Альтернативная история всего

Нынешние пришельцы, не в пример тем, что залетали сюда ранее, были существами тихими. Вместо гигантских архитектурных сооружений они оставили о себе добрую память и еще кое-что, что, пожалуй, переживет и Вечные пирамиды…

Жилой экспедиционный модуль стоял посреди большой поляны, в тени одинокого белоствольного дерева. Перед ним стояли Первый и Второй и выясняли отношения.

— Что же у нас тут делается? — сдавленным от раздражения голосом спрашивал Первый. — Три недели как мы на точке, а связи нет?

— Как нет связи? — пробовал робко возразить Второй.

— Нет связи, — отрезал Первый. — То, что есть это не связь!

Второй, ничего не отвечая, шевельнул нижней парой рук. Секунду он помялся, собираясь начать оправдываться, но передумал. Молчание Второго еще больше разозлило Первого.

— Работничек! — презрительно сказал он. — Связи нет, питания нет и барометр у него на «ясно» заклинило.

Второй, слушая Первого, виновато ежился, показывая всем своим видом что полностью согласен с командиром, и даже более того, думает о себе еще хуже, нежели чем начальник.

Ко всему этому он уже успел привыкнуть. За двадцать три дня совместного дежурства ему пришлось вынести почти полдюжины разносов и не потому, что он был, как считал Первый, легкомысленным разгильдяем, не способным к службе на космофлоте, а из-за слабости, которую Первый никак не увязывал с создавшимся положением. Этой слабостью у Второго были шахматы — местная игра, прелесть которой заключалась с одной стороны в логической стройности правил, а с другой в непредсказуемости положений, рождающихся на клетчатой доске.

Игра для Второго имела только один недостаток — для нее был нужен партнер. Направляясь на точку, он надеялся на то, что в минуты отдыха Первый разделит с ним радость клетчатой доски, но тот не поддался её очарованию и играть Второму оказалось не с кем. В течении почти трех дней он пытался соблазнить Первого, подумывая даже о том, чтоб проиграть ему одну-две партии, но тщетно. Тот погряз в науке, и все свободное время проводил за микроскопом, общаясь с местными микробами.

Окончательно отчаявшись, Второй призвал на помощь науку. И та не подвела!

Спасение пришло к нему в виде шахматной машины. Он сделал ее сам из типовых блоков, снятых со станции. Это было нелегкое дело! Пришлось ободрать модуль до последней нитки, сняв с него все, что он считал лишним. Увы, аппаратурой связи ограничится не получилось… Страсть требовала жертв и Второй приносил их снимая блоки с системы терморегуляции, киберкухни, метеостанции и вот сейчас пожинал плоды своей предприимчивости. Надо сказать, что Второй не был, как это может показаться с первого взгляда ни дураком, ни злодеем. Он отлично понимал, что к чему и поэтому не делал необратимых поступков. В случае крайней необходимости он разобрал бы свою шахматную систему на части и вернул их на свои места, однако право решать, когда же наступит этот «крайний случай» он оставлял за собой.

А что касается комфорта… Каков может быть комфорт для исследователя космоса? Исследователь, если он, конечно, любит свою работу, не должен на него рассчитывать!

Потому, по мере того, как компьютер становился совершеннее, еда пригорала или недожаривалась все чаще, а качество связи все более и более снижалось. Три дня назад он закончил монтаж системы и связь с базой….

Нет, конечно, какую-то связь они поддерживали, но надежность ее была на уровне времен завоевания атмосферы аппаратами легче воздуха.

В очередной раз проклиная напарника, Первый сквозь треск помех разодрал едва половину из того, что донес до него эфир. Немного успокоившись он, далекий от всяких подозрений, спросил Второго:

— Послушай, объясни мне, что у нас тут твориться? Сколько помню себя, ничего похожего со мной не происходило. Всякое, конечно, бывало. Случалось, и связь отказывала, но чтоб две недели подряд, изо дня в день все хуже и хуже… Ни магнитных бурь, ни полярных сияний…

Верхней парой рук он хлопнул себя по бедрам.

— Ну должна же быть хоть какая-то причина?

Второй продолжал упорно молчать. Чтоб отвлечься от скорбных мыслей, навеваемых отчаянием напарника он начал считать листья на дереве. Первый, так и не услышав ответ на свой вопрос, тоже замолчал, но его молчание было угрюмым — на его глазах рушилась вера во всемогущество техники.

Дело в том, что одной из задач, стоящей перед ними, было участие в планетарном геофизическом эксперименте. Со дня на день им должны были передать инструкции по его проведению, однако отсутствие связи ставило крест на их в нем участии.

Махнув клешней на связь, Первый напряженно искал выход из создавшегося положения. О неучастии в эксперименте не могло быть и речи и, значит, необходимо было изыскать способ связаться с базой и получить инструкции как-то иначе. Глядя на Первого, Второй в это время мучился угрызениями совести. Заглушая ее голос, он жевал березовый лист. Время то времени на него накатывало желание во всем признаться, восстановить связь, но представляя себе реакцию Первого на откровенность и вытекающие из нее последствия, не мог решиться на это. Подумать только — столько времени морочить голову, и какую голову! Нет, признание полностью исключалось. Однако и без связи жить тоже было невозможно. Нужно было найти какой-то другой выход. Выход, не затрагивающий его детище.

— Если пешком, то за сутки дойти можно, — осторожно сказал он. Первому эта мысль тоже пришла в голову, однако он хорошо помнил инструкцию, запрещавшую передвижение в одиночку.

— Нельзя. По одному нельзя.

— А вдвоем?

— А работа?

— Ну давай местного пошлем, — быстро нашелся Второй. Это предложение Первый так же отверг:

— Во-первых, его нужно найти, во-вторых, с ним нужно договориться, а языка мы практически не знаем. В-третьих, кто даст гарантию, что он дойдет вовремя?

Второй выплюнул горький лист. Логика Первого была безупречной. Несколько минут они молчали. Наконец нежелание остаться без партнера подсказало Второму еще один выход:

— Пошлем Искателя.

Первый задумался. Посылая Искателя, они не нарушали никакой инструкции. Правда, Искатель оставался один, остальные восемь, входящие в комплект станций бродили где-то в лесу, собирали информацию о животном мире планеты и должны были явиться на станцию для подзарядки через несколько дней. Почувствовав колебания Первого, Второй нажал:

— Ничего другого не остается. Только искатель.

Первый и сам понимал, что ничего другого не остается, но сказал совсем другое:

— Остается дать тебе разок по скрипле за такую работу. Готовь список всего необходимого для ремонта.

Список был доставлен мгновенно, и вскоре Искатель, припадая к земле, сквозь дождь покатился через поляну к деревьям….

…С неба сеялся мелкий дождь.

Ирокезов-младший сидел под кустами, кутаясь в грязную рубаху, едва прикрывавшую его колени. Дождь крупными каплями падал с листьев на плечи и стекал оттуда вниз, к голым ногам. Было мокро, холодно и мерзко. Подташнивало…

Ему было видно, как около небесного дома двое клещей размахивают друг перед другом клешнями.

Не обращая на них особого внимания, занятый больше своими мыслями он тупо глядел на березу, выросшую посреди поляны, вспоминая свои невзгоды.

Последние два месяца, пытаясь исправить свой вспыльчивый характер и научиться смирению, он укрощал себя под язвительные насмешки папаши, служа местному князю вроде как сказочником, каждый вечер рассказывая ему и его домочадцам древние предания и сказки, чаще всего из собственной, их с папашей, жизни.

Место они выбрали глухое, где-то в Гиперборее. Никто их там не знал и процесс перековки характера не обещал урона той грозной славе, что уже обрели герои.

Вскоре уважение окружающих позволило ему стать заметной фигурой в доме, но три дня назад случилось нечто ужасное — князь прогнал его прочь из города.

Хозяйское настроение в тот день оказалось мерзким. Всю ночь князь кутил с персидскими купцами — то пел, то водил хороводы. Утром, когда веселье закончилось, он попытался уснуть, но куда там. Голова трещала так, что слышно было на улице, сна ни в одном глазу. И князь, с тоски и отчаяния, раздутый от употребленного ранее рассола потребовал сказку. Ирокезов младший начинал их одну за другой, но воевода только выл, да ругался черными словами:

— Тоска! Старье! За что кормлю тебя дармоеда!

Ирокезов младший бледнел, скрипел зубам…

Если б не поиск скрытого в смирении смысла жизни — убил бы гада и дело с концом, но…

Кончилось все тем, князь выгнал его из города, запретив появляться там до тех пор, пока тот не придумает чего-нибудь новенького. Три дня герой и сын героя плутал по лесу, пока не наткнулся на небесный дом. Ел грибы, ягоды, благо лес был щедрым, и этого добра хватало. Все бы ничего, если б не дождь, короткая рубаха и босые ноги. Время от времени он во весь голос высказывал свои самые сокровенные мысли о князе, о данном папаше слове, о принципах воспитания смирения и его роли в выстраивании жизненного пути, однако, несмотря на бушующий в душе праведный гнев, Ирокезов младший понимал, что выбраться из этого щекотливого положения ему поможет только новая сказка. Взглянув на небесный дом и вышедших из него клещей, он подумал:

— Пусть начало будет обычным, как тут принято: «В тридевятом царстве, в тридесятом государстве, под управлением сильномогучего князя жили-были дед да баба. Жили они в чаще леса, под развесистой березой…»

Дальше дело встало. Некоторое время сказочник задумчиво смотрел на небо. Не найдя там ничего такого, что можно было бы вставить в сказку он перевел взгляд вниз.

Трава на поляне шевелилась. Привстав, он увидел, как, раздвигая траву, чуть в стороне от него, прокатился небольшой коричневый шар. Сказочник посмотрел на клещей, продолжавших препираться, на березу, на шар и решил идти за ним.

Клещи и береза дали ему начало сказки, а шар мог дать ее продолжение. Он отпустил шар шагов на двадцать вперед и пошел следом, не выпуская его из виду.

— Итак, жили-были дед и баба. Жили они в самой середине леса под развесистой березой и под управлением князя…

В животе у него заурчало. Желудок напоминал, что неплохо бы подкрепиться, например, куриной лапшой. Думая об этом и рассматривая шар, Ирокезов-младший понял, что больше всего он напоминает ему ковригу хлеба. Хорошо пропеченную, с хрустящей корочкой.

— Вот однажды испекла баба каравай. Нет, не каравай, а колобок… — поправил он сам себя. — «Хороший получился колобок, пышный да румяный, а внутри — изюминка.»

Мысли Ирокезова вновь отлетели в область гастрономии. Задумавшись, он упустил момент, когда самокатная диковина остановилась. Она издала тонкий мелодичный свист и завертелась на месте. Герой поднял глаза. Впереди, на пеньке, столбиком стоял заяц и во все глаза смотрел на свистящий колобок.

«Тоже, верно, голодный», — с симпатией подумал сказочник. Глаза у зайца горели. Колобок, не приближаясь к пеньку, обкатился вокруг него, что-то высвистывая, и отправился дальше. Заяц же заверещал и, сбросив оцепенение, резво сиганул в кусты.

— Вот тебе и съел, — философски подумал Ирокезов-младший, — самого чуть не съели.

Колобок покатился дальше, а следом, осторожно ставя босые ноги, пошел сказочник. Дождь кончился. Выглянувшее солнце пекло спину. В голове у путешествующего не по своей воли сказочника, постепенно складывалась новая история.

— Сначала заяц, потом волк, ну может быть медведь. А вот что дальше?

Через полчаса они подошли, к небольшой речушке. Бревна рядом не случилось и изгнанник, подтянув рубаху повыше, перешел её вброд. Колобок же, докатившись до берега, упруго оттолкнулся и перелетел на другой берег.

— Правильно, — рассудил сказочник, — рыба нам не нужна. О чем с рыбой разговаривать? Это ведь не попугай…

Уже не думая о еде, он наблюдал за колобком. Нужно было решать, чем заканчивать сказку.

Он вспомнил княжеского сына — шустрого мальчишку, вечно норовившего удрать из дома: то ли в лес за ягодами, то ли на реку за рыбой, и понял, чего ему не хватает. Морали. В памяти всплыл голос няньки, выговаривающей ребенку:

— «Не ходи в лес, там медведь живет, вот он тебя задавит!»

— Ладно — подумал Ирокезов — младший. — Сперва заяц, потом волк, потом медведь, а потом его сожрут. Чтоб без спросу в лес не бегал. Лиса, например, или хорек.

….Раздвигая траву Искатель катился по одному ему ведомому маршруту, а вслед ему, шевеля губами, смотрел Ирокезов младший. В шевелении его губ уже можно было угадать:

— Я от дедушки ушел, Я от бабушки ушел.

А от тебя, дружок, и подавно уйду.

Таким образом, было положено начало созданию древнерусского фольклора.

Глава 6

Седьмая история.

Звезды на востоке медленно теряли свой блеск.

Сквозь предутренний туман, поднимавшийся с реки, они казались неясными и ненадежными, словно эскимо на солнцепеке, но это только добавляло им прелести. Нежный романтизм, определенно присутствовавший в атмосфере, смягчал шоколадную горечь сформировавшегося в голове Ирокезова младшего образа.

Небо светлело, приобретая ту легкую прозрачность, какая разливается в воздухе перед самым рассветом, воздух чистотой и свежестью ласкал обоняние, а тишина….

Впрочем, о тишине ничего нового не скажешь. Тишина была самого высокого класса, не гробовая, конечно, а возвышенно-торжественная. Такая бывает в то мгновение, когда дирижер военного оркестра уже решил взмахнуть своей палочкой, но рука его еще не знала об этом.

Собственно, именно тишина, да еще редкая прозрачность атмосферы и привели Ирокезовых в Баальбек. Полтораста лет назад они случайно открыли для себя это место и сумели оценить его прелесть.

Теперь несколько раз в году они обязательно находили возможность вернуться сюда и посидеть на клочке Ливанской земли, поднятым метров на двадцать в небо, чтоб в день весеннего равноденствия насладиться восходом солнца.

Ирокезов младший лежал на охапке тростника, подперев руками голову, и медитировал. Отец устроился рядом на скрещенных ногах. И сын, и отец смотрели на восток, дожидаясь первых лучей, изредка поглядывая вниз. Там, у подошвы холма, недалеко от реки жались друг к другу два десятка хижин, презрительно обозванных Ирокезовым младшим «шалашами». Над хижинами вился легкий дымок, полосовавший предрассветное небо.

— Вот гады! — раздраженно сказал Ирокезов младший, выплывая из нирваны. — Где хотят, там и селятся! Ну что за люди!

Папаша только поморщился. Дым ему, конечно, тоже мешал, но обращать на него внимание, отвлекаться от возвышенного хода мыслей он не собирался. Слишком хорош был рассвет.

Видя папашино безразличие, сын добавил:

— Пока-то дым… А дальше, глядишь, и навозом потянет…

Папаша опять поморщился, не дав сыну договорить.

— Кривись, папенька, кривись… — раздраженно продолжил монолог Ирокезов младший. — Шевели мордой-то, а они тем временем тут сортир поставят. Вот тогда и заживем на славу!

Это чудесное место ему очень нравилось, и он, как и в прошлом году, готов был защищать его от любых посягательств. В сердцах он вскочил с тростника. Сжимая кулаки, сын стоял перед отцом, ожидая слова, намека, выражения лица, наконец… Согласись с ним тот, да что там согласись, просто поморщись, и он разнес бы эти шалаши в пыль, втоптал бы в землю, но отец ответил иначе.

— По существу ты, хотя и прав, все же глубоко заблуждаешься. От них пользы больше чем вреда. От тебя — да. Одно расстройство, а эти бедняки хоть финиками нас угостят… Уйди. Не засти…

Ирокезов младший сел на место.

Уважая папашин ум, он, тем не менее, был закоренелым пессимистом, если дело касалось людей. Надо сказать, что его пессимизм часто оправдывался, а значит, для него были реальные основания.

Впрочем, в этом случае искать виноватых было глупо. Сами были виноваты.

Когда в прошлый раз они прибыли на этот холм отдохнуть душой и встретиться с прекрасным, то обнаружили прямо на вершине отряд египетских строителей, вовсю ведущих геодезические работы и фараона Митанха. У последнего кажется, была еще какая-то цифра в имени, но Ирокезов младший ее не запомнил. В тот раз, после того как они разогнали и строителей, и фараоново войско, тот пытался объясниться и называл себя полностью, но Ирокезов младший и слушать его не стал.

— Ага. Как же. Буду я вас, фараонов еще и пересчитывать, — объяснил он вопившему от страха монарху перед тем, как забросил того в реку.

Губа у Митанха оказалась не дура.

Как потом выяснилось, он присмотрел холм для собственных надобностей, что Ирокезовых, разумеется, никак не устраивало.

После второго разговора с Ирокезовыми с глазу на глаз, выловленный из реки Митанх решил оставить свою столицу на старом месте и никогда-никогда больше даже не задумываться о переносе ее в Баальбек.

В ответ, в порыве душевной щедрости, Ирокезов старший подарил жизнь всем оставшимся после драки в живых, отпустил фараона с малой частью приближенных восвояси, а остальных поселил у подножья холма в качестве военнопленных.

Но кто же знал, что так выйдет?

Человеческая природа, коей и сами они не были чужды, сыграла с ними дурную шутку. Пленники обжились, откуда-то появились женщины, дети и не успели Ирокезовы глазам мигнуть, как вокруг холма основалось поселения со всеми положительными (финики, молоко, просяное пиво, женщины легкого поведения) и отрицательными (дым, запах навоза, мычание и блеяние) чертами.

Но это было в прошлом, а значит, сделанное никто не сможет сделать не сданным.

Ирокезов старший ткнул сына, выводя его из задумчивости.