Программист в Сикстинской Капелле (СИ)

Что поделать, по-видимому, засел я здесь надолго, и выбраться в своё время не представлялось возможным. Сидеть в чужом городе без денег тоже не вариант, потому что, как говорил Хлестаков, «мне тоже есть надо, я так совсем отощать могу!». По профессии я, понятное дело, здесь работать не мог — не на чем. Но, в самом деле, не просить же милостыню на ступенях собора Сан-Пьетро? Скрепя сердце, я принял не самое приятное, но оптимальное в данном случае решение.

 — Делать нечего, я согласен играть в этом спектакле, — вздохнул я, подумав, что лучше ему не перечить, а то ещё передумает насчёт своего первого предложения.

 — Браво, Алессандро! — воскликнул Доменико и вновь осторожно коснулся моего плеча.

 — Но имейте в виду, я это делаю не по доброй воле, а от отчаяния, — буркнул в ответ я, не желая показать, будто бы сдаюсь. Ещё чего!

 — Разве не для этого тебя вызвали в Рим, чтобы строить карьеру оперного «виртуоза»? — картинно удивился Доменико.

 — Кто вызвал? Голос из космоса? Я сам не понял, как здесь очутился, — с горечью отозвался я. — Я сначала думал, что это мой начальник посадил меня в нетрезвом состоянии в… в карету, и отправил сюда.

 — Значит, ты случайно оказался в Капелле? — в глазах Доменико прочиталось беспокойство. — И не помнишь, каким образом попал сюда?

 — Нет, напрочь не помню, — честно признался я.

Воцарилась тишина.

 — Ох, боюсь, нам не миновать неприятностей, — наконец, произнёс Доменико.

 — Почему? — не понял я.

 — Понимаешь, после сегодняшнего случая кардинал Фраголини, мой покровитель, обещал Папе, что он выпишет нового солиста. И все подумали, что это ты.

 — То есть, вы ожидали другого человека? — до меня, кажется, начало доходить, почему эти придурки так поспешно, без предварительного прослушивания, вручили мне ноты соло. Перепутали малость.

 — И если явится настоящий солист, и не дай Бог, о случайной замене узнает Папа… — при этих словах Доменико сжал ладонями виски.

 — Понял, мне крышка, — договорил за него я.

 — Будем надеяться, что никто ничего не узнает. Вполне вероятно, что новый солист забыл или отказался от приглашения, и тогда я посодействую тому, чтобы на этой позиции оставили тебя.

Вскоре мы подошли к невысокому, зелёного цвета, дому с овальными окнами, украшенными плющом и многочисленными цветами (названия которых я, к сожалению, не знаю).

 — Добро пожаловать в скромное обиталище ватиканского монстра, — с усмешкой сказал мой новый товарищ.

Доменико жил здесь с мамой и младшим братом, Эдуардо. Подойдя к крыльцу, я увидел мальчика лет тринадцати, тоже с рыжими волосами и веснушками, который сидел на ступенях и вырезал кораблик из куска дерева.

 — Привет, братишка! — громко поприветствовал его Доменико.

 — Привет… — пробурчал себе под нос Эдуардо, не поднимая глаз от своего будущего шедевра.

 — Как успехи в кораблестроении? — поинтересовался старший брат у младшего.

 — Не мешай, — огрызнулся Эдуардо Кассини.

 — Синьор, разве вас не учили отвечать на вопросы? — вмешался было я.

Мальчик ничего не отвечал. Но, когда мы покинули его поле зрения, я отчетливо услышал слова:

 — Опять кого-то из Капеллы притащил. Надоели эти кастраты!

 — Эдуардо не «виртуоз»? — тихо поинтересовался я.

 — Именно, — ответил Доменико. — Он мой единственный брат. Кто-то же должен продолжить линию Кассини.

Синьора Катарина Кассини, приятная женщина примерно сорока пяти лет, с выразительным взглядом карих глаз и вьющимися чёрными волосами, встретила «странного гостя с севера» с типично южным радушием.

 — Познакомься, мама, это Алессандро Фосфоринелли, наш новый солист.

 — Здравствуйте, синьора Кассини, — поприветствовал я хозяйку дома.

 — Приятно познакомиться, синьор Фосфоринелли, — ответила синьора Кассини. — Рада вас видеть. Прошу всех за стол.

 — Синьору Фосфоринелли необходимо переодеться с дороги. Он прибыл сегодня утром… издалека, — Доменико подхватил меня под локоть и отвёл в свою комнату.

 — Ты же не хочешь шокировать бедную женщину своим невообразимым костюмом? Надень пока мой, завтра что-нибудь придумаем.

 — Как скажете, — ответил я. А что ещё мне оставалось делать?

