Помоги проекту - поделись книгой:
Следовательно, в годы формирования ислама мусульмане непосредственно сталкивались с христианами реже, чем с иудеями, однако какие-то контакты между ними в любом случае были. Сам Мухаммад встречал христиан во время торговых путешествий в Сирию, еще до начала своей пророческой миссии. Исламское предание рассказывает нам, что во время одной из таких поездок христианский монах по имени Бахира распознал в подростке Мухаммаде, приехавшем в Сирию вместе с дядей, будущего Пророка. Эта история, вместе с историей о священнике Бараке, подчеркивает не только мусульманскую мысль, что «истинные христиане» видели свет пророка Мухаммада. Она – независимо от ее исторической достоверности – подчеркивает и то, что мусульмане видели свет в христианстве и признавали в нем религию-предшественницу.
В сущности, ислам, совершивший монотеистическую революцию в политеистическом обществе, воспринимал другие монотеистические религии, особенно иудаизм и христианство, как сестер и даже союзниц. Коран называет иудеев и христиан «Людьми Книги», уважая их священные писания:
Поэтому от представителей старших монотеистических религий не требовалось обязательное обращение в ислам – лишь то, чтобы они всем сердцем и душой следовали своим писаниям. «Пусть обладатели Евангелия, – прямо говорит Коран, – судят по тому, что в нем Аллах им ниспослал»[179]. Иными словами, иудеи и христиане просто должны быть хорошими иудеями и христианами. Вот стих из Корана, обещающий им спасение, пока они хранят веру и творят добрые дела:
О том, кто такие «сабеи» – религиозная община, очевидно знакомая древнейшим мусульманам, – идут споры. Обычно считается, что «сабеи» из Корана – это мандеи, представители гностической месопотамской религии, испытавшей на себе влияние зороастризма и христианства, центральной фигурой в которой стал Иоанн Креститель. То, что Коран обещает им, вместе с иудеями и христианами, спасение, свидетельствует о такой богословской свободе раннего ислама, которую большинству современных мусульман трудно даже вообразить.
В книге «Мухаммад и верующие» Доннер утверждает: богословская свобода эта в раннем исламе была так широка, что, в сущности, движение верующих –
Стоит отметить, что такой плюралистический путь не был для ислама самым простым или естественным. «Для ранней мусульманской общины куда проще было бы однозначно порвать с иудеями и христианами», – замечает американский историк Закари Карабелл. Мухаммад мог бы просто «отвергнуть их как отступников и врагов, предоставить им выбор: обратиться – или умереть»[182]. Однако этого он не сделал, и, помимо возможных прагматических причин, несомненно, этому была и богословская причина – общая приверженность единобожию.
Такое благоволение к старшим монотеистическим религиям в раннем исламе вело и к любопытным политическим союзам. В 615 году, на пятый год после первого откровения, новорожденная мусульманская община в Мекке столкнулась с жестоким преследованием со стороны идолопоклоннического истеблишмента. Особенно уязвимы были мусульмане без сильных клановых связей, и Пророк приказал примерно восьмидесяти четырем из них бежать, чтобы спасти свою жизнь. Они должны были уехать в христианское царство Аксум в Абиссинии, на территории нынешней Эфиопии, по другую сторону Красного моря. «Это дружественная страна, – сказал Мухаммад, – и ее царь не потерпит несправедливости»[183]. Аксумский христианский царь, называемый Негусом, в самом деле благосклонно принял беглецов из Аравии, ищущих убежища в Абиссинии, был счастлив узнать, что они также верят в единого Бога и даже в девственное рождение Христа, – о чем мы подробнее поговорим позже. Эти мусульманские беженцы прожили в Абиссинии пятнадцать лет, а когда в Аравии стало для них безопаснее, вернулись домой.
Более значительными политическими событиями того времени стала серия войн между Византией и Империей Сасанидов – или, в религиозных терминах, между христианами и зороастрийцами. В первое десятилетие ислама, с 610 по 620 годы, Сасаниды побеждали: они нанесли византийцам ряд сокрушительных поражений. В 614 году сасанидские войска взяли Иерусалим, вырезали множество его жителей-христиан, сожгли церкви, конфисковали Святой Крест – тот самый, на котором, как верили христиане, был распят Иисус. Вскоре Сасаниды захватили также Сирию и Египет и открыли себе путь на столицу Византии, Константинополь. Саму Аравию Византийско-Сасанидские войны не затронули, но арабы увлеченно следили за этим столкновением двух мировых держав. Еще больше интереса вызывала война в Мекке, где мусульмане отождествляли себя с христианами-византийцами, которых называли «римлянами», а идолопоклонники «болели» за зороастрийцев-Сасанидов. Победы последних разочаровывали мусульман. Однако приблизительно в 615 году, вскоре после взятия Иерусалима, Мухаммад возвестил новое божественное откровение, которое обещало скорый и благоприятный поворот событий:
Любопытно, что вскоре, в 627 году, в битве при Ниневии римляне в самом деле разбили Сасанидов. Эта победа помогла им отвоевать Сирию и Месопотамию, в том числе и Иерусалим, и вернуть себе Святой Крест, увезенный в Персию как трофей. Приведенное выше откровение включено в Коран в качестве вступительных строк к главе, называемой «Рум», то есть «Римляне». Оно свидетельствует о том, что в годы возникновения ислама мусульмане считали христиан союзниками.
