Жизнь Иисуса

Франсуа Мориак

Жизнь Иисуса

Предисловие к русскому изданию

Современный читатель не искушен в религиозной литературе. До последнего времени даже Библия была ему практически недоступна, поскольку издавалась Патриархией мизерными тиражами. Что же тогда говорить о жанре жизнеописаний Основателя христианства? Наш читатель совершенно незнаком с литературой этого рода.

Между тем попытки литературно-художественных интерпретаций евангельских сюжетов начались очень рано. Это и апокрифы, возникшие уже на рубеже I и II веков, и стихотворные переложения Евангелий, и различные сказания на новозаветные сюжеты.

Но собственно жизнеописаниям Иисуса Христа положил начало Э. Ренан своей книгой «Жизнь Иисуса» (французское издание 1863 г., русский перевод 1906 г.). Ренан поставил перед собой задачу обрисовать личность Христа на фоне событий и обстоятельств той эпохи. Еще в юности Ренан стал перед ложным выбором между наукой и религией. Ошибочно считая, что они противоречат друг другу, он предпочел науку и отверг веру.

Стоя на позиции рационализма, он создал образ фальшивый и далекий от Евангелий. Сначала Христос предстает как проповедник радости, но под воздействием неудач слащавый «чарующий Учитель» превращается в сумрачного Гиганта с несколько болезненными притязаниями. Христос в изображении Ренана оказывается сентиментальной и слабой личностью.

Вслед за Ренаном и другие авторы брались за жизнеописание Иисуса. Так, в 1921 г. итальянский писатель Джованни Папини издал беллетризованную «Историю Христа».

В 1923 г. в Белграде вышла книга Дм. Мережковского «Иисус Неизвестный». В ней есть историко-экзегетические страницы, блистающие эрудицией, проникнутые живой верой и любовью ко Христу, и наряду с этим многие главы написаны вяло, а богословие их весьма спорно с точки зрения Церкви.

На Западе большой популярностью пользуются работы К. Адама «Иисус Христос» (1961 г.), Ч. Додда «Основатель христианства» (1971 г.), беллетризованная евангельская история «Иисус Назарянин» (1972 г.) польского поэта Р. Брандстетера.

Особое место в этом ряду занимает замечательная книга «Сын Человеческий», написанная нашим соотечественником — трагически погибшим в 1990 г. протоиереем Александром Менем. Первый вариант этого труда создан в 1958, второй — в 1977 г.

В этом произведении сочетается серьезное историческое исследование и богословская выверенность с художественной силой и собственным глубоким опытом автора жизни во Христе. «Сын Человеческий» выдержал три издания за рубежом и сейчас впервые готовится к печати в нашей стране.

И вот перед нами первое жизнеописание Иисуса Христа, выходящее в России (если не считать дореволюционные издания Ренана).

Творчество Франсуа Мориака (1885–1970 гг.), «бессмертного», то есть члена Французской академии, лауреата Нобелевской премии (1952 г.), прижизненного классика, — широко известно в нашей стране. Его романы, эссе, мемуары переводились и неоднократно издавались большими тиражами.

В статьях и книгах о нем обычно упоминалось, что Ф. Мориак, наряду с Бернаносом, Клоделем, Пеги — католический писатель. Впрочем, он и сам так себя называл. Но что же это означает? А то, что вера в Бога позволяет Мориаку рассматривать жизнь с религиозных позиций, сопоставляя ее с христианскими критериями. Это отнюдь не значит, что Мориак присваивает себе роль морализирующего учителя нравов — просто он смотрит на окружающее как бы из вечности, оставаясь при этом большим художником-реалистом.

Эта важнейшая сторона его творчества у нас стыдливо замалчивалась. Никогда не издавали его исповедальный очерк «Во что я верю» (1962), а ведь это «символ веры» писателя, его духовное завещание. Не публиковались и его религиозные труды «Бог и Маммона» (1929), «Страдания и счастье христианина» (1931).

Только сейчас наш читатель сможет прочитать «Жизнь Иисуса» (1936), выходящую через 54 года после французского издания.

Прежде всего обращает на себя внимание совпадение ее названия с книгой Э. Ренана. Возможно, не бросая открытого вызова рационалистическому сочинению Ренана, Мориак все же имел в виду наперекор ему показать Иисуса Христа, увиденного глазами веры.

Иисус для Мориака Бог, умалившийся до облика бедного Назаретского Плотника ради того, чтобы принести людям Благую весть о спасающей любви Отца. Иисус предстает здесь, как и в Евангелиях, вполне Богом и вполне Человеком.

Образ этот написан с огромной реалистической силой. Более того, Мориак невольно выдает собственный опыт Богопознания — Иисус для него не просто Учитель веры, но истинный Господь и Бог. Тайна Богочеловека не может быть познана одними научными рациональными средствами, ее постижение неотделимо от акта личной, веры и свободного принятия кредо Церкви. Но вместе с тем вера эта ориентируется на событие, совершившееся в истории.

Мориак точно следует евангельскому тексту. Когда воображение художника дорисовывает живыми подробностями скупые штрихи евангелистов, писатель обычно оговаривает свой домысел, предупреждая о том читателей словами вроде «наверно», «может быть», «вероятно» и тому подобными.