Костюм был цвета #006400 (тёмно-зеленый, если я не ошибаюсь), хотя мне было абсолютно всё равно: что зелёный, что серый, что серо-буро-малиновый. Да вот только все эти коды цветов каким-то жутким фронтэнд-проклятием навечно засели у меня в голове после выносящих мозг пар веб-разработки на пятом курсе.

 — И парик надень, — строго добавил Доменико.

 — Ещё чего! — огрызнулся я, не желая выглядеть идиотом.

 — Помнишь, что тебе утром сказал Энрико Роспини (Rospo — жаба (ит.))? (это и был тот толстый коротышка с квакающим тембром).

 — Как не помнить, — усмехнулся я.

 — Он не прав, но лучше никого не провоцировать, — с участием заметил Доменико.

 — Ладно, как говорится, назвался «виртуозом», надевай парик, — вздохнул я. — Хорошо, я согласен.

 — Отлично, не буду тебе мешать, — Доменико вышел из комнаты, оставив меня наедине с костюмом.

 — Эх, цирк на Фонтанке отдыхает… Увидел бы меня в таком виде тимлид — сразу отправил бы в клинику Скворцова—Степанова.

Переодевшись, я спустился в столовую, где уже собрались хозяева. Эдуардо сидел молча, глядя себе в тарелку с пастой и в стакан с разбавленным вином (то, что мелкий пацан пьет, для меня не было новостью, Италия ведь!), а синьора Кассини осыпала меня вопросами различного характера, на которые я, по возможности, давал пространные ответы, чтобы не спалиться.

 — Алессандро сегодня утром впервые спел соло, — сообщил ей Доменико.

 — Ой, ну надо же, какой молодец! Сразу видно, хороший мальчик, рассудительный. Не то, что бывший солист (прости, Господи!). Пил как извозчик, скандалил и по девкам бегал. А еще «виртуоз»!

 — Мама, прошу! Не оскорбляй память Алессандро Прести! — взмолился певец. — Он не был в этом виноват.

 — Ну и я не такой уж и положительный, — попытался хоть как-то оправдаться я, вспомнив свои студенческие годы.

Нет, я не болтался по барам и ночным клубам с многочисленными друзьями и девчонками. Я запирался у себя в комнате с бутылкой и читал вслух стихи Маяковского.

День близился к вечеру, стемнело почти мгновенно. Я и Доменико сидели в гостиной перед камином, служившим единственным источником света и тепла, и я с грустью вспомнил свою последнюю белую ночь в родном городе.

 — Сегодня ночью будет отчетливо видно созвездие малой Медведицы, — заметил Доменико.

 — Давно хотел спросить тебя, — здесь я отмечу, что по инициативе Доменико мы в какой-то момент перешли на «ты», — знаешь ведь Джованни Кассини, великого астронома? Он случайно не приходился тебе родственником?

Доменико лишь рассмеялся:

 — Нет, среди моих родственников нет астрономов. Только музыканты. Мой дед, Доменико Кассини, был органистом, отец, Алессандро Кассини — капельмейстером, я, как видишь, солист.

Мы просто разговаривали, и в этом разговоре не было ничего необычного. Кроме того, что сам факт нашего разговора был необычен. Я впервые в жизни имел дело с человеком, который хлебнул из того же кубка, что и я. С одной стороны, я не знал, как вести себя в присутствии певца из прошлого, но в то же время, я был счастлив встретить наконец-то того, кто меня понимает.

Камин догорал, становилось совсем темно. Мы разошлись по комнатам, чтобы утром хватило сил на пение.

Посреди ночи меня разбудил стук в дверь. Ворча, как старый дед, я поплёлся открывать. На пороге никого не было, но на полу лежал какой-то сверток, перевязанный шелковой лентой. Похоже, что все правила безопасности, к которым меня с детства приучали, улетучились из моей головы. Я поднял сверток и, развернув его, обнаружил там… дохлую крысу.

 — Надо же, кому-то, похоже, есть до меня дело, раз посреди ночи не поленились красиво упаковать и прислать, пусть и жуткую мерзость. Но кому это могло прийти в голову? Не Доменико ведь, он человек серьёзный. И уж точно не синьоре Кассини.

Но вот от юного Эдуардо Кассини, который терпеть не мог «виртуозов», я мог ожидать всё что угодно. Я бы не удивился, если этот маленький разбойник и прислал мне столь «щедрый» подарок.

Что ж, синьор Фосфоринелли, ваши приключения только начинаются, — подумал я и уснул.