Более того, римский император Ираклий, разбивший Сасанидов, удостоился любопытного хвалебного изображения в мусульманской литературе. Ранние истолкователи Корана восхваляли его христианское благочестие и добродетельное правление. Мусульманские историки писали также о послании Мухаммада к императору Ираклию, «великому вождю
Рим (то есть Византия) находился к северу от Аравии. В 631 году, за год до кончины Мухаммада, состоялся другой важный контакт, на этот раз с христианами с юга – группа их пришла в Медину из Наджрана, города между Меккой и Йеменом. Это посольство, возглавляемое человеком по имени Абдул Масих, то есть «раб Мессии», остановилось в столице, и Мухаммад позволил им молиться в мечети. (Современная Саудовская Аравия, в которой христианам запрещено посещать Мекку и Медину, как видно, не извлекла из этого случая должных уроков.) Мусульманские историки сообщали позднее, что христиане были тронуты тем уважением, которое проявляли мусульмане к Иисусу, но не могли согласиться с утверждениями Корана относительно природы Христа. Однако Мухаммад подписал с ними договор, включавший следующий пункт:
Наджран – под защитой Бога и Мухаммада, Пророка Его: защищены их жизни, вера, земля и имущество, их присутствующие и отсутствующие, их одноплеменники и союзники. Ничего в своих прошлых обычаях изменять им не нужно. Права их и права их религии остаются неприкосновенными. Никто из епископов, монахов или церковных стражей не должен потерять свое место[187].
Однако терпимость ислама к другим религиям, столь ярко проявлявшаяся в Коране и в жизни Пророка, постепенно угасала по мере того, как ислам осознавал себя отдельной религией, отличной от других монотеистических традиций и даже им враждебной[188]. Этот «культ ислама как единственной истинной религии», пишет Карен Армстронг, заставил забыть слова ее основателя о том, что он не открыл никакой «новой особенной веры»[189]. Тем временем и земные геополитические вопросы вели ко все более жестоким столкновениям между расширяющейся империей мусульман и христианскими странами – а со временем привели и к контратаке Крестовых походов.
Однако ранняя близость мусульман с их монотеистическими «старшими родственниками» все же оставила некоторое наследство и принесла некоторые практические результаты. Коран запрещает мусульманам вкушать пищу язычников, которая может быть нечиста или даже заклана в жертву идолам, однако пищу иудеев и христиан есть разрешает[190]. Вот почему самые консервативные мусульмане, живущие на Западе, не всегда уверены в ритуальной чистоте обычной пищи, однако спокойно едят кошерные продукты. Аналогично Коран запрещает мусульманам браки с многобожниками, однако разрешает мусульманам брать в жены иудейских и христианских девушек, причем обращаться в ислам от них не требуется[191].
Более того, в исламе сохранилось определенное уважение к людям Книги, и именно оно позволило иудаизму и христианству сохраняться и под мусульманской властью. Власть эта, как часто отмечают, распространялась «мечом» – однако свою религию мусульмане мечом не навязывали[192]. И письменные, и археологические свидетельства показывают, что после мусульманского завоевания Сирии – в VII веке цитадели восточного христианства – церкви остались нетронутыми и, более того, строились новые церкви. В первом столетии ислама известны даже священные места, почитаемые как христианами, так и мусульманами – в Иерусалиме, Дамаске и Хомсе[193].
Вот почему около 650 года глава Восточно-сирийской церкви, католикос Ишояхб III, доброжелательно отзывался о мусульманских завоевателях, отмечая: «Они – не только не враги христианству, но, напротив, восхваляют нашу веру, чтят служителей Господа и наших святых, поддерживают наши церкви и монастыри»[194]. Правда, не все христиане отзывались о мусульманах так благостно; однако и четыре десятилетия спустя Иоанн бар Пенкаи, сирийский несторианский монах, радовался тому, что «царство Персидское» сменилось «царством детей Агари», как называл он мусульман. «[Бог] внушил им почтение к христианам, – писал он. – Несомненно от Бога пришла им заповедь чтить и поддерживать наши монастыри»[195].
Распространение ислама на Ближнем Востоке помогло и иудеям, положив конец их тоске по Иерусалиму. В 135 году, после неудачного мятежа Бар-Кохбы, язычники-римляне запретили евреям даже находиться в святом городе. И после IV века, когда римляне приняли христианство, запрет этот возобновился, теперь – из-за христианских предрассудков. Отец церкви Иероним благословлял преследование евреев римлянами, называя его «гневом Божьим» на «детей этого испорченного народа… [которые] не заслуживают сострадания». Однако после 637 года, когда халиф Омар завоевал Иерусалим и подчинил его исламской власти, мусульмане не только вновь позволили иудеям жить в Иерусалиме, но даже поощряли их туда возвращаться. В конце IX века еврейский ученый Даниил аль-Кумуси одобрительно писал об этом возвращении, замечая, что при «царе Измаила», то есть арабском халифе, «с четырех концов земли сошелся Израиль в Иерусалим, чтобы молиться и проповедовать»[196].
