Мардж завопил так, что заложило уши, бросился в атаку разъяренным носорогом. Лина повернулась и побежала. Все-таки побежала. Что еще ей оставалось делать?

Будь станция пустой, она успела бы. Домчаться до неработающего эскалатора, пронестись по нему. Трудно, неудобно перебирать по ступенькам с пальцеглазовской скоростью, но все же возможно. А дальше улица, хрен ее там догонишь.

Как же, дали ей убежать... От стайки бездельников, стоящих на левом фланге, отделился странно одетый типчик (Лина еще не осознала, что странного в его прикиде, не было у нее на то времени), бросился наперерез. Лина вильнула в сторону, но человек, проявив прыть, успел схватить ее за руку, вцепился как клещ. Лину развернуло по инерции, она увидела, как набегает ямаец — потный, окровавленный, пыхтящий. Лина рванулась, закричала, ямаец радостно осклабился, в лапе его появился нож. И тут тип, поймавший Лину, совершил сложный акробатический трюк. Не отпуская девушку, он прыгнул и в полупируэте въехал ямайцу обеими ногами в грудь, сшиб его на полном скаку. Мардж отлетел на два метра, рухнул на пол, сложился пополам в кашле. Пленитель же Лины приземлился — аккуратно, словно тренировался в выполнении исполненной комбинации всю жизнь, полы его расстегнутого черного пиджака вернулись на положенное место. Он отпустил руку Лины, поправил галстук-бабочку, слегка скособочившуюся после умопомрачительного прыжка, и сказал:

— Стой тут, детка, не беги. Не надо бежать. Это не соответствует этическим принципам сликов.

— Что? — хрипло переспросила Лина. Удары сердца молотками бухали в ее ушах. Она не понимала ни черта.

— Ты совершила необдуманный поступок — раскровянила морду Дирсу. Слики не любят, когда брейнвоши распускают руки на их территории, сие позволительно только копам. Поэтому у тебя, сладкая леди, есть хороший шанс поломаться и попасть в больницу. Или даже не доехать до больницы, умереть по дороге от множественных травм, несовместимых с жизнью. Слушай меня, сладкая леди: я благородно предлагаю тебе свою помощь. Не рекомендую отказываться.

Толпа уже подходила с двух сторон — не спеша, в полном понимании, что Лина и ее неожиданный защитник никуда не денутся, не удерут. Иные из марджей пощелкивали пальцами, разминая кисти, крутили головами, массировали на ходу шеи. Очень походило на подготовку к большой драке.

Лина никак не могла перевести дыхание. Мозг ее судорожно просчитывал варианты спасения: короткий разбег — большой прыжок через головы сволочной толпы — вниз, в поездную яму — не попасть на контактный рельс — мощный забег в тоннель — до следующей станции, до приличной станции — за ней не погонятся, зачем им лезть под колеса метро — дай бог ей самой выжить, успеть прижаться к стене, когда ревущие составы будут проноситься мимо...

— Умник, — сказал человек. — Меня зовут Умник. А тебя бы я с удовольствием назвал мудилкой, потому что ты того заслуживаешь. Как тебя зовут, детка?

— Лина. Лина. И я не дура.

— Я не сказал, что ты дура. Сказал — мудилка. Это нечто иное. Это не говорит о твоих слабых интеллектуальных способностях. Мудак — означает то, что ты оказалась в чуждом тебе сообществе. Для тебя мудаки — все они, долбанутые маргарины, не умеющие себя вести прилично. Для них мудилка — ты, красивая тупая брейнвошка. Вы всегда будете мудаками друг для друга, пока научитесь слышать друг друга.

— Что мне делать?

— Заткнуться, сладкая леди. Не говори не слова. Я все скажу сам.

— Эй, Умник, — крикнул один из марджей, остановившихся полукругом на дистанции в три метра. — Что дальше? Ты ведь не дурак, Умник? Ты понимаешь, что бабок у тебя не хватит, чтоб раскрыситься? Ты отдашь нам цыпу, да?

— Не, не отдам, — лениво, спокойно сказал Умник. — Цыпа хорошая. Возьму ее себе.

— Поллимона, — крикнул мардж из толпы. — Поллимона наличкой, не меньше, ей-бо! Тебе год горбатиться за эти бабки! Подумай!

— Не хрен думать, — Умник осклабился во весь рот, блеснул зубами. — Считай, деньги уже в сундуке.