====== Глава 3. Ночь музыки ======

А утром будет видно. Освоишься… спи…

М.А. Булгаков, «Записки юного врача»

Проснулся я ещё затемно, от того, что кто-то тормошил меня за плечи. Очень долго я не мог понять, где нахожусь, но протерев глаза, я увидел резную деревянную спинку кровати, а подняв голову — как всегда невозмутимое лицо «виртуоза» Доменико. Поздравляю, Санёк, ты все ещё в Риме, в восемнадцатом веке.

 — Уже три утра, — с некоторым возмущением сообщил синьор Кассини. — Ты собираешься распеваться перед мессой?

Я глянул на свои наручные часы — и правда, без двадцати три часа ночи.

 — Что, распеваться надо обязательно ночью? — сонно промямлил я и замотался с головой в шерстяное одеяло. В помещении было не на шутку холодно, на стенах проступил иней.

 — Ах, так! — не церемонясь, резким движением Доменико сорвал с меня одеяло и в недоумении уставился на моё правое плечо; хорошо ещё, что было достаточно темно, чтобы заметить также маленьких зелёных зомби из игры Zombie RT на чёрных шортах.

 — Ты сидел?.. — с ужасом спросил певец, разглядывая замысловатую татуировку от локтя до ключицы, изображавшую переплетенные друг с другом кактус-граф, молекулу ацетона, а ещё орла и трёх обезьян.

 — Почему? — с таким же нескрываемым удивлением спросил я.

 — Я такие видел только у бывших заключённых. Ещё у моряков. Может, ты моряк?

 — Единственное, что связывает меня с моряками, так это страсть к разным сокровищам.

 — К сокровищам, говоришь? — заинтересовался Доменико. — Что ты коллекционируешь?

 — Ну, например, смарт… в смысле, блестящие металлические пластинки, которые… в общем-то, они бесполезны. Ещё у меня есть около десятка металлических книг с миллионом страниц, с картинками, внутри устроенных… как нечто среднее между часами и клавесином.

 — Ясно всё с тобой. А я коллекционирую часы и разные украшения.

 — Тоже хорошее дело, — пробормотал я. — Хорошо, что существуют необобщённые коллекции, в которых можно хранить что угодно… — меня вырубало, я уронил голову на подушку и захрапел.

 — Что ты бормочешь? Мы будем петь, или нет? — Доменико решил вернуться к тому, с чего начал.

 — Будем, будем, — пробурчал я себе под нос. — Сейчас только оденусь, а то уже нос стал сизым, как у одного деятеля — Джузеппе.

 — Это Джузеппе Аццури, наш органист, — засмеялся Доменико. — Ты же его не знаешь.

 — Нет, я имел в виду другого Джузеппе. Который выпил граппы и ему показалось, что с ним полено разговаривает.

 — Да, точно — наш органист! Он частенько разговаривает с инструментом, причём разговоры у них на уровне Платона с Аристотелем.

 — Неудивительно, давние друзья ведь. Я ещё знал парочку ребят, у которых лучшим другом был обыкновенный пень. Они считали его великим строителем.

 — Что у вас за страна, что за время! — Доменико закатил глаза. — То убегающие носы, то поленья говорящие, то пень-строитель! С ума можно сойти!

 — Не сходи, это всего лишь сказки, — усмехнулся я.

Мы спустились вниз, в гостиную, в которой, в правом дальнем углу стоял старенький клавесин. Доменико сел за инструмент, а мне велел встать лицом к нему и спиной к стене.

 — Какие упражнения знает синьор Фосфоринелли?

 — В общем-то разные. Я учил их по книжкам.

 — Можешь спеть мне что-либо из них?

 — Попробую вспомнить.

Я начал петь третье упражнение из «Листка Порпоры», который мне еще девять лет назад на Новый год подарил Дед Мороз, и который я уже затер до дыр. Примерно с девятого класса по третий курс я оставался после занятий в школе, а затем в университете, и пел только упражнения из этого листка. За что один раз, где-то на первом курсе, мне здорово досталось от декана.

Я заперся в пустой аудитории и начал петь. Это было не сравнимо ни с чем! Поток прекрасной музыки вырвался из глубины моего сердца и разлился по аудитории. Я растаял в нежности и грусти чудесной музыки и рисовал голосом невидимые линии в пространстве.

Там были и плавные логарифмические линии, и стремительно уходящие ввысь экспоненциальные, и изогнутые тангенсовые линии, и синусоидальные колебания, и… петь хотелось вечно.

Когда я, наконец, доводил вокальную параболу до вершины, до точки глобального экстремума, в этот момент случилось непредвиденное: дверь открылась, и в ней появился… декан факультета теоретической информатики, собственной персоной. Ужасно разгневанный, он прогремел: «У вас что — урок хорового пения?!»