За пределами Иерусалима мусульмане также проявляли гостеприимство и доброжелательность к иудеям – в ту самую эпоху, когда христиане проклинали их как «богоубийц». Поэтому во время исламских завоеваний на Ближнем Востоке и в Северной Африке «иудеи обычно радовались, когда христианские территории попадали в руки мусульман»[197]. В ответ христиане часто «считали иудеев союзниками мусульман и исламской “пятой колонной” на своей территории»[198].
Нынешняя враждебность к христианству в мусульманском мире связана не столько с ключевыми текстами Корана, сколько с политическими претензиями к Западу, ведущими к избирательно негативному прочтению этих текстов. Таким же образом, и безобразные отзвуки антисемитизма в современном мусульманском мире идут не столько из традиционных исламских источников, сколько из арабо-израильского конфликта, связанного с пятидесятилетней израильской оккупацией Палестины.
Связь с иудеями
Все, что подметили мы до сих пор в этой главе, говорит о том, что ислам возник как новая глава в истории авраамического единобожия, тесно связанная с предыдущими. Но вот куда более любопытный вопрос: как произошло это авраамическое возрождение в языческой Аравии? Каково его истинное происхождение?
Для мусульман, в том числе и для меня самого, вопрос этот имеет метафизический ответ: происхождение ислама – божественное откровение. Голос, говоривший с Мухаммадом в пещере, был не голос демона, не галлюцинация – это был Ангел Гавриил. Бог, прежде открывший слово Свое Аврааму, Моисею и Иисусу, теперь открыл его и Мухаммаду. Так что параллели между исламом и другими монотеистическими религиями легко объяснимы: в них отражается одна и та же мудрость откровения, исходящего от одного и того же Бога.
Однако не-мусульмане, что вполне понятно, не готовы принять такой ответ, основанный на вере. Для них остается вопрос: как удалось Мухаммаду собрать и включить знание прежних религиозных традиций и в Коран, и в свои собственные изречения – хадисы, составляющие второй текстуальный источник ислама? Иными словами, вопрос, что и откуда унаследовал «исторический Мухаммад»?
В течение последних двух столетий этот вопрос занимал различных ориенталистов, исследующих происхождение ислама, и чаще всего они искали ответ в области возможных связей с иудаизмом – в том, что Пророк ислама много заимствовал из иудейских учений. Этот тезис во многом убедителен: ислам в самом деле сильно напоминает иудаизм и включает немало иудейских элементов.
Чтобы понять, как это произошло, начнем с Корана. Коран непохож на Новый Завет, рассказывающий нам о речениях и деяниях Иисуса. Больше похож он на Тору – книгу, по вере иудеев, богооткровенную. Как и Тора, Коран рассказывает читателю о Боге, сотворившем мир в семь дней, о Его законах и пророках.
Как Коран напоминает Тору, так и пророк Мухаммад напоминает Моисея – пожалуй, самого часто упоминаемого и подробно описанного из «героев» Корана[199]. Однако и Моисей, и Мухаммад – обычные смертные люди, которым выпала честь стать дарователями Закона: ни один из них – не «сын Божий» в божественном смысле и тем более не сам воплощенный Бог. Ни в иудаизме, ни в исламе нет учения о Троице или чего-то подобного; единобожие их строго и бескомпромиссно. В обеих религиях природа Бога остается непостижимой, и человек может познать Бога лишь через Его «свойства» – справедливость, милосердие, величие.
Кроме того, ни в иудаизме, ни в исламе нет «святых» – в католичестве посредников между Богом и человеком. Ни иудаизм, ни ислам не признают учения о первородном грехе и связанного с ним понятия искупления. В обеих религиях людям достаточно попросить у Бога прощения за свои личные грехи, а не ждать искупления какой-то внутренней вины, которую все они несут на себе как дети Адама.
В обеих религиях сильна традиция религиозного законодательства: Галаха – в иудаизме, Шариат – в исламе. Этот закон включает в себя и личные правила, касающиеся питания или одежды, и общественные вопросы – например меры наказания. (Тора требует за прелюбодеяние побивать камнями. Коран предлагает за это всего лишь сечь; побиение камнями за прелюбодеяние было включено в Шариат позднее, под влиянием некоторых хадисов.) Насколько буквально следует понимать этот закон и до какой степени его исполнять – вот вопросы, которые делят обе религии на ортодоксальные, консервативные, реформистские и светские точки зрения.