— А если я перешибу?

— Не перешибешь, Бантах, — Умник качнул головой. — Не форси, братишка. Я думаю, тебе все уже ясно. Деньги будут в сундуке. Хорошие деньги.

— Тут кое-кому неясно, что с Дирсом. Как ты с ним разберешься? Сколько он с тебя запросит? Возьмет немало, я думаю. Ты вмазал ему без предупреждения...

Ямаец Дирс между тем медленно, тяжело придавал своему телу полугоризонтальное положение. Очки слетели с его физиономии и разбились, дреды пришли в окончательную путаницу, кровь перестала течь — запеклась, покрыв левую щеку блестящей бурой коркой. Тем не менее Дирс находил в себе силы махать рукой корешам, находящимся в толпе, и складывать бублик из большого и указательного пальцев, что со всей очевидностью означало: “Щас очухаюсь и разнесу малохольного Умника и его плохую цыпу на гамбургеры”.

— Остынь, Дирс, — сказал Умник. — Куплю тебе новые гогглы — лучше, чем то дерьмо, что у тебя было, но не самые продвинутые, не надейся. Плюс десять тысяч. На большее не рассчитывай. Просто не рассчитывай, понял? Если есть возражения — объявляй вендетту второй степени. Второй, не больше. Если больше — разбираемся здесь и сейчас. И ты — труп через тридцать секунд. Ты меня знаешь, Дирс.

Бублик Дирса увял и распался на отдельные фаланги. Дирс полез за фляжкой, умудрившейся не потеряться во время сокрушительного полета на пол, присосался к ней надолго — булькал, пока не опустошил до дна. После чего просипел:

— Ладно. Заметано. Ты, Умник, сталбыть, попал на вендетту второй степени. Честные слики в свидетелях. Два месяца, как положено. Ты в курсе. И гогглы за тобой, Умник. Сегодня же. Ты знаешь, я без них как без глаз.

— Заметано, — бросил Умник. — Время пошло. Очки тебе доставят через два часа, жди. Все, я пошел.

Он цапнул Лину за руку и двинулся вперед. Толпа расступалась перед ним.

— Куда? — шепнула Лина. — Куда мы идем?

— Заткнись, — прошипел Умник. — Просто заткнись, понятно?

— Сундук! — крикнул кто-то из наблюдателей. — Поллимона в сундук, мы проверим!

Умник не ответил, только саркастически хмыкнул.

* * *

Лина и Умник сидели в ста метрах от выхода из станции, на скамейке — полуразвалившейся, чудом держащейся на ржавых чугунных ногах. Лина озиралась с опаской и брезгливостью — давно она не видела столь грязного места. Унылые стены домов — когда-то действительно выкрашенные в разные оттенки синего, ныне же облупленные, покрытые лишайными пятнами старых надписей и язвами отслоившейся штукатурки. Окна — иные с уцелевшими стеклами, но большей частью разбитые либо закрытые фанерными щитами. Ряд древних бензиновых машин вдоль улицы — покоробленные бесколесые остовы, трупы автомобилей. Ветер гнал по асфальту бумажные и пластиковые пакеты. И окурки, сплошной слой окурков под ногами. Похоже, здесь не убирались последние лет двадцать.

— Мрачно тут у вас, — сказала Лина. — Да что там мрачно — страшно. В голове просто не укладывается, как вы тут живете.

— Нормально живем, — Умник дотянул сигарету в две затяжки и щелчком отправил бычок в кучу мусора. — Понимаешь, если разрешить брейнвошам убраться на наших улицах, то они потом и внутрь домов захотят заглянуть. А нам это нужно, чтоб в наши дела нос совали? Нам это не нужно.

— Почему со мной так случилось? Почему этот урод на меня напал? Я же ему ничего не сделала. Что, всех людей из приличных кварталов сразу начинают метелить, так вот, как меня?

— Ты неправильно пришла. Так нельзя. Чужие люди не приходят сюда в одиночку, особенно в первый раз. Нужен провожатый. Здесь бывает много чужих людей. Они ходят на нашу Биржу, делают с нами бизнес. Но они не знают правил — во всяком случае, всех наших правил. Поэтому если какой-нибудь чувак из хай-стэндовской братии хочет прийти в Синий квартал, он заходит на один из сликовских сайтов, находит себе гида, платит ему бабки, встречается с ним на нейтральной территории, там гид берет чувака за ручку и ведет сюда. Лично. И тогда все проходит без эксцессов, детка. Гид отвечает за приличного чувака — и головой, и деньгами. Это бизнес, детка.

— А у вас есть сайты? — удивилась Лина. — Я слышала, что марджи... ой, извини, слики вообще не пользуются Интернетом.

— Ты слышала чушь, детка. При сликов говорят много всякой дури. Слики пользуются сетью. Только у сликов — свои выходы в сеть, платить за это дело мы не любим. Тот же Дирс, например, из сети не вылезает — весь день шляется в своих гогглах, в экран пялится, на стены сослепу натыкается. Он, видите ли, изображает, что зарабатывает таким образом деньги. На самом же деле торчит на халявных порноресурсах и ловит тупой кайф дрочилыцика.

— Вендетта. Он сказал — вендетта.

— Это я сказал. Разрешил ему объявить. Пусть Дирс потешит свое потрепанное самолюбие.

— И что, теперь он будет пытаться тебя убить?

— Теоретически такое возможно... — Умник усмехнулся, снова полез за сигаретой. — Если бедолага Дирс вдруг спьяну решит, что он достаточно крут и может поднять на меня руку, то на свете станет одним бедолагой меньше. По отношению к Дирсу — своего рода гуманный акт, санитарная миссия, одноразовая акция по уборке говна. Только он не осмелится, увы. Такие доходяги цепляются за свою вшивую жизнь до последнего. А поэтому поговорит недельку о вендетте со своими корешами, помашет кулаками, выпустит пар да и забудет. Мне в этом году вендетту уже три раза объявляли. Один раз третьей степени — то есть чувак мог охотиться на меня аж четыре месяца подряд и стрелять из укрытия. Чувак был очень зол, настроен был серьезно. Я подпортил ему бизнес, он разорился. Тупо, конечно, с его стороны было объявлять мне серьезную вендетту. Но он так решил — ему было виднее. Решил угробить меня насмерть. Думал, наверное, что после этого его бизнес наладится. Забавно люди устроены...

— Ну и что? — Лина смотрела на Умника округлившимися глазами.

— Он умер. На следующий день после объявления вендетты он сидел у окна на шестом этаже на Сто шестьдесят третьей улице с винтовкой в лапах и ждал, пока я пройду мимо. Потом он выпал из этого самого окна вместе со своей винтовкой — очень удачно, сразу сломал себе шею и совсем не мучился. Я положил на его могилку четыре синих незабудки. Даже дал немного денежек на похороны.

— Почему он упал?

— Я ему помог, — незатейливо объяснил Умник. — Он действовал как истый японец — сидел у реки и ждал, пока мимо проплывет труп его врага. Собственно говоря, япошкой он и был, звали его Мияваки. А я — не японец, некогда мне ждать, дело страдает. Пришлось решать проблему быстро и без сантиментов.

— И что, полиция тебя не забрала? Как она вообще относится к этой вашей вендетте?

— Я думаю, копы были бы счастливы, если бы все слики объявили друг дружке вендетту и перешлепали друг друга из пушек. Нет сликов — нет проблемы, да? Только так не получится, детка. Лет двадцать пять назад, говорят, здесь шла настоящая война — чуваки палили из стволов на каждом шагу. Говорят... Меня здесь тогда не было. Когда я пришел сюда, все давно устаканилось. Теперь все здесь решают деньги, леди Лина. Денежки, бумажки хрустящие и нехрустящие. В сущности — то же самое, что и у вас, хай-стэндов, приличных человечков. Мани-мани. Пусть мы не платим налогов, но зато помогаем делать большие бабки тем, кто налоги платит. За это нас терпят, леди Лина. За это нам дают жить.

— Ты говоришь, что пришел сюда. Разве ты не родился здесь?

— Здесь? — Умник осклабился. — В этих кварталах дети почти не рождаются. Здесь мало бабенок, преобладают особи мужеского пола, но и те телки, что есть, непригодны для деторождения. Все накачаны дрянью — как минимум стимуляторами, большая часть народа — геноприсадками, про наркотики вообще молчу, они здесь вместо чая на завтрак. Кого могут родить такие телки? Только разве что слоников, мутантов. — Умник помахал пальцем у носа, изображая, очевидно, хобот. — Поэтому народец в основном пришлый. Сумел выжить год — считай себя сликом. Или марджем, как принято говорить у вас, промытых. Или маргиналом. Или Альбертом Эйнштейном, скрещенным с Рафаэлем Санти, — это уж насколько шизы хватит. Настоящих сликов немного, и живут они недолго, быстро загибаются, не оставив после себя потомства. Так-то вот, сладкая леди.

— А ты откуда пришел? — спросила Лина, не в силах справиться с любопытством.

— Оттуда, — Умник показал большим пальцем за спину. — Из другой страны, не Америки. Более точной информации дать не могу, извини. Еще спроси, как меня зовут на самом деле...

— Понятно. И ты тоже это... Сидишь на наркотиках?

— Ну уж нет, — Умник сморщился, словно его угостили незрелым лимоном. — Я не больной, понятно, детка? — Умник постучал себя по черепу, издав гулкий звук с металлическим оттенком. — Времени на дурь у меня нету. Я пришел, чтобы делать здесь бизнес, — такой, какой в других частях вашей долбаной приличной Америки не сделаешь. И делаю свой бизнес. А когда заработаю денег достаточно, то вернусь в свою страну, куплю домик, заведу большую клумбу хризантем, жену и кучу сопливых белобрысых деток. Вот такая у меня мечта, не смейся. А чтобы родить нормальных деток, нельзя употреблять всякую дурь. Ты не смеешься, детка? Не вздумай смеяться, а то и в рожу схлопотать можно...

— Не смеюсь я, — сказала Лина. — Я — нормальная детка.

Пожалуй, Умник скорее нравился ей, чем не нравился. То, что он говорил, звучало неправдоподобно процентов на пятьдесят. Но с остальной полусотней процентов вполне можно было примириться — если обладать должным чувством здорового шизофренического юмора.

— Не вздумай смеяться, — повторил Умник. — Тут брались некоторые надо мной смеяться...

— Слушай, — спросила Лина, — сликам вообще можно верить? Вот тебе — можно?

— Мне — можно, — уверенно сказал Умник. — Кому ж еще верить, если не мне?

— Почему я должна тебе верить?

— Потому что я чувак высшей категории, — заявил Умник, — слик элитного разлива, типа французского вина Шато Шеваль Блан, понятно?

— Понятно.

Лина вздрогнула. Умник назвал именно то вино, о котором она думала сегодня днем, которое хотела заказать, но не могла себе позволить. Совпадение почему-то не показалось ей забавным — скорее жутковатым.

— Слики все разные, — продолжил Умник. — Хотя все здесь называют себя братьями и сестрами, считаются равными, но реально существуют люди высшего сорта, вовсю работающие мозгами и делающие дело, слики средней руки на подхвате — торгаши, дилеры, механики, биотехники и так далее, и, наконец, низший класс — всякая обдолбанная шваль, типа этих придурков Дирса и Бантаха, коя пасется по подворотням, лопает дешевый спирт с коноплей и живет только за счет сундука.

— Сундук — это что? — спросила Лина.

— Общественная касса. Кварталы сликов — большая коммуна. Многие здесь когда-то неплохо мыслили, производили качественный продукт, но со временем скурвились, сели на наркотики, пропили-прожрали все, что имели. Мы не можем выгнать их — наши правила не позволяют бросать братьев. Поэтому слики обложены внутренними налогами. Приходится платить за многое. В сущности, ничего оригинального. Все так же, как и в большой Америке, — те, кто может работать, кормят оглоедов и раздолбаев. К счастью, раздолбай живут недолго. Однажды приходит овердоз, и их высохшие душонки отправляются в наркоманский рай.

— А чего Дирс так психанул, когда я назвала его марджем?

— Никогда не называй марджа марджем. Назовешь — снова огребешь неприятности. Мы — слики, только так. Мы — самые хитрожопые на этой планетке. Самые умные. Вам, брейнвошам, с нами не тягаться.

— Значит, я — брейнвош?

— Все в этой чертовой стране — брейнвоши. Промытые. Все, кроме сликов.

— Я нормальная, — твердо сказала Лина. — Никто не промывал мне мозги, не было такого. Я делаю то, что хочу, и черта с два кто заставит сделать меня другое.

— Значит, ты явный кандидат в слики.

— Сомнительный комплимент.

— Ты кандидат в слики, леди Лина, точно тебе говорю. Ты уже пришла сюда, в Синий квартал, — полагаю, именно для того, чтобы сделать то, что тебе нужно, чтобы обойти законы, написанные высокомерными ослами, — рабами, полагающими себя свободными людьми. Рабами своих электронных счетов. У тебя есть электронный счет, леди Лина?

