Жизнь Иисуса

— Лисицы имеют норы, и птицы небесные — гнезда, а Сын Человеческий не имеет, где приклонить голову.

Казалось, Он говорит: «Ты долго принимал Меня за обольстителя, так вот, смотри, чем Я соблазняю любящих Меня и что им обещаю. Отречение от всего — это еще самое легкое из того, что Я им готовлю. Скоро Я постелю им постель, на которой будут заранее указаны места для рук и ног…»

Возможно, книжник подумал: «Я слишком поспешил… Он хотел меня испытать, Он ведь меня не знает». Но в этот момент среди учеников, близких Учителю, раздался голос:

— Господи! позволь мне прежде пойти и похоронить моего отца.

— Иди за Мною! И предоставь мертвым погребать своих мертвецов.

Время покрыло патиной блестящий и твердый металл этих слов. Веками комментаторы смягчали и сглаживали их. Дело в том, что не так-то легко взглянуть в лицо истине, принять буквальный смысл слов Иисуса, из которых ни одно не прейдет. О чем же тут идет речь? Мы можем почувствовать всю их правду, когда на торжественных похоронах рассматриваем присутствующих: лживые, болезненные лица, несущие на себе печать и времени и злодеяний, изможденная плоть, пропитанная пороками, скопление тел (и наше тут же), разложившихся более трупа, который они окуривают ладаном. Ибо он, по крайней мере, представляет собой лишь бренные останки; душа же его, очищаемая неведомым огнем, уже в другом месте. Это не труп, это мы скверно пахнем, мы, считающие, что пережили его: запах духовного тления страшнее.

«Предоставь мертвым погребать своих мертвецов»… Возможно, книжник не в силах был слушать такое дальше. Может быть, и тот ученик ушел. Однако Христос говорит здесь как Бог. Он не выдал бы Себя более явно, даже если бы крикнул: «Я Бог!» Только ради Бога одного можем мы предоставить наемникам хоронить бедное тело, от которого родились. Тем не менее, и среди моих близких, и в каждой добропорядочной семье, где бываю, я тщетно ищу человека, которого подобное требование не выводило бы из себя. Каждое слово Христово привлекало к Нему одни души и отталкивало многие другие. Вокруг Него происходит вечный водоворот людских сердец.

Призвание Матфея

И вдруг Сын Человеческий, имевший Свои причины так смутить и книжника и ученика, остановился на берегу озера перед столиком, за которым сидел мытарь — представитель самой гнусной и презираемой иудеями профессии, пособник грабителей, по поручению властей взимавший налоги. Мытари обирали народ и позорили себя общением с язычниками; они считались отбросами общества. Иисус посмотрел на Левия, сына Алфеева, сидящего на своем рабочем месте, и сказал ему: «Следуй за Мной!» Конечно, Он уже знал его, как знал Симона и сыновей Зеведеевых, которые были Его друзьями еще до того, как Он велел им все оставить. Проходя мимо, Учитель, должно быть, не раз замечал поднятый на Него взгляд побитой собаки. Он угадал его желание и всем сердцем принял любовь этого существа, не смевшего и помыслить о том, чтобы он, какой-то мытарь, когда-нибудь осмелился заговорить с Сыном Человеческим, а тем более — последовать за Ним. Иисус, ненавидевший бессильной ненавистью (бессильной потому, что Он ее еще не проявлял) самодовольство святош, не мог устоять перед человеком, исполненным сознания своего убожества, которое смиряет тварь перед святостью Бога.

Левий (звался ли он уже Матфеем?) встал и пошел за Иисусом… Или, вернее, сам Иисус к ужасу, возмущению, а также и к радости толпившихся поодаль фарисеев последовал за презренным сборщиком пошлин, вошел в его дом и сел за стол, куда был приглашен всякий сброд, приятели Левия. Про таких и сейчас некоторые говорят: «глаза б мои на них не глядели» или «их нигде не принимают». Законники берут реванш: окружив у порога смущенных учеников, они наносят им прямой удар: «Для чего Учитель ваш ест с мытарями и грешниками?» — те не знают, что ответить. Тогда среди приглашенных раздается грозный голос:

— Не здоровые имеют нужду во враче, но больные. Пойдите, научитесь (каким тоном отсылает Он этих богословов заниматься их прямым делом!), пойдите, научитесь, что значат эти слова: «Милости хочу, а не жертвы», ибо Я пришел призвать не праведников, но грешников к покаянию.

Есть лицемерие еще хуже фарисейского, когда прикрываются примером Христа и, следуя своим вожделениям, ищут общества развратников. Но Он охотник, настигающий дичь в ее собственном логове; Он не ищет развлечений с распутниками. Нас же они губят, а не мы их спасаем.

9. Иуда

Фарисеи не могли более игнорировать немыслимые притязания этого Человека. Нужно понять, что для иудея означает «единый Бог», отделенный от тварного мира пропастью. Отныне они по поводу каждого поступка этого богохульника, каждого подслушанного слова будут уличать Его с помощью текста и буквы Торы.

Стоит Его ученикам сорвать в субботний день несколько колосьев или Ему самому исцелить сухорукого в субботу, свора эта тут как тут, она сейчас же подает голос, собирая улики к тому часу, когда будут сводиться счеты. Отнюдь не защищаясь, Он бросает им вызов — и с какой смелостью!

«Сын Человеческий есть Господин и субботы». — За кого Он Себя почитает? Он что, с ума сошел? Он уже посмел сказать: «Суббота для человека, а не человек для субботы» — и это уже было слишком; но Господин субботы! С этого дня гибель Его предрешена. Однако Он принимает меры предосторожности. Мы не имеем права говорить, что Бог против воли Иисуса слишком быстро проявляет в Нем Себя или что Иисус подавляет в Себе Бога, лишь изредка выпуская подышать Его на воле — когда вокруг, кроме бедной женщины из Сихари, нет никого, кто мог бы застать Его врасплох. Но можно сказать, что на людях Иисус еще старается заглушить порывы, выдающие в Нем Творца жизни. Умолчать же о том, что Он Господин субботы, Он не хочет.

Многие уже спят и видят Его на кресте. В Иерусалиме тайно собираются заговорщики. Нельзя терять ни дня, у Него мало времени сеять. Жить осталось считанные дни. Всего несколько месяцев сможет Он еще просвещать тех бедных людей, которых Он выбрал служить Себе и которым предстоит обновить лицо земли. Нет сомнения, они горячо любят Его, и это главное. Но ничего еще не понимают.

Кроме, возможно, одного — человека из Кариота, Иуды, упоминаемого последним в числе тех двенадцати, кого Иисус избрал из всех Своих учеников. Его имя стоит после Симона и Андрея, после Иакова и Иоанна, Филиппа и Варфоломея, после Матфея и Фомы, после второго Иакова, сына Алфеева, и второго Симона, называемого Зилотом, после Иуды Иаковлева. Что привлекло его к Христу? Он ведал деньгами — значит, был человеком практичным; несомненно, поначалу он показал большую веру в Христа, поскольку, будучи человеком деловым, все-таки последовал за Ним. Это была несокрушимая вера в земной успех Господа. И другие верили в это, но не так сильно. Самые близкие ученики и даже сам сын Зеведеев считали, что их будущее обеспечено. Вожделенный престол уже сиял перед их взором.

На протяжении трех лет Иуда, должно быть, использовал потихоньку Источник живой воды в собственных интересах, извлекая из Него прибыль. Умный, но недальновидный, он, когда все рухнуло (как он считал, по вине этого Безумца, напрасно расточившего чудесные дары и восстановившего против Себя весь мир), не понял, что дело — а для него это было «делом» — развернется с новой силой и все, что он ждал, будет неслыханным образом превзойдено. Христос все это знал. Иуда был с Ним с самого начала и должен был оставаться до конца.

«Не берите с собою ни золота, ни серебра, — наказывал Иисус, посылая по двое возвещать благую весть, — ни меди в поясы свои, ни сумы на дорогу, ни двух одежд, ни обуви, ни посоха». Иуда улыбался про себя и думал: «Что выйдет, если буквально понимать каждое слово нашего милого Господа!» — «Я посылаю вас как овец среди волков…» — «Рассказывай другим», — бормочет Иуда. «Итак, будьте мудры, как змии…», — а Иуда отвечает в мыслях: «Уж будь уверен!»

«Остерегайтесь же людей; ибо они будут бить вас в своих синагогах». «Только не меня, — думает Иуда, — уж я-то знаю, как нужно с ними разговаривать». И он презирает своих спутников, видя, как приводят их в трепет пророчества Учителя: «Предаст же брат брата на смерть и отец сына; восстанут дети на родителей и умертвят их…» «Почему их это так поразило? — удивляется Иуда, искоса наблюдая за товарищами. — Что у них за представление о семье?» Иуда давно знает, что это так и есть: существуют отцы и дети, которые ненавидят друг-друга. Ему нравится в Христе, как просто, будто Бог, смотрит Он на человеческую мерзость.

В этот самый момент Учитель возвещает: «И будете ненавидимы всеми за имя Мое». Конечно, так… но это не пугает Иуду. Другие трепещут, но он согласен, чтобы его ненавидели, лишь бы боялись. А уж его-то непременно будут бояться, потому что он овладеет всесильными словами, дающими самому Иисусу власть над материей и жизнью. Эх! В день, когда он сможет изгонять демонов и исцелять больных, ему плевать будет на ненависть или любовь мира, мир будет ползать у его ног!

«Не бойтесь, — продолжает Иисус, — убивающих тело, души же не могущих убить; а бойтесь того, кто может и душу, и тело погубить в геенне». Иуда пожимает плечами: зачем ему бояться Веельзевула, раз он станет сильнее его; они договорятся о том, как поделить власть.

«Если в моих силах будет изгонять его, я заполучу от него все царства мира».

И все-таки даже человек из Кариота растроган. Как не любить Иисуса? Ему одному можно довериться с закрытыми глазами. Голос Учителя смягчается, он ободряет Своих бедных испуганных друзей: «Не две ли малых птицы продаются за ассарий? И ни одна из них не упадет на землю без воли Отца вашего. Не бойтесь же: вы лучше многих малых птиц. Итак, всякого, кто исповедует Меня перед людьми, того исповедую и Я перед Отцом Моим Небесным; а кто отречется от Меня перед людьми, отрекусь от того и Я перед Отцом Моим…»

Иуда спохватывается: ему не очень-то по душе это обращение к сердцу, тут он смыслит меньше других учеников. Они по-собачьи преданы Учителю и трепещут от малейшей Его ласки. Эконом недоволен, чувствуя, что их ему предпочитают. Но вдруг Иисус опять повышает голос: «Не думайте, что Я пришел принести мир на землю; не мир пришел Я принести, но меч. („В добрый час“, — думает Иуда.) Я пришел разделить сына с отцом, и дочь с матерью, и невестку со свекровью ее. И враги человеку домашние его. Кто любит отца или мать более, нежели Меня, не достоин Меня; и кто любит сына или дочь более, нежели Меня, не достоин Меня».