Поражают и некоторые параллели иудаистской Галахи и исламского Шариата. Так,
В поклонении Богу в иудаизме и в исламе тоже много сходства. Пророк Мухаммад и его последователи в Медине приучились молиться трижды в день, поворачиваясь лицом – только подумайте! – к Иерусалиму, так же, как делали мединские евреи. Направление молитвы, или
Из-за этого сходства между исламом и иудаизмом средневековые несторианские монахи воспринимали мусульман как «новых иудеев»[202]. И в наше время некоторые западные ученые полагают, что ислам – не что иное, как адаптация иудаизма к арабскому контексту. В своем знаковом труде 1833 года «Was hat Mohammed aus dem Judenthume aufgenommen?», то есть «Что Мухаммад заимствовал из иудаизма?» немецкий раввин и ученый Абрахам Гейгер доказывал, что на мировоззрение Корана повлияли еврейское Писание и раввинистические источники. В статье 1927 года «Влияние иудаизма на ислам» Альфред Гийом писал об «иудейской ткани» Корана. В 1925 году Джон Дж. Блэр полагал, что Коран – в сущности, «компендиум талмудического иудаизма»[203]. В своей книге 1954 года «Иудаизм в исламе» Абрахам И.Катш развивал эту аргументацию, доказывая, что пророк Мухаммад «делал обширные заимствования из иудейских источников»[204].
Однако в Коране есть еще одна важная тема, которой не просто нет места в иудаизме – на протяжении последних двух тысяч лет иудеи ее решительно отвергают: тема о том, что их долгожданный Мессия уже пришел, и это не кто иной, как Иисус из Назарета.
Коранический Мессия
В Коране есть обширная глава под названием «Аль-Майида» – «Трапеза»: трапеза эта, как мы увидим далее, имеет самое прямое отношение к Иисусу и его ученикам. Отчасти эта глава посвящена истории иудейской и христианской религии. В одном отрывке Бог объясняет эту историю, говоря о себе «Мы»: эта форма, выражающая величие Бога, часто встречается в Коране:
Иными словами, все иудейские пророки были посланы Богом – единым Богом Корана и Торы. Он Один, как объясняет следующий стих, обращенный к иудеям: «Душа – за душу, глаз – за глаз, нос – за нос, ухо – за ухо, зуб – за зуб, за нанесенье ран – отмщение по равной мере. А кто простит за свои раны и возмещение за них на милостыню обратит, тому послужит это искуплением грехов». И наконец, тот же Бог послал к тем же иудеям нового пророка, с новым писанием, подтверждающим Тору, но дающим и некоторые новые истины:
Иисус, сын Марии – или, по-арабски,
Всего Иисус появляется в пятнадцати главах Корана, приблизительно в девяноста трех стихах. Некоторые из этих стихов рассказывают о чудесном рождении Иисуса – от девственной матери Марии, без отца. Другие объясняют его проповедь к иудеям. Например, в Коране Иисус говорит: «Я к вам пришел, чтоб истину Закона (Торы) утвердить, что до меня был вам ниспослан, и разрешить вам часть того, что ранее для вас запретным было»[208]. Иными словами, исламский Иисус – реформатор иудаизма, предлагающий иудеям менее строгую и ограничивающую Галаху. Рассказывается в Коране и о чудесах Иисуса: некоторые из этих рассказов параллельны новозаветным евангелиям, другие – тому, что в христианстве называется апокрифами. Наконец, в Коране можно найти особый взгляд на природу Иисуса, на его распятие и (если несколько напрячь воображение) даже на Второе пришествие.
Подробнее о том, как изображен Иисус в Коране, мы поговорим далее. Пока что отметим главное: Коран ясно и однозначно утверждает, что Иисус – Мессия. Слово «аль-Масих», употребленное в Коране одиннадцать раз, всегда относится к Иисусу.
Он – «Иса аль-Масих», что точно переводится как «Иисус Христос». В нескольких стихах Иисус именуется не по имени, а только по этому титулу. «Говорил Мессия, – читаем мы в одном таком стихе: – Сыны Израиля, Аллаху поклоняйтесь, и моему, и вашему Владыке»[209].
В Коране мы не встречаем объяснений, что значит «Мессия»: по-видимому, в то время и в той среде это слово было понятно. Интересно отметить, что все стихи с упоминанием «Мессии» были открыты Мухаммаду в Медине, где, как мы уже упоминали, была крупная иудейская община[210]. Может даже сложиться впечатление, что эти стихи о «Мессии» представляют собой, по крайней мере отчасти, полемику с иудеями: вы, мол, все еще ждете Мессию? Это же Иисус, которого вы отвергли!
Однако кораническая полемика, связанная с Мессией, направлена и против христиан. Их Коран обвиняет не в отвержении Мессии, как иудеев, а напротив, в чрезмерном поклонении ему, вплоть до возведения его в божественное достоинство. Большой отрывок из Корана посвящен тем из людей Книги, кто называет Мессию Сыном Божьим и говорит о троичном божестве:
Эти стихи представляют собой любопытную параллель к христианским текстам: Иисус как Слово Божье напоминает о Логосе Четвертого евангелия. Однако в них мы встречаем и решительный отказ считать Иисуса Сыном Божьим, а также отвержение самого понятия триединого Бога. Иисус – сын Марии, а не Бога; подобно прочим вестникам до него, он – всего лишь Божий слуга.
Таким образом, Коран занимает своего рода срединное положение между иудаизмом и христианством. Иудеям он говорит, что Иисус – их Мессия, которого им следовало бы почитать и ему повиноваться. Христианам – что Иисус человек, поклонявшийся Богу, а не предмет поклонения. Жак Жомье, доминиканский священник, отметил однажды эту срединную позицию:
Столкнувшись с проблемой своего христианского бэкграунда, Коран высказывается против божественности Иисуса Христа. В этом он близок раввинистическому иудаизму, также отрицающему божественность Христа. Однако этот «иудаизм» не следует смешивать с тем, что проповедуют ортодоксальные раввины. В Коране здесь заметна сильная христианизирующая тенденция; кое-что из того, что говорится в нем об Иисусе, выходит за пределы простого уважения. И в самом деле, кто из ортодоксальных иудеев решился бы назвать Иисуса Словом Божьим и Мессией, зная всю глубину смыслов, заключенных в этих именах?[212]
Любопытно, что эта срединная позиция, так, по-видимому, смущающая и Жомье, и многих других наблюдателей, – не просто «нечто среднее» между иудаизмом и христианством. Это то учение, которого за много веков до ислама придерживались иудео-христиане. Для них, как мы видели в предыдущих главах, Иисус был долгожданным Мессией, но лишь последним из великих иудейских пророков, а не Богом.
Среди тех, кто заметил эту богословскую связь, можно назвать Ганса Кюнга, швейцарского католического ученого, которого называют иногда «величайшим из ныне живущих богословов». В своем выдающемся труде «Ислам», изданном в 2007 году, он пишет: «Поражает сходство между изображением Иисуса в Коране и иудео-христианской христологией. Параллели здесь неизбежны и требуют более вдумчивого исторического и систематического исследования»[213].
Возможно, для такого исследования настало время.
Глава 4
Недостающее звено
Вот парадокс всемирно-исторического масштаба: иудео-христианство исчезло в христианской церкви, но сохранилось в исламе.
В Ирландии в XVII столетии жил человек по имени Джон Толанд. Он был «свободомыслящим» – так именовались в то время светские интеллектуалы; и книги его вызывали много споров. В самой первой своей книге «Христианство без тайн», опубликованной в 1696 году, он доказывал, что все библейские чудеса могли иметь вполне естественные причины, – и тем навлек на себя беду. Суд присяжных в Лондоне признал его виновным в «ереси», а ирландские власти потребовали его сожжения на костре. К счастью, в результате в Дублине торжественно сожгли только его книги. Британские острова, как и вся Европа, в те времена были не особенно либеральным местом.
Однако Толанд не бросил писать: он публиковал все новые книги, в которых подвергал сомнению догматы церкви. В 1718 году он выпустил очередной труд под названием: «Назорей, или Христианство иудейское, языческое и магометанское». В этой книге Толанд проповедовал европейцам религиозную веротерпимость, показывая, что между тремя авраамическими религиями существуют невидимые связи.
Ради этой благородной цели Толанд обратился к двум темам, практически не известным его современникам: «назореям» и «магометанскому христианству». «Назорей», или иудео-христиане, объяснял Толанд – это иудеи, которые уверовали в Иисуса, но не перестали соблюдать иудейский закон. Он подчеркивал, что они не были еретиками – «вернее всего будет назвать их изначальными христианами, а в течение некоторого времени они были христианами единственными»; более того, они представляли собой «христианство, каким оно было изначально задумано». Из этого, продолжал Толанд, современные христиане могут понять, сколь ошибочна и несправедлива их «ненависть к иудеям» и к соблюдению иудейского закона[214].
Вторая и более провокационная тема книги касалась «магометанского христианства». Сам термин «магометанство», от имени Мухаммада (Магомета), в английском языке традиционно обозначал ислам – очевидно, вследствие ошибочного мнения, что пророк Мухаммад играет в исламе такую же центральную роль, как Иисус Христос в христианстве. Однако о «магометанском христианстве» до Толанда никто не слыхивал.
К собственному изумлению, Толанд столкнулся с этим явлением в 1709 году в Амстердаме, где ему случилось прочесть «магометанское евангелие, доселе не известное между христианами». Речь идет о так называемом «Евангелии Варнавы»: большинство ученых считают его псевдэпиграфической работой, в сущности благочестивой подделкой, написанной, по-видимому, в XV веке неизвестным мусульманским автором с целью поддержать коранический взгляд на Иисуса. Однако в этом документе ясно выражен сам этот взгляд, произведший на Толанда глубокое впечатление. «То, во что верят магометане относительно Иисуса и его учения, не выдумано Магометом», – заключил он, разойдясь здесь с тогдашним господствующим взглядом на происхождение ислама. Мусульманские верования, писал он, очень напоминают назорейские, а значит, «восходят к временам апостолов»[215].
Насколько мы можем судить, Толанд первым на Западе заметил любопытную связь между исламом и иудео-христианством – хотя еще один британский писатель, Генри Стабб, мимоходом выдвинул схожий тезис столетием раньше[216]. Однако в то время эта мысль не произвела большого впечатления и осталась погребенной в глубинах книжных полок. Примерно через полтора века после Толанда немецкий ученый Франц Фердинанд Баур (1792–1860), основатель знаменитой Тюбингенской школы исследований Нового Завета, подхватил тезис Толанда, но только в части иудео-христианства, которое он называл
Однако почти через столетие после Баура один из ученых Тюбингенской школы, Адольф Гарнак (1851–1930), вновь начал дискуссию о происхождении ислама. Он сосредоточился на учении иудео-христианской секты элкасаитов, которое определял как «гностическое иудео-христианство», и обнаружил, что оно «во многих и важных отношениях сходно и сродно с исламом»[217]. Свои выводы Гарнак подытожил знаменитым изречением: «Ислам – это трансформация иудейской религии, уже преображенной гностическим иудео-христианством, на арабской почве»[218].
Тезис Гарнака подхватили и развили другие немецкие ученые: сначала Адольф Шлаттер, затем – более известный Ганс-Иоахим Шепс. Последний сосредоточился на самой известной иудео-христианской секте, евионитах, и в своей статье 1949 года проследил следы их учений в Коране. Сам он писал, что открыл «парадокс всемирно-исторического масштаба». Парадокс этот состоял в том, что «иудео-христианство исчезло в христианской церкви, но сохранилось в исламе, благодаря которому некоторые его основные идеи дожили до наших дней»[219].
В 1960-е годы эту дискуссию вновь поднял израильский ученый Шломо Пинес; отправной точкой для него стало исследование трудов средневекового исламского писателя Аль-Джаббара, критиковавшего Павлово христианство. Аргументация Аль-Джаббара, писал Пинес, доказывает, что непрерывная иудео-христианская традиция сохранялась по меньшей мере до XII века[220]. Однако его собственный коллега С. М. Штерн обрушил на работу Пинеса разгромную критику и во многом дискредитировал его аргументацию[221].
В 1971 году Мартиньяно Пеллегрино Ронкалья, сотрудник Арабского института восточных и западных исследований в Бейруте, снова начал дискуссию о «евионитских и элкасаитских элементах в Коране»[222]. В 2000-х годах такие ученые, как Франсуа де Блуа, Эдуар М.Гайе, Иоахим Гнилка и Джозеф Ацци, также исследовали связь между иудео-христианством и исламом в академических трудах и в научных журналах[223]. Наконец тот же вопрос подняла знаменитая датско-американская исследовательница ислама Патриция Крон. Но ее содержательная двухчастная статья об «Иудео-христианстве и Коране» была опубликована лишь после ее смерти, в июле 2015 года[224].
Однако, несмотря на все эти академические труды, связь между иудео-христианством и исламом, этот, выражаясь словами Шепса, «парадокс всемирно-исторического масштаба», остается незамеченным даже большинством специалистов. «Поистине поразительно, – заметил в 2002 году Франсуа де Блуа, – что эта дискуссия практически не находит отклика у специалистов по исламу и арабскому миру»[225]. Видный богослов Ганс Кюнг также считал поразительным, что «неоспоримые параллели между Кораном и пониманием Христа в иудео-христианских общинах» «встречают мало откликов». Одна из основных причин этого, отмечает Кюнг, в повсеместном желании избегать неудобных вопросов: «Не только мусульманские, но и христианские догматические богословы всех конфессий часто попросту игнорируют неудобные результаты экзегетического и исторического исследования»[226].
Однако именно «неудобные» результаты исследований дают самую ценную информацию. И теперь настало время на них взглянуть.
Доктринальная связь
Для каждого, кто размышляет о связи иудео-христианства и ислама, существуют две основные области исследования. Первая – доктринальная связь, то есть параллели между вероучениями двух религий. Вторая – историческая связь, или возможные пути возникновения этих параллелей. Как мы сейчас увидим, установить связь первого типа намного проще, чем связь второго типа.
В сущности, о доктринальной связи я говорю с самого начала этой книги. Во Введении я рассказал о том, как я, обычный мусульманин, знавший только Коран и другие исламские тексты, случайно прочел Послание Иакова и был поражен тем, сколько в нем знакомого. Я уже писал о том, что взгляд на Иисуса как на великого пророка и долгожданного Мессию, но не божественного «Сына Божьего», в иудео-христианстве и в исламе очень похож. Также схоже в обеих традициях и учение о том, что люди спасаются верой и добрыми делами, а не одной только верой.
Однако между этими религиями есть и другие доктринальные параллели: мы начинаем замечать их, когда читаем Коран параллельно с иудео-христианскими текстами – Посланием Иакова, Дидахе или Псевдо-Климентинами.
В предыдущей главе мы уже отмечали одну интересную параллель между этими текстами: и Коран, и Дидахе учат о двух путях, добра и зла, и о том, что люди призваны выбирать между ними, дабы затем получить от Бога награду или наказание. Но еще более впечатляет параллелизм Корана с Псевдо-Климентинами, а именно с такой их частью, как «Гомилии» [проповеди]. В одной из этих проповедей апостол Симон Петр говорит: «Бог един, и нет иного Бога, кроме Него»[227]. Это ведь не что иное, как основной вероисповедный символ ислама, почти дословно повторенный в «Аль-Бакара» – второй главе Корана: «Ваш Бог един, и нет другого божества, помимо Бога»[228].
Помимо Бога, чье абсолютное единство не оставляет места для представлений о троице, очень схожи в этих двух традициях и представления о пророках. Об этом мы знаем, среди прочего, из Книги Элкасая – по всей видимости, арамейского текста II века, которому следовали члены секты так называемых элкасаитов. Книга эта известна нам только по цитатам в сочинениях отцов церкви, которые ее опровергали; однако и этих отрывков достаточно, чтобы понять, что у иудео-христиан было свое учение о пророках. Они полагали, что время от времени Бог посылает на землю «Истинного Пророка», чтобы призвать людей к истине; и последним из воплощений этого вдохновленного Богом провидца стал Иисус Христос[229]. Очень схоже с этим представление Корана о череде пророков, последним из которых стал Мухаммад.
Образы Иисуса в иудео-христианстве и в исламе также очень схожи, если не идентичны. Как мы уже упоминали, Коран настаивает, что Иисус был Мессией – что само по себе достаточно любопытно, так как «Мессия» для арабов-язычников VII века был чуждым понятием. Любопытно в Коране и подчеркивание того, что Иисус был послан к иудеям, что он, говоря словами Корана, был «Посланником к Сынам Израиля»[230]. Эту незначительную на вид, но на самом деле весьма впечатляющую деталь подметила Патриция Крон, писавшая: «То, что Иисус был послан к израильтянам – для проповедника VII века заявление поистине поразительное»[231].
Почему поразительное? Да потому, что, не имея представления об историческом Иисусе, куда естественнее считать, что он был послан к христианам. В сущности, именно так охотно думает большинство современных мусульман: что Моисей – пророк иудеев, Иисус – христиан, а Мухаммад – мусульман. Далее Крон продолжает:
От Посланника [Мухаммада] естественно было бы ожидать слов о том, что Иисус был послан к
Согласно иудео-христианским текстам, результат проповеди Иисуса был, увы, именно таким: народ израильский разделился на верующих и неверующих. Один из документов Псевдо-Климентин, «Восхождения Иакова», говорит о «нас, верующих в Иисуса, и неверующих иудеях»[233]. Точка зрения вполне кораническая. Или, если развернуть эту связь в обратную сторону, как делает Крон, – Коран преподносит нам «неоспоримо иудео-христианскую» точку зрения[234].
Еще одна сторона Корана, резонирующая с иудео-христианством, – большое внимание к Моисею как «первому пророку»[235]. Моисей несомненно – самый яркий герой Корана[236]. Имя его упоминается 136 раз, в то время как имя самого Мухаммада – всего четыре раза. Рассказ Корана о Моисее включает большинство подробностей, которые мы находим в Ветхом Завете: от оставления его на берегу Нила и усыновления дочерью фараона – до бегства в Мидию, горящей купины, противостояния с фараоном, чудес, Исхода, разделения моря и золотого тельца.
Помимо взглядов на Бога и пророков, есть поразительное сходство и в практиках иудео-христианства и ислама. Первое является прямым продолжением иудаизма – и потому, естественно, в нем были запрещены поедание свинины и мертвечины, а также предписывалось обрезание для мужчин. Все эти практики, как мы уже отмечали, перешли и в ислам. Однако, помимо этих хорошо известных примеров, иудео-христианство отличалось и одной практикой, не существовавшей ни в иудаизме, ни в христианстве, однако перешедшей в ислам.
Отношение иудео-христиан к вину известно нам из сочинений отца церкви Иринея. В своей знаменитой книге
Еще одна любопытная практика евионитов, о которой упоминает Епифаний – ежедневные омовения. Псевдо-Климентины тоже говорят об иудео-христианской практике «ритуальных омовений… после молитвы». Более того, мужчины – иудео-христиане омывались после полового акта и воздерживались от сношений с женами во время месячных[240]. Все это точно соответствует исламским практикам: омовению, сопровождающему ежедневные молитвы
Наконец, соблюдая иудейский закон в целом, евиониты, однако, принимали и определенную его реформу, предпринятую Иисусом. «Они не принимают Пятикнижие Моисеево во всей его полноте, но некоторые речения отвергают», – пишет о них Епифаний. И добавляет, что евиониты защищают такое выборочное исполнение Закона словами: «Это открыл мне Христос»[241]. Это также вполне соответствует кораническому образу Иисуса, который пришел «утвердить истину Торы», но также и «разрешить вам часть того, что ранее для вас запретным было»[242].
Эти параллели между иудео-христианством и исламом замечают и сами мусульмане. В
Итак, вопрос, стоящий перед нами, не в том, существует ли доктринальная связь между иудео-христианством и исламом. Очевидно, что она существует. Вопрос в том, как возможна такая связь.