И все же, несмотря на всю щепетильность автора, книга может смутить не подготовленного к этой теме читателя. Точно следуя Четвероевангелию, Мориак расставляет свои акценты. Он безжалостно сдирает зацелованную за два тысячелетия позолоту с облика Христа, безбоязненно обнажает те острые углы, которые вольно или невольно предпочитает обходить современное христианское сознание.

Возникает неистовый, резкий, неудобный в обращении Христос, похожий на почти натуралистические угловатые изображения Страстей, свойственные мастерам Средневековья и Раннего Возрождения. От рубахи Плотника пахнет потом, а не ладаном. Лицо Его после побоев превращается в маску из плевков, крови и гноя. Образ жестокий, трагичный, порой невыносимый. Чтение не из легких.

Мориак практически обрывает повествование на страшной сцене Распятия. В книге почти отсутствует утешительная пасхальная радость Воскресения, так свойственная православному сознанию.

Автор ставит читателя лицом к лицу с Богочеловеком, тщетно пытающимся под суровым обликом скрыть переполняющую Его любовь. Вместе с тем это страдающий, одинокий, непонятый Сын Божий, которого распинают Его же создания, те, кому Он пришел отдать Себя без остатка.

Конечно же, ни одна интерпретация Евангелий не сравнится по силе и подлинности с оригиналом. Но «Жизнь Иисуса» Франсуа Мориака может послужить хорошим мостом, подводящим к самостоятельному чтению Священного Писания читателя, который семьдесят лет был насильственно лишен духовной пищи.

«Не хлебом единым будет жить человек, но всяким словом, исходящим из уст Божиих» (Мф 4,4).

Зоя Масленикова

Предисловие автора к новому изданию

Едва книга вышла в свет, как автору захотелось немедленно вернуть ее обратно, потому что Лицо, о котором в ней идет речь, уникально и изобразить Его, не исказив, невозможно. Но поздно! Тысячи людей читают ее и выражают неудовольствие; со всех сторон доходят до него одни и те же упреки. Тогда автор начинает тревожиться: «Возможно, действительно Иисус был гораздо нежнее с Матерью, чем это следует из моей книги? И потом, описывая Его внешность, имел ли я право пренебречь обликом, запечатленным на Туринской плащанице? Имел ли я право заменить этот отпечаток портретом, родившимся у меня из Его внутреннего образа: не хилый, неказистый ремесленник, а Галилеянин, похожий на других соотечественников, и, наконец, такой, каким увидел Его Рембрандт? А может быть, человек, которого бичевали и распяли, человек с пронзенным сердцем, запечатленный на Туринской реликвии, действительно был велик, и именно его лицо предстанет однажды сквозь отверстые небеса в необычайном величии и славе… И почему я сделал столь неопределенным образ Марии Магдалины»?

В связи с этими и некоторыми другими замечаниями я внес ряд исправлений, насколько это можно было сделать, не переделывая полностью все произведение.

Мне остается извиниться перед экзегетами, если я огорчил их или вызвал их раздражение; однако в мои намерения не входило критическое исследование текстов. Новый Завет, каким он предстает перед нами сегодня — это история совершенно определенного Человека, психологический образ которого может попытаться создать каждый из нас. Я хотел показать, что «этот документ живет», как сказал Клодель, и ни в какой другой «истории» мы так не чувствуем дыхание героя.

Сказанное не значит, что я не признаю исторической критики или она мне совсем чужда. Я окончил коллеж в разгар модернистского кризиса общества. В начале нашего века вера молодого католика подвергалась атакам со всех сторон. Нападки на Церковь антиклерикалов-комбистов не шли ни в какое сравнение с ударами, наносившимися ее учению с блеском и «бесовской» страстью изнутри самой Церкви.

Я не пропускал ни одной публикации человека, которого тогда еще называли аббатом Луази, и с жадным интересом читал его статьи. Некоторые его мысли поражали меня: например, когда он говорил, что представление о науке, одобряемое его церковным начальством, не совпадает с его скромными познаниями. Я верил ему на слово и из солидарности с ним тоже отвергал те тексты Св. Писания, которые ученый отец объявил позднейшими вставками. Признаюсь, из-за него и его единомышленников я в течение нескольких лет воздерживался от чтения четвертого Евангелия. И даже из синоптиков я читал только Евангелие от Марка.

Подобно многим католикам тех лет, я долго находился в смятении и из-за трудностей исторического порядка стал вне истории искать основания для веры, приверженцем которой всегда был. Христос, продолжающий жить в Церкви, в ее святых и живущий в каждом из нас, — это Христос исторический. К тому времени я стал ревностным читателем анналов христианской философии. Я верил, что внутреннего откровения достаточно, чтобы, не подменяя им исторического факта Воплощения, пренебречь словопрениями историков. Недавно я обнаружил в моих заметках многочисленные выписки из трудов отца Тиррля и апологетов имманентности.

