беседе. Поговорить нам было о чем.
Сергей Александрович был все таким же, каким я знавал его в былые времена: оживленным, смуглолицым, с громким голосом, силе которого мы не раз дивились, когда он раздавал призы на ринге, с прежней юношеской подвижностью и ловкостью в худощавой подтянутой фигуре; лишь пробивающаяся в черных волосах седина напоминала о том, что все мы стали значительно старше. На правой половине груди его была нашивка, свидетельствующая о перенесенном тяжелом ранении, — память о Сталинграде, на левой — орден Красного Знамени и ряд медалей, в том числе за оборону Москвы, за взятие Будапешта и Вены. На груди же полковника было столько орденских планок, что от них рябило в глазах.
Бухгалтер как всегда держался в тени. В клубе этот человек слыл чудаком. Говорили, что перед войной он пережил какую-то тяжелую семейную драму, после чего сделался замкнутым, ушел в себя. Малоразговорчивый и сдержанный, он оставался верен себе и в этот вечер: больше слушал, ограничиваясь только отрывочными, всегда сказанными к делу, репликами.
Я не раз видел, как этот человек в своем неизменном теплом бобриковом пальто, с остриженной ежиком седой головой, покрытой поношенной черной шляпой, приходил в клуб, ведя очередную собаку на добротном поводке. Там уже знали о дели его посещения. Он вручал собаку, расписывался аккуратным каллиграфическим почерком в толстой канцелярской книге, в которой регистрировался «приход» и «расход» собак, подтверждая своей подписью, что он добровольно и безвозмездно передает собаку государству, затем, держа шляпу в руке, сдержанно выслушивал благодарность и, потрепав в последний раз жалобно повизгивающую питомицу, уходил, постукивая тростью. Казалось, он видел в этом какой-то особый, известный только ему, смысл…
Говорил главным образом Сергей Александрович. Почти на протяжении всей войны он командовал собаковедческими подразделениями. В самое тяжелое время, когда гитлеровские полчища были под Москвой, ему довелось участвовать в эвакуации из Подмосковья центральной школы-питомника военно-служебных собак. Транспорт был занят более важными перевозками, и почти четыреста километров собаки шли «своим ходом», на поводках у вожатых. Этого тяжелого перехода не выдержал старик Риппер, отец моей Снукки, в прошлом победитель многих выставок, одна из знаменитейших наших собак, вошедшая в историю советского собаководства. В пути старый заслуженный пес отказался идти дальше, и молодой лейтенант, не знавший редкостной биографии собаки, приказал пристрелить ее. Жаль беднягу Риппера, но что поделаешь, время было суровое. Гибли люди, не только собаки.
Истинными героями в эти трудные дни показали себя вожатые: каждый вел от трех до пяти собак, а некоторые, кроме того, еще несли щенков. Они хотели во что бы то ни стало спасти свою школу, не дать погибнуть ни одному ценному животному, сохранить государственное имущество, и они действительно сохранили его. Эту решимость не могли поколебать ни ранние морозы, ни постоянная опасность налетов вражеских самолетов (в тот период они господствовали в воздухе, рыская над ближним и дальним тылом), ни другие трудности и испытания пути. Каждый понимал, что эвакуация временна. И они не ошиблись. Вскоре школа вернулась на обжитое место и продолжала готовить резервы обученных собак и кадры вожатых для фронта. Впрочем, она не переставала готовить их и находясь в эвакуации.
С Риппера наши мысли незаметно перешли к тому, какие бедствия принесла с собой война и какую ненависть к врагу породила она. И тут кто-то неожиданно затронул вопрос, а способны ли проявлять ненависть собаки?
2
Не следует понимать нас превратно. Мы не собирались смешивать разумные действия человека с безотчетными проявлениями чисто биологической активности животного и отождествлять свои собственные чувства и переживания с ощущениями собаки, но — все-таки: могут ли собаки ненавидеть? Всем известно, какой привязанностью платит собака за дружбу и ласку; способна ли она на такие же сильные чувства, но совсем противоположного свойства?
Вопрос возбудил общий интерес, и начавшая было утрачивать остроту беседа вновь оживилась.
— Я считаю, — сказал Сергей Александрович, — что собаки всегда помнят причиненную им обиду и способны жестоко отплатить за зло. Они очень хорошо умеют отличить друзей от врагов, и в этом смысле их нервный аппарат не оставляет желать ничего лучшего. На фронте, например, я неоднократно имел возможность убедиться, что наши собаки превосходно разбирались, где свои, а где чужие. Один вид гитлеровского солдата в его голубовато-зеленой шинели вызывал у них приступ бешеной ярости…
— Ну, это самый обыкновенный рефлекс, — возразил полковник, вынимая изо рта трубку, которую он посасывал весь вечер.
— Да, конечно, — кивнул Сергей Александрович. — Но в данном случае интересно то, что никто не учил их реагировать специально на форму противника.
— И тем не менее, это очень просто объяснимо, — снова сказал полковник. — Часто встречаясь с этой формой при таких обстоятельствах, которые не вызывают у собаки приятных ощущений, она быстро привыкает и реагировать на нее определенным образом.
Начальник клуба, соглашаясь, снова кивнул, а мы с бухгалтером, несколько задетые категоричностью тона полковника, который, как нам показалось, начисто отрицал возможность проявления ненависти у собаки, принялись горячо доказывать ему, что он ошибается и что собака может быть и злопамятной, и мстительной.
В подтверждение этого каждый из нас припомнил какой-нибудь случай из собственной собаководческой практики. Полковник слушал, не перебивая, чуть склонив свою крутолобую, начинающую лысеть голову, невозмутимо вставляя в паузах: «Рефлекс» или «Инстинкт».
Наконец, мы замолчали и выжидающе уставились на него. Он неторопливо выколотил трубку и неожиданно для нас заявил:
— Ну, уж если зашла речь о ненависти собак, — он говорил медленно, раздельно, отчего слова приобретали особую убедительность и вескость, — то могу поделиться с вами более необыкновенным случаем. Вы не будете возражать, если я займу ваше внимание?
Поделиться книгой: