Программист в Сикстинской Капелле (СИ)

====== Глава 0. Пролог ======

Санкт-Петербург, 2013 год

Белая июньская ночь опускалась на город, не обращая внимания на суету рабочих будней.

Программист Александр Петрович Фосфорин, невзрачный юноша двадцати трёх лет, с бледным, абсолютно гладким лицом и ничего не выражающими стальными глазами, под которыми уже проглядывали мешки, сидел в офисе одной питерской IT-компании за компьютером, обставленным со всех сторон пустыми пластиковыми стаканчиками из-под кофе, и сосредоточенно дописывал очередные «костыли»* в код, доставшийся ему в наследство от старшего коллеги.

Александр подвизался в должности back-end разработчика, занимаясь написанием содержательной части программного продукта, «а не каких-то там картинок и дурацких спецэффектов», как говорил он сам, с пренебрежением относясь к front-end разработчикам. Когда-то он пришёл в эту компанию с минимумом знаний, горящими глазами и неподдельным интересом к новым технологиям. И хотя за три года непрерывной, рутинной работы количество знаний в голове возросло экспоненциально, то есть — весьма быстро и стремительно, зато и глаза потухли, и интерес ко всему происходящему притупился, а его место заняли депрессия и синдром «хронической усталости».

«Изо дня в день одно и то же, — к концу рабочего дня ворчал про себя Александр. — Что за работа! Неужели к этому я стремился все годы учёбы, зачитывая до дыр книги Рихтера и Шилдта, до боли в глазах засматривая всевозможные видеокурсы, увлечённо решая стопками олимпиадные задачи по программированию и проводя бесконечные часы над своим мини-проектом? А здесь что? Мало того, что приходится поддерживать ужасный код предыдущего программиста, который, видите ли, уехал в США, так ведь и задача изо дня в день одна и та же! Поскорее бы оказаться дома, закрыться там и никого не видеть!»

 — Саша Фосфорин, — прокуренный тенор тимлида* вернул Александра из неутешительных раздумий. Посмотрев на часы в правом нижнем углу монитора, Фосфорин обнаружил, что рабочий день закончился ещё час назад, в офисе остались только двое: он сам и руководитель группы разработки, Иван Иванович Цветаев, пожилой человек с седыми волосами до плеч и лысиной на макушке. — Всё ли готово для презентации окончательной версии нашего веб-приложения?

 — Да, — как всегда, «красноречиво», полушёпотом ответил Александр: он всегда разговаривал вполголоса.

 — Завтра приезжает представитель заказчика из Рима.

 — Ну, о’кей, а я тут при чём? — все так же тихо пробормотал Фосфорин.

 — При том, что ты будешь рассказывать о проекте. И точка.

Программист немного побледнел и дрожащим голосом, впрочем, с примесью показного сарказма, обратился к тимлиду:

 — Спасибо, Иваныч, но я уж лучше в выходные поработаю.

 — Знаю, ты махровый интроверт, но ради компании ты должен это сделать. Кроме тебя никто не знает итальянского.

 — Пусть говорят на английском, — безучастно отозвался Александр.

 — Наше дело — показать, что мы заинтересованы в сотрудничестве. А для этого необходимо создать все условия, чтобы наши партнёры чувствовали себя комфортно.

 — Предложите им диван у телевизора, — с долей всё того же сарказма предложил Фосфорин.

 — Пойми, когда-то надо и начинать. Пора уже и тебе общаться с нашими партнёрами, иначе всю жизнь в «середнячках» и просидишь.

 — Отлично. Меня устраивает. А общаться не буду, хоть увольте.

 — Ты же прекрасно знаешь, что мы не можем тебя уволить. Кто ещё согласится на эту утомительную работу по сопровождению старого громоздкого кода?

 — Да вон, под окнами целая очередь из желающих выстроилась, — пошутил Александр, но взгляд его не выражал эмоций.

 — Откуда ты взялся, такой злой? — вздохнул тимлид.

«Надоел этот Фосфорин, — подумал Иван Иванович Цветаев. — Вечно какие-то проблемы! То кресло ему недостаточно мягкое, то кофе недостаточно темной обжарки, то из форточки дует. Да ещё через день удалённый доступ требует! Ох, и намучаемся мы с ним. А выгнать нельзя, жалко калеку».

Да, капризный был парень, этот программист Фосфорин!

Несмотря на то, что, являясь весьма успешным разработчиком, он получал немалые для своего возраста деньги, всё же он и этим был недоволен.

В детстве Александр был очень активным и общительным ребёнком, у него было много друзей, он посещал кружок английского языка, занимался спортом — боксом, карате и футболом, а также посещал хор мальчиков, мечтая о карьере оперного певца-тенора. Но один случай сыграл в жизни парня свою роль.

Александр Фосфорин, парень с хорошими способностями к музыке, языкам и точным наукам, в тринадцать лет стал кастратом.

Он не был виноват в том, что ужасное онкологическое заболевание, чуть не забравшее его жизнь, сделало его таким, каким он был. Мальчик пережил свою болезнь, получив в качестве «награды» чистый, не подвергшийся мутации, голос.

Этот голос, мальчишеское сопрано весьма странного тембра, а также совершенно не мужественная, детская внешность, стали одной из причин как внутренней неустроенности, так и непонимания и неприятия со стороны окружающих.

Всё это привело к тому, что Александр ещё в школьные годы замкнулся в себе и перестал общаться со сверстниками. Тогда же он определился с будущей специальностью, выбрав интересную и не требующую взаимодействия с людьми профессию программиста.

Впрочем, музыку он не оставил. Закрывшись в пустой квартире, он почти всё свободное от работы время занимался вокалом по аудиозаписям и сборникам упражнений. С какой целью он тратил столько времени на пение — никто не знал. Александр не планировал поступать в Консерваторию, не мечтал петь в Мариинском театре, никогда не выступал на публике. На вопрос «Зачем?», он лишь рассеянно пожимал плечами и говорил: «Мало ли…»

Переехав в съёмную квартиру в центре города, Фосфорин перестал общаться даже с родителями, не говоря уже о родственниках и бывших друзьях.

У него не было ни одного близкого человека среди коллег. Впрочем, такового не было и за пределами компании. С ним не могли найти общий язык ни мужчины, ни женщины. Первые, как он считал, презирали его, а последние боялись. Ведь, в каком-то смысле, он не относился ни к тем, ни к другим.

Поначалу Александр работал исключительно удалённо, что выводило из себя коллег и начальство, но вскоре в квартиру напротив въехали новые соседи с детьми, которые каждый день играли во дворе и вели себя достаточно шумно, чем несказанно раздражали программиста-затворника.

Однажды, не в силах более слышать звонкие детские голоса, эхом отражающиеся от стен двора-колодца, Фосфорин высунулся из окна и злобно проорал:

 — Сколько можно! Дайте человеку работать, идиоты!

С тех пор соседские дети только и делали, что дразнили бедного программиста, который за голос и ругань удостоился прозвища «баба Шура».

В связи с «нашествием маленьких разбойников», последние три месяца Фосфорин якобы пошёл на компромисс, через день появляясь в офисе и проводя там около двенадцати часов в сутки. Он приходил позже других и уходил позже других, чтобы большую часть времени проводить в одиночестве.

Закончив работу, Александр спешил домой, на метро, засунув в уши наушники, чтобы послушать на «айподе» любимую оперу.

Александр закрыл глаза, и вот он уже не программист, а певец-виртуоз в высоком шлеме с лазерной подсветкой и костюме, среднем между рыцарскими доспехами и корпусом робота-трансформера, певец, который сражает наповал своими вокальными скачкообразными и гладкими фиоритурами. Ария закончилась, и целый стадион, вроде Петровского, аплодирует ему стоя.

Вагон тряхнуло, и «виртуоз-трансформер» проснулся, с тоской и болью вместо «Браво, Алессандро!» слыша: «Невский проспект. Следующая станция — Сенная Площадь». Фосфорин выдергивает из ушей наушники и пулей покидает полупустой вагон.

Дома он мог полностью забыться на «поле боя» в любимой игре «Battlefield», в которой много лет воевал с немцами на стороне итальянцев, и со стаканом красного итальянского вина.

Александр вздохнул: ведь он уже давно мечтал побывать в Италии. За три года работы у него накопилось почти два месяца отпускных.

Как это свойственно программисту, Александр не имел проблем с изучением новых языков, поэтому в его коллекции помимо английского, си-шарпа и ещё парочки языков программирования оказались также и латынь, необходимая для изучения старых научных текстов, старославянский, которому его обучил когда-то давно крёстный отец, и итальянский — язык музыки.

Придя с работы, Фосфорин первым делом включил своего «железного коня», ставшего для него единственным верным другом, на которого он тратил большую часть зарплаты, периодически обновляя оборудование с учётом последних выпусков и складывая старое под кровать. Так, например, на текущий момент в самостоятельно собранный компьютер был установлен мощный шестиядерный процессор и видеокарта с высокой тактовой частотой и достаточным для обеспечения высокой производительности количеством шейдерных блоков.

Обустроившись прямо в уличной одежде на незаправленной холостяцкой кровати и откупорив бутылку недорогого Sangiovese, Фосфорин в упоении уставился в экран.

Возможно, вино оказалось недостаточно качественным, но после второго стакана в голову поползли непонятные мысли и воспоминания. Александр вспомнил себя, каким он был в десять лет, черноглазую Ирку с соседнего двора, с которой мечтал разделить своё пылкое мальчишеское чувство и которая так бесследно исчезла из его жизни. Наконец, он вспомнил хор мальчиков, в котором он пел в далёком детстве, дирижёра, чьим словам, по иронии судьбы, не суждено было сбыться.

 — Твой голос прекрасен, Саня Фосфорин. Жаль, что он скоро сломается.

Слёзы выступили на глазах. Александр Фосфорин, программист по профессии и певец по призванию, осознал себя навеки потерянным для мира музыки, похороненным заживо под миллионом строк громоздкого, но бесполезного кода.

После третьего стакана второсортного вина в голове зашумело, и бедняга-программист уснул, уронив голову на светящуюся клавиатуру.

Комментарий к Глава 0. Пролог Примечания (здесь и далее):

1) «Костыль» — в программировании быстрое и некрасивое решение проблемы, обычно требующей долгогосрочного и ресурсоемкого исправления.

2) Тимлид — руководитель команды разработчиков.

====== ЧАСТЬ ПЕРВАЯ: Солист Капеллы. Глава 1. Где я, товарищи? ======

Открыв глаза, в которых по-прежнему было мутно, я обнаружил, что сижу на полу в каком-то музее. Первым пришло в голову: надо же было так напиться, чтобы в беспамятстве припереться в Эрмитаж! Приглядевшись повнимательнее, я каким-то образом понял, что это не Эрмитаж, и даже не Русский музей.

Следующая мысль — я нахожусь в соборе, но опять же, напрочь не мог вспомнить — в каком именно. Казанский? Троицкий? Никольский? Мне стало стыдно, ведь я не был в соборе уже лет пять. Вот, наконец, принесло — наверное, совсем плохо стало. Не поднимаясь с пола, я с интересом разглядывал фрески на потолке. Надо же, думаю, технический прогресс дошёл и до искусства: уже в росписи соборов применяют 3D-графику, причём, весьма высокого качества. Несомненно, 3D-Max! Особенно реалистичными были фигуры епископов и каких-то мускулистых парней, сидящих на колоннах и вызвавших у меня очередной приступ зависти и ненависти к своему внешнему виду. Но наибольшее впечатление произвела картина «Сотворение человека», при виде которой меня начала охватывать смутная тревога. В какой-то момент я осознал, что фрески напоминают то, что я видел в альбоме о художниках Италии, а именно — фрески Микеланджело.

Микеланджело? Да-да, эти живые, объёмные фигуры — его рук дело. Но ведь это бред, итальянский гений скульптуры не был в Питере по одной простой причине. При нём и Питера не было.

Тогда где я? Меня бросило в холодный пот, появилось очень нехорошее ощущение неизвестности, которое обострилось, когда две костлявые руки впились мне в плечо.

 — Che fai qui, ragazzo matto?! (Что ты здесь делаешь, дурень? — ит. перевод) — послышался грубый мужской голос с едва заметной усмешкой.

Обернувшись, я увидел двух парней в белых одеяниях до пола. Ну, думаю, всё, допился Санёк до смерти, вон уже ангелы за мной прилетели. Только вот не похоже, что из рая. Один из них был косой, а второй — кривой на один глаз.

«Итальянские туристы», снисходительно подумал я и, обрадовавшись, что знаю их язык, ответил следующее (дальнейшее повествование будет на русском):

 — Синьоры, если вы заблудились, я готов проводить вас до ближайшего метро…

 — Ты что болтаешь?! Нет времени на шутки, у нас проблемы!

Я поднялся с пола, собираясь уйти, но странные товарищи схватили меня под руки.

 — Стой! Ты ведь певец?

 — Да, но весьма посредственный.

 — А ну пошли!

Эти двое сумасшедших потащили меня под руки к выходу. Я ничего не понимал и пребывал в каком-то странном состоянии, будто бы всё происходящее — не иначе, как кошмарный сон.

Мы вышли в коридор; справа от входа в главный зал музея в стене была дверь, а за ней ступени наверх. Наконец, меня втащили на какой-то балкон, где собралось много народу, и, окинув презрительным взглядом всех присутствующих, крикнули:

 — Вот вам тот самый подарок небес, мы нашли его на полу!