С тех пор Церковь отделила в этом смысле плевелы от пшеницы. Про себя я могу сказать, что многое для меня прояснилось, и размышления над Христом веры не только не удалили меня от Иисуса из Назарета, но, напротив, привели к Нему. Знание реки избавило меня от беспокойства насчет ее источника; большое цветущее дерево, обжитое птицами, помогло невооруженным взглядом разглядеть горчичное зерно.

Постепенно я привык хладнокровно относиться к некоторым критическим высказываниям. На глазах лопалось то, на чем априори основывались М. Луази и его ученики, и что требовало такой же веры, какой была моя вера в Христа: невозможность признать исторически достоверным то, что говорило о существовании сверхъестественного. Такой нигилизм непрерывно порождает самые немотивированные гипотезы и случайные предположения. Будь я более безразличен к этому предмету, я бы сегодня сказал, что ортодоксальная экзегеза по крайней мере опирается на традицию, тогда как противоречивые суждения ее противников, кроме несущественных моментов, чаще всего являются лишь точкой зрения, которая интересна как контроверза в научном споре.

«Сколь велики усилия тех, — прекрасно сказал Поль Клодель, — кто хочет затемнить божественность Христа, кто пытается набросить покрывало на невыносимый образ, чтобы принизить значение христианства, скрыть его очертания под наслоениями эрудиции и сомнения!

Евангелие, раздробленное на мелкие части, стало представлять собой кучу невразумительных, сомнительных элементов, где каждый любитель выбирал себе материалы для собственных построений, столь же претенциозных, сколь и преходящих».

Когда мне сегодня случается перечитывать страницы, волновавшие меня раньше, или знакомиться с новыми публикациями, я вижу, что имею дело с людьми, страстно и высокомерно исповедующими свою веру. Они хотят быть уверены, что Иисус был таким же человеком, как и другие, таким же возмутителем спокойствия, каких было много и до и после Него. И было бы намного спокойней и лучше, если бы Он вовсе не родился! Да-да! Было бы гораздо лучше, если бы этот Человек никогда не родился. Тогда предавшие Его спокойно спали бы, повернувшись лицом к пустоте, как к стенке.

Что бы мне еще хотелось сказать? Беспокойство некоторых профессиональных экзегетов, их страстные доводы и суждения, которые они произносят с дрожью в голосе, само это волнение — еще одно свидетельство о Том, Кого они убили из эгоизма, но Кто вопреки всему упрямо продолжает жить и влиять на миллионы судеб.

Вы так же, как и я, не можете говорить о Нем бесстрастно. Вы вовлечены в борьбу. Вы свидетельствуете о Том, Кого пытаетесь уничтожить.

Лик, внезапно показавшийся на негативе фотографии Туринской плащаницы, — всего лишь отпечаток чуда, куда более поразительного: под ожесточенными ударами критики на протяжении века этот образ остается нетронутым; и хотя с ним без передышки борются, неугасимый огонь продолжает тайно гореть в человеческих сердцах. Противники в своем отрицании дошли до крайности, они отрицают, что этот Человек вообще когда-либо существовал, объявляют Его жизнь мифом, порожденным человеческой надеждой. Они говорят, пишут; но Он всегда здесь, на это указывают также и те удары, которыми Его непрестанно осыпают: «Там, где будет тело, соберутся орлы…» Но не только орлы теснятся вокруг Воскресшего.

Однако я прекрасно знаю слабые стороны моей книги: после стольких статей и писем я убедился, что если и не исказил образ Христа, то во всяком случае произвольно использовал свет и тень, руководствуясь мне самому неясными предпочтениями. Я акцентировал внимание на том, что меня интересует в первую очередь, и прежде всего на неистовстве Богочеловека, о которое мой дух на самом деле претыкается, как бы желая доказать самому себе, что оно не противоречит моей вере. Его резкость, Его ярость я связал, быть может, со слишком человеческим представлением о любви. Я уверен, что во Христе они не противоречат любви, но, напротив, являются ее проявлениями, и затем в том споре, которым пронизана вся книга, в споре о благодати, я, возможно, увлекся, слишком отрицая всякую инициативу за человеком, всю ее передавая Иисусу, целиком доверяясь Его выбору, Его высочайшему предпочтению: «Не вы избрали Меня, но Я избрал вас». Все евангельские противоречия разрешаются, если принять, что Бог, который есть Любовь, уступает только тем доводам сердца, которые неподвластны разуму.

Так же как это бывает с произведениями человеческого гения, каждый из нас создает себе Царство по своей мерке, каждый христианин ищет во Христе своего собственного Спасителя; и как это чудесно, что Он пришел к каждому из нас, что среди Его слов мы находим те, которые относятся лично к нам, — в то время как другие слова трогают иные, более возвышенные души и понятнее тем, чьи трудности не похожи на наши драмы и тайные мучения.

Несмотря на слишком личный образ, который автор придал Христу, он знает, что его книга, по счастью, взволновала и пробудила некоторые сонные души. Нам крайне стыдно говорить о Нем, поскольку наша жизнь полностью погружена в мир, за который Он отказался молиться, поэтому мы должны хорошо проникнуться проверенной на опыте истиной: все происходит так, как будто каждый христианин имеет во владениях Отца свой наперед заданный удел, и он должен быть обработан и засеян. Если мы не справляемся, стоящая перед нами задача по существу все равно исполняется через нас и почти вопреки нам. Благодать использует нас для осуществления замысла, нас превосходящего: как будто Автор драмы нашептывает плохому актеру роль, которую он исполняет одними губами, безо всякого желания. Автор как бы сам без ведома публики в конце концов заменяет актера. Достигнутый успех далек от того результата, который был бы получен, если бы актер не подвел; но сердца зрителей задеты, как и должно было случиться…

Признание книги широкой публикой свидетельствует о некоем феномене, который можно определить одним ужасным выражением: «актуальность Христа». Наше время помогает лучше понять таинственный вопрос, поставленный Иисусом Самому Себе, так и оставшийся без ответа: «Когда Сын Человеческий вернется, найдет ли Он еще веру на земле?» Сегодня мы можем сказать, что именно Он, несомненно, найдет: подготовку к вере при почти полном отсутствии какого-либо положительного верования и необычайную опустошенность человеческой души. Огромные стада изнуренных овец блуждают без пастыря по улицам больших городов и, служа недолговечным идеям, расточают сокровище бескорыстия и любви, за которое могли бы приобрести вечность в тот день, когда Имеющий жизнь придет и скажет: «Не бойтесь, это Я».

Что же побудило меня взяться за описание Его жизни? Прежде всего желание вновь встретиться и даже некоторым образом соприкоснуться с живым и страдающим Человеком, чье место пустует среди людей, с Воплощенным Словом, иначе говоря, Существом во плоти, подобной нашей плоти. Некоторые мои оппоненты (среди них М. Эдуар Дюжарден) удивляются, что я не стремился избавить Иисуса от унижений человеческой плоти, дабы показать только Его чисто духовную жизнь. Поскольку и Кушу, и Дюжарден — не богохульники и, строго говоря, не атеисты, они отрицают историческое существование Спасителя лишь затем, чтобы наделить Его жизнью, свободной от всего, что ограничивает, умаляет и унижает в Нем Бога.

Я далек от подобных искушений и в этом вопросе всегда подчиняюсь требованию моего разума, для которого наиболее естественно мыслить конкретными реалиями. Признаться ли мне? Если бы я не знал Христа, слово Бог было бы лишено для меня смысла. Только по особой благодати Бесконечное Существо перестает быть для меня немыслимым и невообразимым. Бог философов и ученых не мог бы играть никакой роли в моей нравственной жизни.

Лишь потому, что Бог вторгся в человечество и в определенный момент истории, в известной точке земного шара Человек из плоти и крови произнес некие слова и совершил некие поступки, — я встал на колени. Если бы Христос не сказал: «Отец наш…» — я бы никогда не испытал этого сыновнего чувства; такое обращение никогда бы не родилось в моем сердце и не прозвучало бы из моих уст. Я верю только в то, к чему могу прикоснуться, в то, что вижу, что проникает в мое существо; вот почему я верую во Христа. Старания умалить Его человеческую природу противоречат моему глубочайшему устремлению, отсюда то упорство, с каким я предпочитаю образу Христа-Царя, Мессии-Победителя — того униженного, замученного Человека, которого на постоялом дворе Эммауса путники, изображенные Рембрандтом, узнают в преломлении хлеба, — нашего израненного брата, нашего Бога.

Признаюсь, наконец, что никогда не разделял мыслей (хотя и уважаю их) людей, которые называют себя католиками и, однако, не верят в реального Христа. Если бы я не верил словам конкретного Человека, который родился в правление императора Августа и был распят при Тиберии, если бы вся Церковь основывалась на грезе и лжи (что, на мой взгляд, одно и то же), то в таком случае догматы, иерархия, установления, литургия лишились бы для меня всякого смысла и красоты, потому что красота Церкви — в сиянии истины. Если бы Иисус не был Христом, то, находясь в храме, я ощущал бы одну безмерную пустоту. В случае войны судьба самого неприметного рядового солдата интересовала бы меня куда больше, чем участь витражей Шартрского собора, которая с полным основанием волновала бы поклонников прекрасного.

Неверующий художник видит и изображает лишь великолепный фасад Церкви, который она показывает миру; он восхищается кораблем Петра, незыблемо стоящим в веках. Но он не помнит, сколько закланных жертв, сколько мучеников лежат в его основании: в течение девятнадцати веков из поколения в поколение лучшая часть человечества добровольно восходит на крест и остается там, и никакие насмешки не могут заставить их сойти с него. Никакие моральные, эстетические или общественные причины не вынудили бы меня принять самопожертвование стольких людей, если бы Иисус из Назарета не был Христом, Сыном Божиим, — если бы Он не существовал.

В монастырях и прицерковных домах (если говорить об одних монахах и священниках) царит не только дух радости и утешения. Но несомненно — он изобилует там. Их обитатели наслаждаются внутренним миром, который «не от мира сего». Их радость — это плод постоянных побед над природой, очень трудных побед, а есть еще и другие — те верные, которые поднялись до середины горы, они борются, изнемогают, падают, встают и снова бредут по дороге, помеченной кровью предшественников. Все они, и грешники, и святые, поверили слову, доверились торжественному обещанию: «Небо и земля прейдут, но слова Мои пребудут вовек». И те и другие, и святые и грешники восклицали в минуты сомнения и тревоги: «К кому нам идти, Господи? Ты один имеешь глаголы жизни вечной». Зачем бы им делать то, что делали люди, умершие задолго до них? Что им до праха тех, кого им не довелось любить? Для них речь идет вовсе не о том, чтобы унаследовать национальное достояние прошлого или притворяться, что они верят в легенды, которые якобы помогают сохранить кое-какие полезные добродетели. Попробуем представить невозможное, допустим, они получили откровение, что Сын Человеческий — не Сын Божий. В таком случае они перестали бы идти за Ним, бросили Его. крест, даже если бы речь шла о спасении какой-либо цивилизации или культуры. Люди идут за Ним, потому что Он сказал: «Я — Христос…», и они поверили Ему.

Не говорите мне, что надежда, не имеющая под собой основания, все равно остается надеждой, что если бы вечность не существовала, христиане никогда о том не узнали, и что, наконец, никого не смущает мысль о небытии. Подобные рассуждения годятся лишь для тех, кто давно покинул мир, а мир покинул их, кто приносит Богу никому уже не нужные останки. Для тех, кто наверняка одерживает верх в споре с Паскалем. Но для других? Для стольких молодых существ, посвятивших себя Богу в расцвете юности? Они все-таки отреклись от некоей реальности, ведь жалкое человеческое счастье как-никак существует. Любовь кажется нам непрочной и смешной лишь потому, что она — жалкое подобие Божественного единения.

Но если бы это единение оказалось иллюзией, если бы никогда в мире не прозвучали вечные обетования, наша слабая любовь стала бы бесценной жемчужиной, дороже которой ничего бы не было, и стоило бы отказаться от всего, чтобы ее приобрести. Но Слово стало плотью. Мы поклоняемся Кресту, потому что Оно было распято на нем. Крест без Слова — всего лишь виселица.

И потому каждый верующий, пусть даже чувствующий себя слабым и недостойным, должен ответить на этот вечный вопрос: «А вы за кого почитаете этого Человека?» Моя книга, столь недостойная Того, чью жизнь она описывает, — лишь один из тысяч других ответов, свидетельство христианина, знающего, что то, во что он верует, — истина.

Великое древо Вселенской Церкви кажется нам прекрасным лишь потому, что оно действительно живое, и, несмотря на множество омертвевших веток, оно полно животворных соков, кровь Христа продолжает питать его от корней до мельчайших веточек, до последнего листка. Церковь без Христа была бы причудливо выделанной, но пустой раковиной. Пусть даже ураган снесет все храмы и монастыри, дворцы и статуи — ничто на самом деле не погибнет, потому что останется Агнец Божий, чей образ я так неумело попытался здесь начертать.

Я еще раз заявляю, что никому не хочу навязывать этот образ Иисуса. Если каждый из наших друзей составляет о нас свое собственное представление, которое отличается от представлений других людей, то насколько же это справедливо по отношению к Сыну Божьему! И потому для меня как нежданный дар благодати — признание многих читателей, что это Жизнеописание глубоко тронуло столько человеческих сердец. Я благодарен моим читателям за их признания. Анонимные письма не всегда постыдны, среди них встречаются и прекрасные, например те, которые подписаны так: «Неизвестный бедный священник, имя которого вам ничего не скажет».

Париж

6 августа 1936 г.

Предисловие автора к первому изданию

Из всех историков экзегет наиболее уязвим. Если он отрицает сверхъестественное и не видит в Иисусе Бога, мы считаем, что он ничего не смыслит в предмете своего исследования, и все его познания гроша ломаного не стоят. Но если он — христианин, то мы говорим, что его религиозность нередко заставляет дрожать руку художника и порой затуманивает его взор, а Человек по имени Иисус, которого он изображает, исчезает в сиянии Божественной славы.

Несомненно, сочетание эрудиции и мистического опыта в личности писателя привело к появлению во Франции замечательных работ отца Лагранжа, отцов Гранмэзона, Лебретона, Пинара де Лабулэ, Юби. Но, увы, есть и другие! И мы знаем, почему сегодня многие здравомыслящие люди пришли к отрицанию исторического существования Христа: Иисус евангельский или ставится историками в один ряд с обыкновенными людьми, или от любви и почитания возносится слишком высоко над землей, на которой Он жил и умер, и теряет в глазах и верующих и неверующих реальные черты, так что от живой личности ничего уже не остается.

Итак, перед вами всего лишь католический писатель, пусть совсем несведущий, романист, который не раз узнавал себя в выдуманных им героях, — но и он, я думаю, имеет право принести свое свидетельство. Несомненно, «Жизнь Иисуса» надо было бы писать стоя на коленях с таким чувством собственного недостоинства, которое заставило бы выронить перо из рук. Грешный человек должен покрыться краской стыда от того, что осмелился завершить это произведение.

Но, возможно, мне удастся убедить читателей в том, что евангельский Иисус совершенно не похож на выдуманный, сочиненный образ.

Перед нами величайшая из фигур Истории, из всех исторических лиц она менее всего поддается логическому осмыслению, потому что самая живая. Нам надо уловить то, что есть в Иисусе особенного и неповторимого.

