— Я в порядке, — сказала Лина. — Что-то не так? Ты весь встрепанный.

— Все не так. Одевайся. Быстренько.

— Мне надо в душ.

— Некогда. — Умник протопал к шкафу, не слишком вежливо отодвинул Лину плечом, открыл вторую створку, достал с полки красную футболку, протянул девушке.

— Где ты взял это? Купил?

— Нет, украл, — бросил Умник.

— Я не ношу красного белья.

— Извини, не знал. В следующий раз украду что-нибудь белое.

— Умник, подожди...

— Значит, так, — сказал Умник, — через пять минут сюда придет куча громил, вырожденцев и отморозков, местных хозяев жизни. Это очень невоздержанные люди, уверяю тебя. И я не хочу, чтобы они пялились на твои голые ноги и пускали слюни. Поэтому одевайся побыстрее, Лина. Возьми тот комбинезон, — он ткнул пальцем в шкаф.

— Его ты тоже украл? — спросила Лина, сбрасывая рубашку.

— Купил, — буркнул Умник, и не думая отворачиваться, весьма непринужденно разглядывая Линину грудь. — Все я тебе купил, детка. Извини, что не позаботился о кружевном лифчике. Мне он почему-то показался лишним.

— Не злись, — сказала Лина, прыгая на одной ноге и пытаясь попасть другой в штанину комбеза. — Не будь злюкой, тебе это не идет. Я знаю, что ты хороший.

— Я очень хороший, — без лишней скромности согласился слик. — Только меня все достали. Очень достали.

— И я достала?

— Ты — нет. Пока не достала.

— А если достану?

— Ты? — Умник усмехнулся. — Ты невинный воробышек, детка. Ангел с крылышками. Ты представления не имеешь, до какой степени ты чиста и хороша. В этом поганом месте толпа настоящих доставал — не чета тебе.

— Где мы? В гостинице?

— В гостинице? — Умник покачал головой. — Ближайшая гостиница отсюда километрах в пятнадцати... впрочем, не советую подходить к ней даже близко. Мы в Гнилом Гарлеме, милая. Сто восемнадцатая улица, Лексингтон. Не слышала о таком веселом местечке?

Лина слышала. Восточный Гарлем — гадюшник намного хуже Синего квартала. Бывшее негритянское гетто, а ныне просто трущобы, пристанище для опустившихся типов, алкоголиков, наркоманов, нелегальных эмигрантов, грабителей, автоугонщиков и прочего преступного сброда. Слики, несмотря на свою вызывающую маргинальность, работали, производили продукцию и весьма удачно ею торговали. Те же, кто обитал в Гнилом Гарлеме, давно перешли в категорию отбросов общества — неистребимую, неизбежную в любом государстве вонючую разновидность социума.

— Почему Гарлем? — спросила Лина. — Почему мы не спрятались в Синем квартале?

— Там уже не спрячешься. Джинны, копы и прочая брейнвошевская братия торчат на каждом углу. Устраивают обыски во всех домах — по списку, без исключения. Ищут нас с тобой.

— А здесь не ищут?

— И здесь начали. Я дал тебе три дня, чтобы отлежаться. Три дня — нам повезло, мы получили отсрочку, пока джинны шерстили сликовскую зону. Но теперь они шарят по всем трущобам. Сегодня они пришли сюда.

— И что? Опять бежать?

— Мы пересидели бы здесь, — уверенно сказал Умник. — Никто бы нас здесь не нашел, я вбухал в это убежище кучу бабок и уверен в его надежности на триста процентов. Но тут нам не дадут отсидеться. Я всегда хорошо платил местным царькам — они прикрывали меня по всем статьям. Увы, сегодня они решили, что я слишком опасен. Им почему-то резко захотелось тишины и спокойствия. Сейчас придут нас выпроваживать.

— Они нас не пристрелят?

— Неправильный вопрос, Лина. Правильный вопрос звучит так: “Ты, Умник, их не пристрелишь”? Отвечаю — не пристрелю. Во всяком случае, постараюсь не пристрелить. Хотя очень хочется. Меня не оставляет мысль, что эти ублюдки еще могут мне пригодиться — когда-нибудь, при гипотетической, микроскопически малой вероятности, что я сюда вернусь. И вообще — не люблю палить без необходимости.

— А что, часто приходится?

— Всякое бывает, — Умник пожал плечами.

— Кто ты такой? Ты ведь не простой слик, да?

— Чушь собачья. Я просто слик. Во всяком случае был им до последнего времени. А теперь, как видишь, вокруг сплошной форсмажор, — Умник удрученно махнул рукой. — При таком раскладе любой станет непростым — если хочет выжить, конечно.

В коридоре послышался топот, громкие голоса, в дверь замолотили кулаком.

— Пришли, — недовольно констатировал Умник. — Сядь на кровать, солнышко, и молчи. Ради бога — ни слова. Прикинься немой.