— Есть. Но он пуст.

— У тебя есть работа, леди Лина?

— Нет.

— Ты уволилась, — уверенно заявил Умник. — Тебя не выгнали, ты уволилась сама, потому что тебе до смерти надоело вариться в общем супе, в компании, где про тебя известно все и вся, где ты шагу не можешь сделать, не приложившись пальчиками к детектору и не поморгав голубыми глазками в сраный сканер для чтения сетчатки. И это значит, что ты вылетаешь из обоймы, из родного для тебя социума — по собственному желанию. Вылезаешь из душащих тебя плодных оболочек, чтобы родиться снова — более свободной. А также это означает, что ты становишься маргиналом, бродишь по краю своей социальной группы и размышляешь, куда прилепиться, чтоб не прогадить притом всю свою жизнь. Потому что маргиналы, несмотря на всю свою неприкаянность, тоже хотят жить. И жить, при возможности, хорошо.

— Ничего я не размышляю, — буркнула Лина.

— Размышляешь. Или не размышляешь, что, в сущности, одно и то же. Я говорю о твоих подсознательных мотивациях. Это не оформлено в словесные формулы, не написано большими буквами на дорожных указателях твоего жизненного пути, но в действительности именно это правит тобой, ведет тебя туда, куда бредут твои ноги, и ничего ты с этим не поделаешь.

— Странный ты, — заметила Лина. — Слова всякие умные употребляешь — вперемешку с жутким сленгом...

— Я — Умник, — осклабился Умник. — Это много круче, чем просто особь, отягощенная интеллектом. Не думай о марджах как о тупых отморозках. Среди нас попадаются весьма приличные экземпляры.

— Да уж, вижу, — сказала Лина.

Умник в самом деле мог бы потянуть на приличного, даже на хай-стэнда, если б не эклектика в одежде и не помятая обезьянья физиономия, давно уже требующая замены или хотя бы косметической подтяжки. Дорогущий костюм — черная двойка и белоснежная сорочка с галстуком-бабочкой — дополнялся грязно-зелеными кроссовками с носами из нержавеющей стали. На спине Умника притулился красный рюкзачок, от рюкзачка шли кабели — ныряли сквозь дыры, грубо прорезанные в пиджаке, а дальше, само собой, шли к коже, присасывались к ней, пронзали ее и тянули свои отростки к межреберным нервам, к спинному мозгу. Хакерская снаряга — в приличных кварталах с такой лучше не появляться, загребут в два счета за использование запрещенной нейро— и мнемотехники, выдернут технику с корнями, с мясом, и припаяют лет пять-восемь лишения гражданских свобод. А еще у Умника были: пятнистая, цвета хаки, бандана на голове, маленький блондинистый локон, падающий из-под платка на лоб, желтый хвост до середины спины сзади. И ни одной чешуйки перхоти. И бритвенно-острый гребень от затылка до лба, натягивающий ткань банданы.

— Волосы фальшивые, — уверенно сказала Лина. — Это не твой хайр. Ты лысый, да?

— Более чем лысый.

Умник сдернул бандану с головы, и Лина узрела череп, сияющий хромом, — металлическую сферу с гребнем вдоль срединного шва. Гребень, которым можно забодать любого с гарантированным летальным исходом. Череп, недоступный для мнемосканирования. Череп, от которого отскакивают пули.

Дорогая штука.

— Ты не просто лысый, — сказала Лина. — Ты крутой лысый.

— Я крутой, — сказал Умник. — А ты сомневалась?

* * *

Лина видела Биржу на фотографии. Единственное, наверное, здание в Синем квартале, построенное за последние десять лет. И все равно обшарпанное, мрачное, вызывающее активное нежелание входить в него. Приземистый четырехэтажный дредноут с оконными проемами, заложенными кирпичом. У входа толпа курящих марджей — впрочем, с вкраплениями приличных людей, радующих взгляд своим цивилизованным видом.

— Подожди, покурить надо, — сказал Умник, остановившись в трехстах метрах от Биржи.

— Что, в Бирже покурить не можешь? — возмутилась Лина. — И вообще, сколько можно курить? Подумай о своих будущих детях...

— Поговорить надо, — уточнил Умник. — Здесь, а не там. Там слишком много ушей. К тому же ушей, усиленных электроникой.

— О чем поговорить?