Прежде чем мы узнали, что Он — Бог, в определенную эпоху, достаточно близкую к нам по времени, явился Некто, некий Человек, который имел родину и принадлежал к определенному племени; Человек — один из многих, столь похожий на окружавших Его одиннадцать бедняков, что понадобился поцелуй Иуды, чтобы узнать Его, отличить от них. Этот Плотник говорит и действует как Бог. Этот простолюдин из Галилеи — выходец из очень бедной семьи, которая к тому же смеется над Ним и считает Его безумцем, — обладает такой властью над материей, над телами и душами людей, что вдохновляет их, вселяет в них мессианскую надежду; и священники, желая расправиться с обманщиком, прибегают к помощи своих злейших врагов — римлян.

Да, в их глазах обманщик, которому служат демоны, по-обезьяньи «подражающий» Богу, прикидывается отпускающим грехи и богохульствует так, как не богохульствовал никто до Него. Таким показался им Иисус, к которому с трепетом относились близкие, видя в Нем смиренного и одновременно могущественного друга: один и тот же Человек, но так по-разному воспринимаемый, один и тот же, но совсем не похожий, в зависимости от того, в каком сердце отражается Его облик. Ему поклонялись простые люди, и Его ненавидели гордецы, и все потому, что видели в Нем проявления Божественного, и потому Он был одинаково не понят ни теми, ни другими — вот объект моего изображения, Тот, чей портрет, я так опрометчиво попытался набросать.

Непонятый и потому раздражающийся, временами нетерпеливый, гневающийся — Он таков, какою всегда являет себя любовь. Но под этой внешней неистовостью в глубине Его существа царит мир, который не похож ни на какой другой, «Мой мир», как Он Сам говорит, — мир единения с Отцом, тихая любовь, которая заранее знает Свой час и то, что ждет ее в конце пути: агония, надругательства и виселица.

Внешняя горячность и глубинная тишина равно проявляются в Его словах. Их следовало бы брать по одному, очистить от ржавчины времени, от шлака, созданного привычкой, снять пласты прилизывающих комментариев, которые наслаивались в течение стольких лет — и тогда мы бы по-новому услышали голос, который невозможно спутать ни с каким другим: он вибрирует в каждом слове, дошедшем до нас, он звучит, не переставая вызывать не только любовь, но, как говорит отец Лакордер, «добродетели, приносящие плоды любви».

И эта дерзновенная книжка не зря была бы написана, если б хоть один читатель, закрыв ее, внезапно понял смысл слов, которыми оправдывались воины в ответ на упреки первосвященника, объясняя, почему они не решились схватить Иисуса: «Никогда человек не говорил так, как этот Человек».

1. Назаретская ночь

В правление кесаря Тиберия в Назарете жил плотник Иешуа, сын Иосифа и Марии. История молчит об этом местечке, и в Священном Писании оно тоже не упоминается: несколько домишек, выдолбленных в скале на склоне холма, смотрят на Ездрелонскую равнину. Сохранились остатки тех пещер, одна из них давала кров этому Младенцу, Юноше, Мужчине вместе с плотником Иосифом и Девой. Там Он прожил около тридцати лет — не в тишине благоговейного поклонения и любви, а в гуще соплеменников, среди сплетен, зависти, мелких ссор многочисленной родни, набожных галилеян, которые ненавидели римлян и Ирода и в ожидании победы Израиля ходили на праздники в Иерусалим.

Итак, они были там с самого начала Его безвестной жизни — те, кто при первых же чудесах объявит Его безумцем и захочет схватить Его. Евангелие сообщает нам их имена: Иаков, Иосий, Симон, Иуда… Возмущение назарян, когда Он произнес Свою первую проповедь в их синагоге, показывает, сколь Он был похож на других мальчишек — Своих сверстников. Ему не провести их. «Не плотник ли Он? — говорили они, — сын Марии, брат Иакова, Иосии, Иуды и Симона? Не здесь ли между нами и Его сестры?» Так говорили люди, на чьих глазах Он рос и чьи заказы выполнял еще совсем недавно. Он был плотник, один из двух или трех плотников этого местечка.

Однако и в этой мастерской, как и во всех мастерских мира, наступал час сумерек. Дверь и окно на улицу запирались. В комнате, за столом, на который клали хлеб, оставались трое: мужчина по имени Иосиф, женщина по имени Мария и мальчик по имени Иешуа. Позже, когда Иосиф покинул этот мир, Сын и Мать остались одни в ожидании грядущих событий.

О чем они говорили? «А Мария сохраняла все слова сии, слагая в сердце Своем». Этот текст из Евангелия Луки, а также другое место из того же Евангелия: «И Матерь Его сохраняла все слова в сердце Своем» — говорят не только о том, что евангелист узнал от Марии все, что он рассказывает о детстве Христа. Эти строки, подобно вспышке света, вырывают из мрака безвестную жизнь втроем, а затем и вдвоем в домишке плотника. Конечно, Женщина эта не могла забыть о тайне, которая совершилась в Ее плоти. Но шли годы, а обещания ангела-провозвестника не сбывались, и другая на Ее месте, возможно, перестала бы думать об этом, ибо пророчества были темны и внушали страх.

Архангел Гавриил сказал: «И вот, зачнешь во чреве и родишь Сына, и наречешь Ему имя: Иисус. Он будет велик и наречется Сыном Всевышнего, и даст Ему Господь Бог престол Давида, отца Его, и будет царствовать над домом Иакова во веки веков, и Царству Его не будет конца».

Тем временем Младенец становился Отроком, Юношей и, наконец, Мужчиной, галилейским Плотником, склоняющимся над Своим верстаком. Он не был велик, Его не называли Сыном Всевышнего, и у Него не было престола, а всего лишь скамеечка у очага бедной кухни. Мать могла бы усомниться. Но вот свидетельство Луки: Мария ничего не забывала. Она неустанно перебирала все это в памяти.

Она берегла происшедшее в Своем сердце, хранила как тайну — даже, быть может, от самого Сына… Никакой беседы между ними об этом невозможно представить. Они говорили по-арамейски обычными для бедняков словами, называли ими обиходные предметы, орудия труда, пищу, и не было слов для того, что совершилось в этой Женщине. Безмолвное созерцание тайны началось в тиши Назарета — там, где ощущалось дыхание Троицы.

У колодца или там, где женщины стирают белье, кто бы поверил Марии, что, оставаясь Девой, Она родила Мессию? Но среди повседневных забот Она не переставала думать о сокровище Своего сердца: о приветствии ангела и словах, прозвучавших тогда в первый раз: «Радуйся, Благодатная! Господь с Тобою; благословенна Ты между женами» — эти слова будут без конца повторяться из века в век, и смиренная Мария знала это. Однажды Она сама, исполнившись Духа Святого, произнесла перед своей родственницей Елисаветой пророчество: «Отныне будут ублажать Меня все роды».

Спустя двадцать, тридцать лет верила ли еще Мать Плотника, что Ее будут ублажать все роды? Она вспоминала, как, будучи беременной, отправилась в нагорную страну, в город Иудин. Она вошла в дом потерявшего речь священника Захарии и жены его Елисаветы. И взыграл младенец во чреве старой женщины, и Елисавета воскликнула: «Благословенна Ты между женами…»

Спустя двадцать, тридцать лет верила ли все еще Мария, что благословенна Она между женами? Ничего не происходило, да и что могло случиться особенного с усталым Плотником, уже не очень молодым иудеем, который только и умел, что строгать доски, размышлять над Писанием, повиноваться и молиться?

Оставался ли в живых хоть один свидетель Богоявления в ту благословенную ночь Рождества? Где те пастухи? Где волхвы-звездочеты, пришедшие откуда-то из-за Мертвого моря поклониться Младенцу? Казалось, вся история мира подчинилась тогда замыслу Всевышнего. Если кесарь Август и повелел сделать перепись по всей империи во всех покоренных землях, в том числе и в Палестине, во времена Ирода — то лишь для того, чтобы некая супружеская чета отправилась по дороге, ведущей из Назарета в Иерусалим и Вифлеем, и еще потому, что Михей изрек в свое время пророчество: «И ты, Вифлеем, земля Иудина, ничем не меньше воеводств Иудиных: ибо из тебя произойдет Вождь, Который спасет народ Мой Израиля».

Постаревшая Мать Плотника пыталась разглядеть в глубоком мраке ангелов, которые после дня Благовещения постоянно являлись Ей. Это они в святую ночь показали пастухам путь к пещере и из глубины того же мрака, где Любовь дрожала в яслях от холода, обещали мир на земле людям доброй воли. И опять-таки ангел, явившись Иосифу во сне, велел ему взять Младенца и Матерь Его и бежать в Египет от гнева Ирода… Но с возвращением в Назарет Небо закрылось, ангелы исчезли.

Сыну Божиему нужно было время, чтобы глубоко погрузиться в человеческую плоть. Шли годы, и Матери Плотника могло бы показаться, что все это приснилось, если бы Она не пребывала постоянно с Отцом и Сыном, вновь и вновь перебирая все свершившееся в Своем сердце.

Старец Симеон

Только об одном из прошедших событий Она, наверно, старалась пореже думать. В храме были произнесены слова, которые Ей, может быть, иногда хотелось забыть. На сороковой день после рождения Мальчика они вернулись в Иерусалим, чтобы Мария могла очиститься и посвятить Господу Младенца, ибо всякий первенец мужского пола принадлежал Господу: надо было выкупить Его за пять сиклей. И вот старец по имени Симеон взял Младенца на руки и вдруг, исполнившись Духа Святого, радостно воскликнул: «Ныне отпускаешь раба Твоего, Владыко, по слову Твоему, с миром; ибо видели очи мои спасение Твое, которое Ты уготовил пред лицом всех народов, свет к просвещению язычников и славу народа Твоего Израиля». Но почему старец вдруг обернулся к Марии? Почему он предсказал: «И Тебе самой оружие пройдет душу…»?