Он щелкнул замком, и в дверь ввалились пятеро — три чернокожих, два латиноса, все в черных костюмах, в черных рубашках со стоячими воротниками, с толстыми золотыми цепями на бычьих шеях. Словом, милая публика. Четверо встали у стен, подперли их могучими плечами, пятый — толстый, бритый наголо негритос в козлиной бородке — плюхнулся в кресло, картинно закинул ногу на ногу и положил на колено руку, в коей содержался неправдоподобно огромный пистолет.

— Умник, — сказал он, — мы тебя уважаем, но у нас из-за тебя охренительные проблемы. Сегодня опять была облава и загребли больше сотни людей. Из них — восемь наших людей, в том числе Ривейроса и Мака. Это, понимаешь, совсем грустно. Это наводит на всякие мысли.

— Здесь меня не найдут, ты это знаешь, — сказал Умник. — И я заплатил вам на десять лет вперед, чтоб меня не трогали, много заплатил. Это не считается?

— Ты уйдешь отсюда прямо сейчас, вместе со своей телкой. Ты выйдешь из этого гребаного подвала и сядешь на свой байк, и свалишь из Гарлема. И мы ничего тебе не сделаем. Считай, что ты заплатил именно за это, парень. И вот что я еще скажу — тебе сильно повезло. Потому что кому другому за Ривейроса и Мака я прострелил бы башку прямо сразу, без базара. Тебе повезло.

— Ладно, мы уйдем, — кивнул Умник. — Только не на байке. Байк я оставлю в подарок лично тебе, Хью. Это хорошая машина, Хью, езди на ней, тебе понравится. А мы уйдем так, как нам нужно.

— А я сказал — ты сядешь на байк! — негр Хью поднял пистолет и направил его на Лину. — Ты знаешь, как мы любим марджей, — Хью провел пальцем по горлу. — Марджам здесь хана — сразу, насмерть. Ты единственный мардж, которому мы разрешили жить в нашем городе, жить здесь, жрать здесь, срать здесь, спасаться от легавых, трахать красивых девочек, которых ты привозишь с собой. Потому что ты был клевым парнем, Умник. Был. Теперь из-за тебя взяли Ривейроса и Мака и ты стал персоной нон грата. Ты знаешь, что это такое?

— Знаю, — спокойно сказал Умник. — Хорошо, Хью, я сделаю так, как ты говоришь. Не психуй. Опусти пушку.

— Не опущу. Пока ты не сядешь на свой гребаный байк, я буду держать пушку на твоей девочке. Ты сядешь на колеса, и телка сядет сзади тебя, и мы вывезем тебя из нашего города — с почетным сопровождением, с эскортом, чтоб ни одна сука тебя не тронула. А потом ты выедешь из нашего города, и я хочу, чтобы твоя железная рожа никогда больше здесь не появлялась. Потому что Ривейрос и Мак сюда уже больше не вернутся — им нарисуют по-пожизненному, и я это знаю, как свои пальцы. И сегодня вечером я буду плакать по ним, и кидаться на стены, и думать о том, какое же я дерьмо, что не шлепнул тебя. Но вот такой я человек — у меня свои понятия о совести, и я позволяю тебе ехать. Езжай, Умник, пока тебе дают ехать, спасай свою жопу, спасай маленькую жопку своей девочки и радуйся жизни.

— Понятно, — коротко сказал Умник. — Извини, что так получилось, Хью. Ключи от мотоцикла можно взять?

— Бери. Только быстро.

Умник повернулся, добрел до сумки, валяющейся на столе, с треском расстегнул молнию.

Следующая секунда: Лина видит, как на физиономии Умника появляется свинячье рыло противогаза. Еще секунда: Умник не глядя бросает через плечо зеленый кругляш размером с теннисный мяч. А дальше мяч лопается в воздухе с негромким хлопком, в комнате появляется облачко сизого дыма. Гремит выстрел, это Хью стреляет в Лину. Лина, задыхаясь, падает на кровать, но можно было и не падать, потому что Хью промазал, послал пулю в потолок, вырубился до того, как нажал на курок, обмяк в своем кресле. И остальные обмякли, расплавились, сползли амебами по стенам — аморфно, беззвучно, безвольно. А Лина умирает, хватает ртом отравленный воздух, и все равно до сих пор жива, даже не потеряла сознания, даже все понимает, только вот никак не может сделать вдох.

Вот идет Умник. Двигается медленно, плывет в сгустившейся атмосфере. Несет в руке никелированную пушку — не пистолет, но что-то очень похожее. Оттягивает пальцами бронированный воротник Лины, приставляет к ее шее ствол и нажимает на спусковой крючок.

Пух!

И Лина начинает оживать — клетка за клеткой, нейрон за нейроном.

Умник не тратит времени — деловито сдвигает в сторону кровать вместе с Линой, взрезает ножом линолеум на полу, сдирает его, обнажает металлический люк, набирает на пульте комбинацию цифр. Люк поднимается. Умник вскидывает Лину на правое плечо — в левой руке сумка — и прыгает в люк. Мягко приземляется, пружиня ногами. Крышка люка бесшумно закрывается над головой. Наступает темнота.

— Адью, уроды, — говорит Умник.

* * *

— Ты как, Лина? — спросил Умник, стоя на коленях рядом с Линой.

Опять — “Ты как?” Мог бы придумать что-то более свежее, для разнообразия.

Лина попыталась ответить, но из глотки исторгся только мучительный лающий кашель.

— Потерпи немного, — сказал Умник, — через пару минут пройдет. Я ввел тебе антидот.

Он поднялся, воткнул фонарик в землю, на потолке высветился люк с воротом-штурвалом. Протянул руки вверх и закрутил штурвал до отказа.

— Вот так, детка. Минут десять форы у нас есть. По-другому никак не получается, извини.

— Что это было? — просипела Лина.

— Граната с паралитическим газом.

— Решил меня отравить, да?

— Не тебя — их. Тебя так просто не отравишь, с твоей-то утилитой детоксикации.

— Все равно... Почему меня не предупредил?

— Я же сказал — извини.

— Зачем надо было их травить? Они бы вывели нас из своей зоны, безопасность нам гарантировали...

— Они собирались подставить нас. Отдали бы нас прямо в лапы джиннам. Потому что если мы свалим отсюда незаметно, то какая в том польза для этих бандю-ганов? Джинны не узнают, что мы ушли из района, и будут продолжать облавы.

— А байк? Мы доберемся до твоего “Урала”?

— Нет, конечно. Байк придется бросить.

Такая вот история получается — грустная, способная вогнать в слезы любого байкера. Сперва Линии мотоцикл бросили, теперь — мотоцикл Умника.

Лина поднялась на ноги, отряхнула землю с комбеза. Умник подошел к ней, положил ладонь на ее щеку. Погладил — настолько нежно, насколько позволяла его рука, мозолистая и шершавая как напильник.

— Не печалься, солнышко, — сказал он. — Когда будем дома, куплю тебе велосипед. Даже два велика — будем гонять с тобой наперегонки. Это полезно для здоровья — ездить на велосипеде. К тому же экономия бензина. Бензин нынче дорог.

— А где это — дома?

— Дома — это дома, — грустно вздохнул Умник. — Дома хорошо. Похоже, пришла пора туда вернуться. Я слишком засветился здесь.

— Поедем с тобой в Европу, да?

— Приблизительно.

— И что там? Ты ведь собирался найти там жену из местных. А как же я?

— Тебя удочерю, — улыбнулся Умник.

— Железно?

— Заметано!

— И наследство мне оставишь?

— Рано пока о наследстве говорить.

— Почему?

— Потому что откидывать копыта в мои ближайшие планы не входит. — Умник наклонился, поднял с земли фонарь. — Уходим отсюда. Не отставай.

Сверху, из-за люка, уже слышалась возня, удары по металлу. Умник повернулся к Лине спиной и побежал размеренной спортивной трусцой. Лину совсем отпустило — она поспешала за сликом, дышала легко, не думала ни о чем — только о том разве что, что приятно бежать в прохладной подземной темноте, автоматически двигать ногами, отталкиваться ногами от мягкой, доброй земли и ни о чем не думать.

Через десять минут туннель закончился, уперся в бетонную стену с ржавой дверцей. Умник размотал проволоку, стягивающую замочные ушки, со скрипом открыл дверь.

— Это колодец. Лезем наверх. Не сорвешься? Голова у тебя от высоты не кружится?

— От такой — нет. — Лина усмехнулась, вспомнив, как несколько дней назад летела вниз с пятнадцатого этажа. — Лезь, Умник, не волнуйся. Со мной все в порядке.

Умник сунул фонарь за брючный ремень и нырнул в шахту. Уцепился за скобу, протянул руку Лине, убедился, что она стоит обеими ногами на ступеньке, и ловко, по-обезьяньи, понесся вверх.

Лина старалась изо всех сил, но так и не догнала шустрого марджа. Когда она, порядком запыхавшись, ткнулась ему в ноги, он уже сдвинул крышку канализационного люка и высунул голову наружу, в открытое пространство улицы.

— Ну что? — прошептала она.

— Порядок! — Умник подтянулся и выпрыгнул наверх, едва не съездив ботинками Лине по носу.

Лина осторожно высунула голову из люка. Вечерело. Серые сумерки ползли по захламленной, заброшенной улице. Развалины домов, тлен и запустение — обстановочка еще хуже, чем в Синем квартале.

— Вылезай, — сказал Умник, — хватит таращиться. Дай руку.

Он рывком выдернул Лину на поверхность. Потом поставил сумку на землю, убрал фонарь, достал фляжку и сделал большой глоток.

— Что там? — спросила Лина. — Что-нибудь крепкое?

— Вода. Алкоголь замедляет рефлексы, сейчас не до него.

— А выберемся отсюда — напьемся?