В устах какого-то другого человека эти слова могли бы показаться чудовищными. Если бы мы не боялись, прибегнув к слишком смелому образу, быть обвиненными в посягательстве на неразрывность двух природ, то сказали бы, что здесь снова грозная голова Бога поднимается над плотью и кровью, что Он выходит за их пределы. Иуда полагает, что слова о ненависти ему понятны… На самом деле не он, а те, другие, догадываются, что только воплощенная Любовь может безнаказанно кричать такие слова. Иуде кажется, что Христос перевернул мир и в этом мире избранные не будут более обременены человеческими чувствами и никакие кровные узы не будут им ни в чем помехой. Победят сила и одиночество! Конечно, в словах Учителя есть приемлемое и есть не приемлемое для человека из Кариота. Вот сейчас Он говорит о кресте! Послушать Его — так если кто следует за Ним, но не берет своего креста, тот уже Его недостоин… Иуда улыбается: будто все дело в том, чтобы быть достойным Его! Он последует за Господом, а крест предоставит другим.

«Сберегший жизнь свою, потеряет ее, а потерявший жизнь свою ради Меня — сбережет ее». Эти слова Иуда относит к себе. Конечно так! Ведь он от всего отказался, все оставил, чтобы последовать за Господом. Бросил дела, которые неплохо шли, испортил отношения с влиятельными людьми… сохранив, впрочем, кое-какие связи. С горечью думает Иуда о том, что одиннадцать остальных, которые сделали не более, чем он, все же более любимы.

Иисус повторяет: «Кто принимает вас — принимает Меня». Иуда обдумывает эти особенно ценные слова, чреватые богатыми возможностями. А вот еще слова, которые приводят его в восторг: «И кто напоит одного из малых сих только чашею холодной воды во имя ученика, истинно говорю вам, не потеряет награды своей…» Иуда думает: «Я пока один из малых сих, но быстро возрасту, потому что чаша холодной воды не долго будет холодной».

Остальные одиннадцать сердец принимают те же слова, еще не понимая их, но впитывая бессознательно, подобно доброй почве. Слова эти содержат тайну тайн: любовь не чувство и не страсть, но Личность, Некто. Человек? Да, Человек. Бог? Да, Бог. Тот, Кто здесь, с ними. Кого следует всему предпочесть? Этого мало: Ему одному надо поклоняться. И горе тому, кто соблазнится! Те, кто станет для Него «своими», смогут прожить жизнь с закрытыми глазами, не страшась более людей. Им вообще нечего больше опасаться и нечего ждать — чаяния сбылись. Они отдали все, чтобы все обрести, настолько слившись со своей любовью, что принимающий их — принимает Любовь. В словах Господа, сказанных на ухо только двенадцати, как в зародыше, заключено бесстрашие тысяч мучеников и радость гонимых: отныне, какие бы ужасы их ни ожидали, друзьям Иисуса стоит лишь поднять взор вверх — и они увидят отверстые небеса.

10. Нагорная проповедь

Спускаясь с горы с двенадцатью восхищенными и взволнованными апостолами, Иисус остановился на ровной площадке, находившейся на полпути. Дорогу преграждала не только большая группа учеников, но и множество людей, пришедших из Иерусалима, Тира и Сидона. До сих пор Он говорил тайно, с друзьями, теперь же открыто скажет огромной толпе то, ради чего пришел в этот мир. Почти все, что сейчас прозвучит, Его слушатели по сути уже могли знать из тех или иных псалмов. На что-то подобное намекали до Него и пророки. Но Назарянин говорит как власть имеющий: «А Я говорю вам…» Здесь новая интонация: малейшее слово приобретает непредсказуемые последствия. Всякому другому человеку кричать: «Да будет свет» было бы столь же бессмысленно, как провозглашать: «Заповедь новую даю вам, да любите друг друга». Но когда говорит Бог, свет послушно льется на землю и в самом сердце бездушной Римской империи внезапно начинает бить ключом источник неведомой любви.

«Блаженны… блаженны… блаженны…» Те, кто стоял в задних радах и слышал только это слово, повторенное девять раз, могли подумать, что речь идет о провозвестии счастья. Они имели основание так думать. Свершалось превращение еще более удивительное, чем чудо в Кане, бедность становилась богатством, а слезы — радостью. Земля принадлежала не воинственными людям, а кротким.

Но каждая заповедь блаженства подразумевает и проклятие: «Блаженны нищие духом, ибо их есть Царство Небесное». Это означает также, что не имеющий духа отречения изгоняется из Царства. «Блаженны чистые сердцем, ибо они Бога узрят», — значит, нечистые сердцем Бога не увидят. Но ведь эти добродетели, за которые обещано блаженство, в то же время совсем несовместимы с человеческой природой. Ибо кто нищ духом? Кто может похвалиться, что видел даже в благочестивом человеке, особенно очень благочестивом, духовную нищету? Страстная приверженность к собственным воззрениям у людей, считающих себя совершенными, вызывает ужас.

«Блаженны кроткие, ибо они наследуют землю. Блаженны миротворцы, ибо они будут наречены сынами Божиими». О, жестокость этого мира! Кротость была и остается самым презираемым в человеке качеством. Кротких преследуют с детства, с младших классов. Ницше, в сущности, проповедует философию здравого смысла.

Стал ли современный мир менее жестоким, чем мир древний? Ничто не изменилось, за исключением того, что однажды на горе раз и навсегда были возвещены Заповеди Блаженства и было сказано, что ни одна из них не прейдет, что из рода в род некоторые люди будут передавать их от сердца к сердцу. И этого достаточно: «Вы соль земли».

Нужна лишь горстка соли в людской, массе, чтобы она не разложилась. Только соль не должна терять свою силу! Христос понимает, что то счастье, которое Он приносит людям, возвещая о нем в этой Своей первой проповеди, ежесекундно подвергается угрозе.

Чем была «чистота» для внимающих Ему бедняков-иудеев? Быть чистым! Какое немыслимое требование во дни Тиберия! «Вы слышали, что сказано древним: не прелюбодействуй…» Да, верно — это всеобщий закон, всеми же нарушаемый, и возвещая его, никого не удивишь. Однако Назарянин идет дальше и к старому поруганному повелению добавляет новую заповедь, которой мир упорно противится и девятнадцать веков спустя, которой он пренебрегает, тщетно пытаясь стряхнуть ее с себя, не будучи в силах вырвать ее из своей плоти. С того момента, как Христос возвестил ее, только те обретут Бога, кто примет это иго: «А Я говорю вам, что всякий, посмотревший на женщину с вожделением, уже прелюбодействовал с нею в сердце своем».

Значит, грех совершается еще до поступка… Скверна, проникшая внутрь, восходит к своему источнику. Эти лаконичные слова более всех проклятий сводят к нулю праведность фарисеев.

Отныне драма происходит внутри нас, между самым потаенным нашим желанием и Сыном Человеческим, сокровенно пребывающим в глубине наших сердец. Добродетель фарисеев, как и порочность блудниц и мытарей, только видимость. Для каждого из нас таинство спасения разыгрывается во тьме, которую рассеет только смерть.

Несколько позже Христос точно скажет, что Он имеет в виду под справедливостью, и окажется, что люди называют это как раз несправедливостью. Еще слишком рано (слушатели и так получили свое) рассказывать им историю о блудном сыне, с которым обошлись лучше, чем с его благоразумным старшим братом, или о работниках последнего часа, получивших такую же плату, что и трудившиеся с рассвета.

Пока им нужно освоиться с мыслью, что, если человек добропорядочной и благочестивой жизни полон страстей, вожделений, мечтаний и предается им в тайне, он уже осужден. То, что он делает, переплетается с тем, что он воображает, к чему стремится. Совершаемое в сердце — в глазах Бога уже поступок. Геенна — вот расплата за эти взоры и помыслы, за похоть глаз и сердца, удовлетворяющие себя скрытно и без риска.

Мы не станем просеивать слова Христа, отбрасывая угрозы. Выносима ли мысль об аде или нет, но прейдут небо и земля, а ни малейшее слово Господа не прейдет. Это, как и все остальное, нужно понимать буквально: «Если правый глаз твой соблазняет тебя, вырви его и брось от себя: ибо лучше для тебя, чтобы погиб один из членов твоих, а не все тело твое было ввержено в геенну. И если правая твоя рука соблазняет тебя, отсеки ее…» Итак, чего же требует от нас Христос? Божественного совершенства, буквально: «Будьте совершенны, как совершен Отец ваш небесный». Дьявол обещал Адаму и Еве, что они будут, как боги; и Искупитель требует, чтобы мы уподобились Богу. Но чего Он только ни требует?! Просто любви к ближним Ему мало, Ему нужна любовь безумная: подставить другую щеку, отнимающему верхнюю одежду отдать и рубашку, любить врагов… Да в Своем ли Он уме? В самом деле, с общечеловеческой точки зрения Иисус требует от Своих возлюбленных безумия, и Он его добьется.

Он добьется, потому что любит их. Это требование было бы невыносимо, если бы не исходило от воплощенной Любви. Геенна, о которой Он говорит так спокойно, не повышая голоса, не отвращает никого из тех, кого Он влечет к Себе, потому что их ободряет призыв безграничной Любви. Сердце, которое так возлюбило людей, ждет от каждого добровольной самоотдачи, самоотречения, отказа от всех забот и тревог. Иисус хочет от этих крестьян житейской беззаботности, хочет, чтобы они уподобились воробьям и полевым лилиям. Что нам геенна, если Бог — наш Отец? Раз так, он вправе требовать все, что захочет. Мы знаем, куда идти. Наш отец на небесах, те, кто обладает этой неисповедимой истиной, не могут заплатить за нее слишком большую цену: «Кто из вас, если сын попросит у него хлеба, подаст ему камень?»

Но мы не достигнем нашего небесного Отца, если пойдем по пути наслаждений и удовлетворения желаний. Тесны врата и узок путь. Прежде всего — никаких лицемерных разглагольствований, нужна чистота сердца, а не вопли: «Не всякий, говорящий Мне: „Господи, Господи…“».

Казалось, Христос, раскрыв свое сердце, спохватился, как бы опасаясь, что мы этим злоупотребим. Напоминание о геенне прерывается словами горячей любви, которая, боясь, что ее неправильно поймут, прикрывается предостережениями. Он скорбит о том, что появятся лжепророки, предупреждает об этом Своих друзей и указывает на пробный камень, который поможет им распознавать людей, говорящих именем Христа. Это святость. «По плодам их узнаете их». Господь объясняет это как Человек, который, будучи Богом, видит то, что ускользает от человеческого взора. Ибо как судить людей по их делам? И кто бы в таком случае не заслужил быть брошенным в огонь? Даже если он стремится к святости… И потом, не велел ли Он нам не судить? Не так-то легко понять закон! Нельзя судить, но и простаком быть не следует. Всякий раз христианская душа призывается к новому постижению. Ничего удивительного в том, что в этой игре простодушные и чистые сердцем постепенно становятся проницательными. В этих словах Христа нет никакого противоречия, однако все противопоставляется. Трудно быть одновременно голубем, змеей и лилией. В Истине, возвещенной на горе, больше оттенков, чем в оперении птицы. Она не вмещается в жесткие предписания, которым достаточно следовать, чтобы все было в порядке. Жизнь полна ловушек и опасностей, и надо все делать осмотрительно и с любовью… Увы! Можно ли когда-нибудь быть уверенным в том, что ты любишь и любим?

Тот, кто не исполняет волю Отца, знает, что ее не исполняет; а тот, кто думает, что исполняет ее, ее нарушает, сам того не ведая. Гордость многих людей, весьма продвинувшихся на пути совершенствования или считающих себя таковыми, гораздо сильнее тщеславия людей, приверженных миру. Если кто-нибудь с кротостью укажет им на это, они вместо того, чтобы посмотреть на себя со стороны, приносят эту обиду Богу, и гордость их только растет от сознания своей новой заслуги. Они считают, что в их лице попрана правда, и нисколько не колеблясь, совершают то, что язычник назвал бы местью, а они именуют «восстановлением справедливости».

Притом здесь идет речь о святых или, по крайней мере, о людях, подражающих святым. Но где начинается лицемерие? Какое древо нельзя назвать плохим, если судить по некоторым его плодам?

Сотник

Внутренний закон, который Сын Человеческий дал людям на горе, принес в дальнейшем удивительные плоды. Враги ненадолго отступили. Христос учит Своих друзей любви к Отцу, которая переходит в любовь к ближнему. Эти два чувства едины и обретают на протяжении Его земной жизни неповторимые черты, ушедшие из мира вместе с Ним. Ибо Он есть Сын Человеческий, и Его ближние — это и сотник, и все, кто Его окружает. На протяжении трех лет бесконечное Бытие стало ближним для воинов, мытарей и блудниц.

Этот сотник, состоящий на службе у Ирода Антипы, не еврей, но так любит евреев, что строит им синагогу на свои деньги. Его слуга опасно болен, а он его очень любит. И мы уже любим этого сотника, для которого смерть слуги была бы несчастьем. Он не осмеливается сам пойти к Иисусу и посылает к Нему своих друзей из числа иудеев, чтобы Учителю не пришлось унизить Себя, переступив порог его дома. Он просит передать Ему слова, которые человечество, поверженное ниц перед Агнцем Божиим, не перестанет повторять до скончания века: «Не трудись, Господи! ибо я недостоин, чтобы Ты вошел под кров мой. Потому и себя самого не почел я достойным прийти к Тебе; но скажи слово, и выздоровеет слуга мой. Ибо я подвластный человек, но, имея у себя в подчинении воинов, говорю одному: „пойди“, и идет; и другому: „приди“, и приходит».

«Иисус удивился». Он не только любил людей, но и восхищался ими. А восхищает Его в них всегда одно и то же чудо: не какие-то особые добродетели, не аскетические подвиги и не великие богословские познания, а чувство собственной беспомощности и беззащитности, смирение, плод той духовной трезвости, которая даруется высшей благодатью.

Невозможно достичь смирения одной волей, ибо оно совершенно только тогда, когда само себя не осознает. Слишком мало бить себя в грудь; напрасно каждое утро многие с гордостью повторяют слова сотника или слова его собрата мытаря. «Благодарю Тебя, Господи, за то, что я таков, как этот мытарь!» — вот молитва современного фарисея.

11. Ученики Иоанна

В те дни Иисус пришел в Наин и вернул матери сына, которого она потеряла. Эта вдова не звала Его, ничего не просила, потому что до того Он еще ни разу не побеждал смерть. Несомненно, многие говорили о Христе: «Да, расслабленные, одержимые, — это пожалуйста! Но Он никого не воскрешает».

Такое чудо должно было способствовать известности Иисуса больше всего, что Он совершил до сих пор. Особенно встревожились многие из учеников Иоанна, относившиеся к новому Пришельцу враждебно. Беспокоился ли их учитель, находившийся в темнице, куда заключил его Ирод, поколебалась ли теперь его вера? О чем он думал, посылая двух учеников к Иисусу спросить Его: тот ли Он, который должен прийти, или ожидать им другого?

Иногда доверие к какому-нибудь человеку начинает колебаться, если его поведение становится непонятным. Ученики рассказывали Иоанну, что Назарянин ест и пьет с блудницами, а когда Его упрекают, Он не только не возражает, а скорее этим хвалится. Он позволяет Своим ученикам не поститься под тем предлогом, что «не могут печалиться сыны чертога брачного, пока с ними Жених, но придут дни, когда отнимется у них Жених…» Такие речи смущали Иоанна Крестителя. А что если он ошибся? Что если голос, который он тогда услышал, исходил не с небес? Фарисеи клянутся, что Иисус творит чудеса не иначе как силою Веельзевула. Они обвиняют Его в том, что Он соблазняет души… и ведь действительно Он увел у Иоанна лучших его друзей.

И правда, что говорит о Себе Сам Иисус? Что скажет Он посланцам Крестителя? Отправляя учеников, Предтеча испытывает Агнца Божия: он не может не верить в Него, но Его поведение смущает. А может быть, не умея убедить друзей, он все же молится втайне: «Господи, просвети Ты Сам учеников моих, кто сомневается в Тебе, кого соблазняют или смущают Твои дела…»

Иисус совершил много чудес на глазах у последних, а затем сказал им: «Пойдите, скажите Иоанну, что слышите и видите: слепые прозревают и хромые ходят, прокаженные очищаются и глухие слышат, мертвые воскресают и нищие благовествуют. И блажен, кто не соблазнится о Мне».

Когда они ушли, Иисус заговорил об Иоанне Крестителе. Он говорил о нем не как о Своем противнике, а как о таинственном пророке, который возвещает Царство, но к нему не принадлежит: «Меньший в Царстве Божием больше его». Иоанн, как огромное безлистное дерево, одиноко возвышается посреди пустыни: его корни уходят в старый Закон, а верхние ветви почти достигают Христа. И Христос говорит о нем скорее с восхищением, чем с любовью. Они были знакомы с детства и при встрече узнали друг друга. Бог уничижил Себя перед Своим последним пророком, но между ними не было единения, не произошло полного слияния сердец; они словно разделены во времени и пространстве. Иоанн идет перед Ним, он не может ни подождать Агнца, ни вернуться назад; тот, кто идет впереди, не может следовать сзади. Предтеча горит и сгорает между двух Заветов.

Сына Человеческого сердят упреки Иоанновых учеников из-за поста: в Царство можно войти и через смех, и через слезы. Но иудеи не хотят ни слез, ни смеха. И поныне есть люди, которых не трогают ни гимн Солнцу Франциска Ассизского, ни плач Хуана де ла Круса.

«С кем сравню людей рода сего? — спрашивает Иисус, — и кому они подобны? Они подобны детям, которые сидят на улице, кличут друг друга и говорят: „Мы играли вам на свирели, и вы не плясали; мы пели вам плачевные песни, и вы не плакали“. Ибо пришел Иоанн Креститель: ни хлеба не ест, ни вина не пьет; и говорите: „в нем бес“. Пришел Сын Человеческий: ест и пьет, и говорите: „вот человек, который любит есть и пить вино, друг мытарям и грешникам“».

Трапеза у Симона

Сын Человеческий, который ел и пил с грешниками, не отказывается сесть и за стол фарисея Симона, о чем рассказывает только евангелист Лука. Симон принимает Назарянина с почтительностью, не лишенной опаски. Это видно по тому, как он остерегается быть слишком гостеприимным и щедрым — чтобы потом можно было говорить, что он принял Иисуса лишь из любопытства. Он очень вежлив, не бросается Ему на шею, скорее даже несколько холоден… Но Иисус все-таки садится за этот стол, потому что видит идущую к Нему из глубины времен женщину с алавастровым сосудом, одну из тех, кто отдавал себя, кто растлевал свое тело и сердце, кто смертельно страдал ради людей. Она появляется во всех четырех Евангелиях с благовониями в руках, с чудными волосами и заплаканным лицом. У Луки она входит в дом фарисея. У евангелистов Матфея и Марка — приходит накануне страстей Господних к другому Симону, прокаженному, который живет в Вифании. Иоанн же называет ее Марией. Одни полагают, что это та Мария Магдалина, из которой Иисус изгнал семерых бесов; другие считают ее сестрой воскресшего Лазаря и Марфы.

В сущности, это неважно. Женщина эта так занимала людское воображение, что рассказ о ее поступке мог претерпеть изменения; но остается главное: эта встреча воплощенной Чистоты и воплощенного греха, которая дана в утешение тем, кто не прекращает борьбы, кто не перестает воздвигать непрочные преграды против натиска страстей и вожделений.

Иисус возлежит за трапезой, и Его босые ноги выступают за край ложа. Грешница приближается сзади. Покрытая позором женщина не посмела подойти к Агнцу Божию спереди, «и став позади у ног Его и плача, начала обливать ноги Его слезами и отирать волосами головы своей, и целовала ноги Его и мазала миром».

Наблюдая эту сцену, Симон с облегчением вздыхает: теперь все ясно! Если бы Иисус был пророк, Он с отвращением содрогнулся бы от ее прикосновения.

«Обратившись к нему, Иисус сказал: Симон! я имею нечто сказать тебе. Он говорит: скажи, Учитель. Иисус сказал: у одного заимодавца было два должника: один должен был пятьсот динариев, а другой пятьдесят. Но как они не имели чем заплатить, он простил обоим. Скажи же, который из них более возлюбит его?

Симон отвечал: думаю, тот, которому более простил. Он сказал ему: правильно ты рассудил. И, обратившись к женщине, сказал Симону: видишь ли ты эту женщину? Я пришел в дом твой, и ты воды Мне на ноги не дал; а она слезами облила Мне ноги и волосами головы своей отерла. Ты целования Мне не дал; а она, с тех пор как Я пришел, не перестает целовать у Меня ноги; ты головы Мне маслом не помазал; а она миром помазала Мне ноги. А потому сказываю тебе: прощаются грехи ее многие за то, что она возлюбила много; а кому мало прощается, тот мало любит. Ей же сказал: прощаются тебе грехи. И возлежавшие с Ним начали говорить про себя: кто это, что и грехи прощает? Он же сказал женщине: вера твоя спасла тебя; иди с миром».

«За то, что она возлюбила много…» Много возлюбила Христа, само собой разумеется. Но не подразумевается ли здесь также и то самозабвение, самопожертвование и мука, которые могут присутствовать в самых жалких любовных страстях? Все ли потеряно для Бога, если одно существо безрассудно отдается другому? Да, надо полагать, — все потеряно.

Но вдруг звучат слова, сказанные до этого расслабленному — самые соблазнительные из тех, которые посмел произнести этот Назарянин: четыре слова, неопровержимо выдающие в Нем Бога: «Прощаются тебе грехи твои…»

Иудеи уже не удивлялись чудесам, Иисус творил их столько, что немудрено было и привыкнуть. К тому же никогда нельзя знать наверное: а вдруг это обман или сила Веельзевула; всему ведь можно найти объяснение. Но эти простые слова, это голословное утверждение смущает их больше, чем любое чудо. Ибо что такое воскрешение умершего по сравнению с возрождением души?

На этот раз Сын Человеческий безразличен к тайным мыслям окружающих Его людей — Он всецело поглощен плачущей женщиной с ее пустым сосудом и распустившимися волосами. Он смотрит на тело, распростертое у Его ног, Он знает прошлое этого тела, этого поруганного храма, в котором сейчас пребывает Святая Троица.

Однако пусть закоренелые грешники не прикрываются этим примером. Та, которой Он больше простил, и любит больше. Любовь этой раскаявшейся грешницы так же велика, как и прощенные ей грехи. Но у большинства из нас грехи соразмеримы лишь с нашей неблагодарностью, и мы падаем тем ниже, чем выше возносит нас прощение. Но если все-таки этой женщине случится однажды вечером вновь уступить желанию… Ну что ж. Мы вновь увидим ее накануне смертных мук Господа, опять идущей с сосудом благовоний для последнего миропомазания и последнего прощения.

12. Бесы Марии Магдалины

Одно обстоятельство дает нам основание думать, что женщина с распущенными волосами и Мария Магдалина — одно лицо: дело в том, что о второй из них говорится в Евангелии как о женщине, которую Господь избавил от семи бесов. А грешницу, которая входит в комнату с благовониями, Сын Человеческий давно знает. Нет нужды говорить ей, как другим: «Прощаются тебе грехи твои,» — ибо она уже получила такое прощение. Именно из этой плачущей женщины изгнал Он семерых бесов. И изгнал уже давно: по-видимому, она уже достигла на пути спасения той точки, когда озаренная светом любви душа внезапно открывает все множество своих грехов и постигает их один за другим во всей их мерзости, прослеживает их в самой глубине падшего и оскверненного сердца и теряется перед бесконечным сплетением соблазнов и ответственности.

Магдалина была одержима любовью сильнее, чем семью бесами, и мы никогда не узнаем, как она перешла от одной одержимости к другой, ибо Евангелие молчит об этом. Была ли борьба короткой или длилась долго? Хотелось бы знать, воспользовался ли Господин всякой плоти Своей божественной властью, чтобы смирить ее, или, напротив, предоставил ей свободу и положился на любовь, которая в ответ на Его призыв начинала пробиваться через завалы сора, смывая всю скверну и возвращая утраченный стыд?

И стыд, и скверна нам знакомы. Фарисей же презирал коленопреклоненную плачущую женщину, потому что в глазах безгрешных людей она была неприкасаемой. Все семь бесов Марии Магдалины заключены в одном бесе. Есть только один бес, хотя их и тысячи, и все разновидности зла коренятся в сладострастии, одно упоминание о котором вгоняет в краску святых.

Речь идет не о жалких слабостях, не о проступках, свойственных каждому, не о падениях, которые унижают юношей и покрывают стыдом стариков, но об одержимости, жертвой которой становятся те, кого плоть в полном смысле слова сводит с ума, кто и живет только для того, чтобы искать в плоти некий абсолют. Они действительно одержимы семью бесами, которых мы называем семью смертными грехами.

Прежде всего гордость: падшая женщина до безумия упивается властью над сердцами, возможностью причинять им страдания, вызывать ревность, разлучать любящих. С этой точки зрения — что хуже: женская жестокость или мужское тщеславие? Нам случалось слышать признания, сделанные с самым равнодушным видом: «Он умер из-за меня… Она покончила с собой из-за меня…»

Убийцы. И если не все эти сладострастники пролили кровь взрослых, зато все они в акте, оторванном от его назначения, погубили души, которые могли бы родиться. И они погубили немало тех, кто уже родился.

Страх погибнуть в одиночестве глубоко владеет плотскими людьми. Несметные толпы их, как показывает нам Христос, теснятся и толкаются на широкой дороге погибели, и нет в них случайных людей: все искали и нашли друг друга. Соучастники преступлений и блуда нуждаются друг в друге для своей же погибели. Подобно животным, объединяющимся по видовому признаку, собираются они в группы по своим порокам. Каждый отдельный порок поднимает свое знамя над группой своих приверженцев.

День Суда застигнет их вместе, и не придется созывать их звуками трубы со всех концов земли: эти темные гроздья уже совсем созрели, черному ангелу останется лишь собрать урожай.

Хотя их, как цемент, соединяет общий порох, но зависть, ревность и ненависть вырывают между ними пропасть. Их безумие только тогда позволяет им чувствовать себя победителями, когда они друг другу причиняют страдания.

Мелкие бесы вьются вокруг этого злобного, смертоносного сладострастия. Чревоугодие, над которым обычно подтрунивают, было, должно быть, у Марии Магдалины, как и у всех великих грешников, не мимолетной прихотью сластолюбия, а стремлением к блаженству длительной разрядки. Женщина, которой, казалось бы, спиртное должно быть отвратительно, поглощает его с жадностью, как губка… И вдруг засыпают последние хранители души, исчезает стыд, меркнет память о любимых. Одна за другой рушатся преграды; алкоголь и наркотики открывают перед своими приверженцами вход в царство тьмы.

Несомненно, Мария Магдалина и есть та грешница со спутанными волосами, ибо она была избавлена от семи бесов. И мы пытаемся представить себе это чудо: ее переход из одного мира в другой. «Какой была и какой стала!» — восклицает Боссюэ. Возможно, в действительности все произошло совсем просто. Внешние действия Христа, о которых можно рассказывать, ничто по сравнению с тем, что совершает Он в глубине сердец. Сын Человеческий уже тогда жил и действовал так, как живет и действует незримый Христос. История Марии Магдалины разыгралась, или могла бы разыграться, внутри нас. Наше собственное освобождение или наше порабощение помогают представить, чем стало освобождение для этой одержимой.

Ибо речь шла действительно об одержимости: «Мария, называемая Магдалиной, из которой вышли семь бесов». Эта распутная женщина была бесноватой. Но разве сладострастие не такой же грех, как прочие? И нет ли в этой неспособности исцелиться, на которую жалуются даже тянущиеся к Богу грешники, в постоянном возвращении на свою блевотину — признака не обычного искушения, а некоего наваждения — наваждения, овладевающего и отдельной личностью и даже целым родом?

У Сен-Сирана есть ужасные строки, где этот еретик показывает нам, как на разных членах одной семьи лежит проклятие, передающееся от отца к сыну. Этот страшный человек смог представить себе нечто вроде наследственного проклятия и сохранить непоколебимую веру перед лицом такого ужаса! Но тем не менее верно и то, что тайна наследственности обязывает нас верить также и в тайну милосердия. Есть одержимость, передающаяся из рода в род. Со смертью одного падшего существа зародыш падения не погибает. Дети его вместе с его плотью наследуют и его вожделения, они вынуждены передавать эту ужасную эстафету своему потомству.

Нет лучшего средства освободиться от такого кошмара, чем внимательно разглядеть эту кающуюся душу, избавленную от семи бесов. Мария Магдалина восторжествовала над фатализмом плоти. Поскольку любовь побеждается только любовью, она разожгла встречный огонь. Христос преображает это безумие. Подобно тому как когда-то вся ее жизнь сосредоточивалась на одном-единственном тварном существе и весь мир вокруг для нее исчезал (как это ни банально, но тайна человеческой любви заключается в том, что она поразительным образом обесценивает все остальное, для нее перестает существовать все, что лежит вне предмета нашей страсти), так и теперь это безумие концентрируется на Христе. Снова для нее исчезает весь мир, но на этот раз из-за Богочеловека. Даже для тела ее перестает существовать все окружающее.

Прежнее желание умерло. В ее умиротворенном сердце встречаются чистота и обожание, и они заключают между собой мир. Мария Магдалина входит в комнату, не глядя, идет прямо к Нему. Во всем мире нет ничего, кроме Иисуса, и ее, любящей Его. На этот раз ее любовью становится Бог.

Перед нами кающаяся грешница. Те, кто недоумевает, почему им недостает упорства, часто ищут в своем обращении источник наслаждений. Но в душе, которую возделывали семь бесов, едва вырванные сорняки вновь дают всходы, если земля не вскапывается, не обрабатывается и не переворачивается с неустанным трудом и слезами.

В тот час ее жизни Мария Магдалина, должно быть, проходила этап, когда человек, уже целиком отдавшийся Богу, еще порой слышит голодное завывание прежних страстей. Но Магдалина умерла для всего, что она оставила. Ничто более не разлучит ее с Тем, Кого она искала то в одном тварном существе, то в другом.

Немного растерянная, как мне кажется, она повсюду следует за Иисусом. Она остановится лишь тогда, когда Он Сам, прибитый к столбу тремя гвоздями, не сможет более идти вперед, не будет в силах сделать больше ни шагу, хотя бы и преодолевая боль. Тогда Мария Магдалина, тоже неподвижно застывшая у достигнутой, наконец, цели — у окровавленного древа, будет крепко обнимать его, пока не снимут растерзанное тело ее Господа и не укроют в ближайшей гробнице. Может быть, она думает, что Он притворился мертвым. Поэтому до тех пор, пока она знает, где находится священное тело, пусть даже бездыханное — ничто для нее не потеряно.

Лишь ненадолго оставляет она место погребения, чтобы купить благовоний. Уже на рассвете она опять здесь, у гроба, вместе с Саломией и матерью Иакова. И только тут Мария очнулась, оказавшись перед зияющим отверстием, перед входом, за которым открылась пустота. Унесли ее Господа! Неизвестно, куда Его положили! Она бросается за помощью, спрашивает у садовника и не ведает, что это и есть Иисус (как сказано у автора «Подражания» [1]: «Когда вы думаете, что далеки от Меня, тогда Я часто ближе всего к вам»).

Каждый участник драмы Искупления стал как бы образцом для без конца множащихся копий, с которыми мы и поныне сталкиваемся в жизни. Души, повторяющие тип Марии Магдалины, наполняют мир с тех пор, как она его покинула. Отныне самые падшие люди знают, что могут вызвать особенную любовь именно потому, что они так низко пали. Мария Магдалина установила связь между глубиной падения, из которой Христос извлек некоторых грешников, и любовью, которою спасенные Ему обязаны. Эта связь, если на нее дается согласие, из самого порока творит святость.

Ото всех других грешников блудница отличается тем, что о ней можно без преувеличения сказать: ее не останавливает никакой позор, и падение ее не знает предела. Ее призвание состоит в том, чтобы не отвергать ничего, что измышляет человек, пытающийся найти бесконечность к абсолют в чувственном. Разительная перемена! Магдалина остается верна своему призванию: она все так же ни в чем не будет отказывать, но уже не мужчинам, а Богу. Она вновь примется за те же неустанные поиски, но на этот раз следуя за Господом, за своим Богом. Женщина по-прежнему безумна: безумие тела сменилось безумием Креста. Она вновь, как совсем недавно, предается всем излишествам — но в той сфере, где теперь все излишества позволены; превышение самого себя не ограничено правилами, и нет иного предела для чистоты и совершенства, кроме чистоты и совершенства нашего Небесного Отца.

Притчи

Кающаяся грешница несомненно примкнула к группе женщин, которые помогали Христу материально. Из них некоторые были более знатного происхождения, чем Его ученики (Лука упоминает Иоанну, жену Хузы, домоправителя Ирода).

Окруженный людьми, чьи души Он исцелил, Иисус на берегу озера возвещает Царство Божие. На горе Он выступал против фарисеев открыто. На этот раз Он прибегает к притчам, как это делал Исайя, которому разгневанный Бог повелел: «Скажи этому народу: слухом услышите, и не уразумеете, и очами смотреть будете, и не увидите». Иисус имеет дело с детьми и развлекает их побасенками. Мудрые с трудом будут доискиваться до смысла этих притч. Бог умаляется, садится на землю, общается на равной ноге с самыми простыми людьми, беседует с ними о том, что им знакомо: о семенах, о плевелах и пшенице, о закваске. Он облекает истину в форму столь простого рассказа, что мудрецы ее не понимают. Сын Человеческий прикрывает, как пеплом, Свое учение образами, потому что не настал еще Его час и рано Ему быть преданным на смерть.

К тому же надо поберечь учеников, особенно Двенадцать.