И с той поры она никогда не забывала этих слов про оружие. В то мгновение оно вошло в Нее и осталось в Ней. Ибо Она хорошо знала, что поразить Ее можно только в Сыне и для Нее любое горе, как и любая радость, исходят от Него одного. Вот почему все, что было в Марии человечески слабого, радовалось, возможно, тому, что годы шли, а их скромный дом и бедная жизнь оставались безвестными. Быть может, Она думала, что для спасения мира довольно этого неведомого миру присутствия, тайного воплощения Бога — и Ей не нужно бояться иного оружия, кроме муки быть единственной на свете свидетельницей этой огромной любви.

2. Отрок среди учителей

Жизнь Марии и Сына была настолько обычной, настолько похожей на все другие, что Лука, который с гордостью отмечал во вступлении к своему рассказу, что написан он «по тщательном исследовании всего сначала», тем не менее ничего не может сообщить об отрочестве Христа, кроме одного случая, произошедшего во время паломничества в Иерусалим, когда двенадцатилетний Иисус вместе с родителями ходил на праздник Пасхи. Мария и Иосиф уже возвращались в Назарет, как вдруг Ребенок исчез. Сперва они думали, что Он идет с их соседями и знакомыми, и прошли без Него целый день. Затем их охватило беспокойство. Не найдя Его среди возвращавшихся, они в безумной тревоге вернулись назад и три дня блуждали по Иерусалиму, потеряв всякую надежду.

Когда же, наконец, родители нашли Его в Храме сидящим среди учителей, которые удивлялись Его речам, они и не подумали разделить их восторги, — напротив, Мать впервые, быть может, упрекнула Его: «Чадо, что Ты сделал с нами? Вот, отец Твой и Я с великой скорбью искали Тебя».

И впервые Иешуа ответил не так, как ответил бы любой другой ребенок, отнюдь не тоном послушного ученика. Без дерзости, но так, будто Он не имел возраста, был вне всякого возраста, Он в свою очередь спросил их: «Зачем было вам искать Меня? Или вы не знали, что Мне должно быть в том, что принадлежит Отцу Моему?»

Они знали это и не знали… Свидетельство Луки определенно: родители «не поняли сказанных Им слов». Мария была похожа на всех матерей, поглощена заботами и тревогами — а какой матери легко проникнуть в тайну призвания сына? Какую мать не ставит однажды в тупик повзрослевшее дитя, которое знает, чего хочет? Но избранница, какой была Она, знавшая эту тайну с самого начала, слагала в сердце Своем то, чего бедная женщина не понимала. И все же речь Ребенка могла показаться Ей жестокой. Говорил ли Ей Ее Иешуа когда-нибудь ласковые слова, кроме тех последних, что Она услышала с высоты креста?

Лука утверждает, что Иисус слушался родителей, но ни слова не говорит о том, что когда-нибудь Он бывал с ними ласков. В каждом обращении Христа к Матери, о котором сообщают евангелисты (кроме самого последнего), неуклонно проявляется Его независимость по отношению к Ней: как если б Он лишь воспользовался Ею для Своего воплощения. Он вышел из этой плоти, и словно не было больше ничего общего между Ними. Тем, кто как-то сказал Ему: «Вот Матерь Твоя и братья Твои стоят снаружи, желая говорить с Тобою…» — Он ответил: «Кто Матерь Моя? и кто братья Мои?» Затем обвел взглядом сидящих вокруг и сказал: «Вот Матерь Моя и братья Мои; ибо кто будет исполнять волю Божию, тот Мне брат, и сестра, и матерь…»

Ясно, по крайней мере, одно: двенадцатилетний Мальчик уже разговаривает с Ней твердо, словно хочет установить дистанцию, ведет себя с Ней тут как чужой. Мария знает, что так и должно быть. К тому же любой матери достаточно пожатия руки или одного взгляда, чтобы почувствовать себя любимой. Она каждое мгновение обретала Сына в Себе: Она не могла потерять Его, поскольку не расставалась с Ним в Своем сердце. У Христа впереди вечность, чтобы прославить Свою Мать по плоти. Возможно, здесь, на земле, Он иногда обращался с Ней так, как и теперь поступает со Своими невестами-монахинями, от которых хочет святости: им тоже знакома видимая оставленность и покинутость, но за монастырской решеткой, в келье или в гуще мира они хранят внутреннюю уверенность в том, что избраны и любимы.

Двенадцатилетний Иисус, который возрастал в премудрости, летах и в благодати и о котором Мария, возвращавшаяся из Иерусалима, думала, что Он находится среди родственников и соседей, жил в гуще людей — ремесленников, подобных Ему, пахарей, виноградарей, рыбаков с озера. Эти люди толковали о семенах и овцах, о сетях, лодках и рыбе, следили за закатом солнца, чтобы предугадать ветер или дождь.

Уже с той поры Он знает, что будет понятен простым людям, если станет говорить с ними словами, обозначающими вещи, которыми они каждый день пользуются, говорить о том, что они собирают, сеют и жнут в поте лица своего. А все то, что выходит за пределы обихода, может быть понято бедными людьми лишь через сравнение со знакомым, по аналогии: вода из колодца, вино, горчичное зерно, смоковница, овца, закваска, мера муки, — и этого достаточно, чтобы самые простые люди поняли Истину.