Меня тотчас обступили очень странные люди, почти все высокого роста, в белых, до пола, одеяниях, с длинными волосами и лицами, при виде которых я вздрогнул. Они были словно с того света. Они что-то громко говорили, но я не обратил внимания на слова. Но вот их голоса словно вывернули меня наизнанку: этот тембр я слышал только два раза в жизни — первый раз в записи Алессандро Морески, а второй… второй — когда злые однокурсники записали мой доклад на диктофон.

О, Боже! Неужели это то, что я думаю?!

Наконец один из собравшихся, высокий, черноволосый, худощавый тип с колючим взглядом, внешне удивительно напоминавший мою злющую преподавательницу по компьютерной графике, Антонину Юзефовну, с весьма саркастической улыбкой процедил сквозь зубы:

 — Интересно, в какой помойке наши окосевшие от беспробудного пьянства тенора нашли это убожество?

Мне стало горько и обидно. Почему «убожество»? На себя посмотрите, товарищи!

Все присутствующие выглядели до ужаса нелепо в своих псевдогреческих хитонах с длинными рукавами, в то время как я был одет вполне нормально: в чёрные потертые джинсы и синюю рубашку.

Всё же, не желая наживать себе врагов, я ответил следующее:

 — Что, собственно говоря, вам не нравится, уважаемый? Может быть, вас раздражает мой костюм? Так, да будет вам известно, во всех нормальных фирмах дресс-код отсутствует.

Услышав мою реплику, вся компания разразилась жутким смехом, как в фильмах ужасов. Кровь похолодела в венах, захотелось просто вырваться отсюда и убежать, куда глаза глядят — так мне стало страшно.

 — Что он бормочет, — поддержал товарища полный, приземистый человек с таким же высоким голосом и грязными прядями тёмных волос, выгодно закрывающими непропорционально узкие (по сравнению с нижней частью тела) плечи. — Посмотрите на его рубище, он же сбежал из Неаполитанской Школы Нищих, — неприятный человек разразился квакающим хохотом.

 — Каких ещё нищих? Я зарабатываю больше, чем «сеньор»! — тут я уже вспыхнул.

Что меня выводило из себя, так это неприятные комментарии в адрес моей зарплаты (выше средней по городу!) и IQ (тоже).

 — Значит бедный синьор ну совсем разорился!

 — Смотрите-ка, он ещё и плешивый, — не унимался высокий тип, показывая пальцем на мои бритые виски. — Cappone pizzicato*!

— Cappone pizzicato! — со смехом подхватили те двое, что притащили меня сюда, чем повергли меня в жуткое сомнение.

Несмотря на то, что я не понял последних слов своего недоброжелателя, я воспринял их как обзывательство и обиделся.

 — Я протестую! — наплевав на все комплексы, я заорал пронзительным высоким дискантом.

 — Плешивый кастрат — это сенсация, господа! — пытался переорать меня «Антонина Юзефовна».

 — На личности переходишь?! Получай, кретин!

Я хорошенько врезал негодяю кулаком, а тот схватил меня за уши, пытаясь их оторвать. Надвигалась драка.

 — Что вы себе позволяете? Вы где находитесь?! Чай не на рыночной площади! Антонино, оставь в покое нового солиста! — раздался резкий старческий тенор, сопровождаемый туберкулёзным кашлем.

Сквозь толпу протиснулся старик с седыми волосами до плеч, лысиной на макушке и в старом потёртом костюме времён, кажись, Петра Первого. Или кого там, в веке восемнадцатом проживающего, мне без разницы! Старик жутко напоминал нашего тимлида Цветаева, но всё же это был не он.

 — Мы рады приветствовать вас здесь. И мы благодарим Всевышнего за то, что он ниспослал нам вас. Я маэстро Фьори, капельмейстер Сикстинской Капеллы.

 — Ничего себе солист, — проворчал Антонино, но вынужден был подчиниться капельмейстеру.

Я совершенно ничего не понимал. Что я делаю в Сикстинской Капелле? Кто все эти люди? И почему они благодарны за мое появление?

 — Весьма благодарен вам за радушный приём, но, если честно, я не понимаю, в чём заключается моя помощь вам.

 — Ах, любезный! — отвечает маэстро Фьори. — Сегодня утром наш ведущий сопранист Алессандро изволил повеситься, и мы остались без солиста! И тут вдруг появляетесь вы!

Меня передёрнуло. Какой-то Александр уже у них повесился, и мне светит то же самое?

 — Кстати, как ваше имя? — поинтересовался маэстро Фьори.

 — Меня зовут Алессандро Фосфорин… Фосфоринелли, — я только что, от балды, придумал эту невообразимую фамилию, в подражание некоторым оперным деятелям восемнадцатого века.