Историческая связь
Вопрос об исторической связи прост: возможно ли, чтобы иудео-христианство, по-видимому к V веку сошедшее с исторической сцены, выжило и появилось в Аравии начала VII века, где оказало влияние на «исторического Мухаммада»?[244]
На первый взгляд, ответ отрицательный: у нас нет никаких сведений об иудео-христианских общинах, продолжавших существовать во времена и в родных местах пророка Мухаммада. Разумеется, в Аравии и близ нее существовало немало христианских сект со своими учениями. Были, например, мелкиты, следовавшие византийской традиции и признававшие учение Халкидонского собора о двух природах Христа, божественной и человеческой, соединенных в одной
Вот почему различные ученые испытывают искушение предположить существование иудео-христиан во времена пророка Мухаммада и в его окружении: видя доктринальную связь между иудео-христианством и исламом, они делают вывод, что между ними должна быть и связь историческая. Вот что пишет об этом Сидни Ч. Гриффит, профессор, исследующий раннее христианство в Католическом университете Америки, специалист по арабскому христианству:
Бездоказательно предполагая, что учения Корана должны были быть почерпнуты у какой-то христианской группировки в окружении Мухаммада, эти ученые часто ищут и находят упоминания о таких группировках в древних ересиографиях. На этой основе они постулируют присутствие назореев или иных иудео-христианских групп в арабоязычной среде в первой трети VII века, хотя исторические свидетельства их присутствия в эту эпоху и в этой среде отсутствуют[245].
Одна из этих теорий гласит, что христианин Барака, родственник Мухаммада, подтвердивший, что он пророк, на самом деле был «евионитским священником»[246]. Однако Бараку традиционно считают несторианином, и нет никаких свидетельств в пользу того, что он был связан или испытывал на себе влияние какой-либо иудео-христианской общины. Другое предположение – «в VII веке в Центральной Аравии имелась община христиан-назореев, неизвестная внешнему миру»[247]. Более скромная версия этой теории предполагает лишь, что «ко времени создания Корана в Аравии сохранилась иудео-христианская устная традиция»[248]. Еще одна возможность: быть может,
Вместе с тем у нас есть свидетельства появления на Ближнем Востоке сект с иудео-христианскими тенденциями
Основываясь на этих немногочисленных свидетельствах, Крон в какой-то момент перевернула теорию вверх ногами: у нас нет, писала она, никаких свидетельств, доказывающих, что ислам расцвел благодаря влиянию иудео-христианства – но есть свидетельства того, что иудео-христианство позже расцвело благодаря исламу. «Ислам, – по ее словам, – сделал иудео-христианство полемически устойчивой позицией, поэтому иудео-христиане вышли из своих укрытий и начали проповедь»[253]. Но где же они «укрывались» до того и какое отношение имели к возникновению ислама, – остается неясным.
Однако некоторые ученые, изучающие не столько историю, сколько сами исламские писания, полагают, что нашли ключ к разгадке: он – в тексте Корана. Точнее, в том слове, которым Коран обозначает христиан.
Тайна аль-Насара
В наше время, заговорив с арабоязычным человеком и спросив его о христианах, мы, скорее всего, услышим, что он называет их
Но вот что любопытно: в Коране мы не найдем слова «аль-Масихийя». Для обозначения христиан Коран использует совсем другой термин:
С первых столетий ислама мусульмане пытаются прояснить точное значение этого слова. Одно общеизвестное объяснение состоит в том, что Иисус происходил из города Назарета. Поэтому, рассуждали некоторые комментаторы Корана, христиан, как последователей пророка из Назарета, Коран и именует «аль-Насара». Другое объяснение видели в значении корня Н-С-Р – «помогать». Коран рассказывает, как Иисус спрашивает своих учеников: «Кто будет моими помощниками Богу?» – «Мы будем помощниками Богу!» – отвечают они[254]. Согласно этому взгляду Коран называет христиан «аль-Насара», поскольку они – «помощники» (ансар) Иисуса и Бога.
Однако известно также, что существует не-арабский термин, точно соответствующий «аль-Насара»: «назореи». Именно так, как мы знаем из книги Деяния Апостолов, называли древнейших последователей Иисуса. Более того, в ересиологии отцов Павловой церкви назореями (с вариантами «назареи», «назаряне») называли одну из иудео-христианских сект.
Может быть, спрашивают некоторые ученые, под «аль-Насара» в Коране подразумеваются не все христиане, а именно иудео-христиане, во времена Мухаммада обитавшие где-то поблизости от Мекки? Быть может, они и есть наше «недостающее звено»?
Вопрос этот становится еще любопытнее, если мы рассмотрим, как именно употребляется слово «аль-Насара» в Коране, где оно встречается в четырнадцати стихах. В двух из них люди, о которых идет речь, называются не просто «аль-Насара», но «те, кто говорит о себе: мы – аль-Насара». Иными словами, это самоназвание этой группы. Нам, правда, неизвестны христианские секты, которые называли бы себя «аль-Насара», – но известна иудео-христианская секта, называвшая себя «назореями».
Еще интереснее другое: когда Коран осуждает веру в божественность Иисуса и учение о Троице – отличительные черты Павлова христианства – их приверженцами он называет не «аль-Насара», а просто «таких, кто говорит» подобные вещи:
Поделиться книгой: