Помоги проекту - поделись книгой:
– Напоминают жареную картошку, нарезанную брусочками, как в детстве.
И к чему привело мое нездоровое любопытство? Из-за этих поцелуев температура у меня с трудом снижается. Измеряю как всегда, каждую неделю. Даже если она всего на полградуса выше, уже мешает учиться. Мешает мозгам молниеносно обрабатывать информацию. Препятствует дисперсному мышлению. У меня мозги никогда не работают так же быстро, как у Алы. Но теперь об этом знаю не только я – и учительница это заметила.
– Грита, ты все время теряешь темп. За неделю – всего шестьсот статей.
Она, наверное, думает, что я время провожу на стадионе, потому и не успеваю сделать всего, что полагается нормальным восьмиклассникам.
– Бегаешь? – Она смотрит мои температурные записи.
– Нет.
Я и правда не бегаю, но с тех пор, как в последний раз говорила с Даной, температура не падает.
– Сама знаешь, мне можно сказать все. – Учительница треплет меня по волосам. Она не сердится. Да и что тут сердиться. – Ты же знаешь, никаких наказаний нет. Даже на второй год не оставляют.
Знаю-знаю. Только если я не буду как другие – отдалюсь от всех. Стану отшельницей. Бракованной, или как там.
Некоторое время не хожу на стадион. Не могу. Я должна подождать, пока прекратятся химические реакции и действие нейромедиаторов, тогда, может, и побегу.
Все думаю про того парня. Глупо надеяться его встретить – может, он всего раз в месяц бегает. Хотя, если посмотреть на его голени, так не подумаешь. Он бегает чаще.
Стараюсь оставаться спокойной. Как можно больше Жить. Путешествовать. Играть. Разговаривать. Мне почти удается. Вернее, почти удается вжиться в бессмысленность.
Две недели температура у меня снижается. Хоть и на тысячные доли градуса, но снижается постоянно. Я быстрее обрабатываю информацию и меньше думаю о той встрече с Даной. В последнее время у меня не появляется большого желания к ней забежать, хотя умеренное желание остается. Мы с мамой то и дело шутим, и я даже с папой повидалась, так что чувствую себя совсем хорошо.
Однако через две недели после того, как я навестила Дану, у меня опять случился кризис.
– Мама, – говорю, и плачу, и плачу, и плачу, а у мамы лицо как вытянутая луна. – Я, наверное, запишусь на терапию.
– Понимаю.
– Учительница так сказала.
– Знаю.
Сегодня ночью мне опять приснился тот парень. Странно, потому что я даже и лицо его забыла, а ведь лицо – самое главное в нашей жизни. Во сне он приближался ко мне, а я к нему. Наконец мы слишком сблизились, и он не догадался от меня отодвинуться, как Дана. Мне стало не хватать воздуха, как Але. Температура у меня слишком снизилась, и потому я, как и Ала, не выдерживаю более тесного контакта. Я закричала и проснулась. Страшно, когда просыпаешься и не за что ухватиться, если не считать кресла. В комнате только стол, шкаф и ускоритель. Мама рассказывала, что в детстве я, когда боялась, иногда пряталась в шкафу. Но до шкафа надо дойти, а мне страшно. Кладу на лицо блокнот. Он не хочет меня прикрывать, соскальзывает и соскальзывает. А больше ничего нет.
Мы все вокруг расчистили.
Иду на терапию. Маме не сказала, но она и так узнает. И Ала узнает. Иду из любопытства. Любопытно, как там помогают избавиться от недостатков.
Сидим в комнате, нас несколько человек. Я и трое взрослых. Мне становится неловко. Значит, нет других подростков, у которых те же беды, что и у меня? Неужели я одна такая бракованная? Или у меня все по-дурацки разладилось от этих пробежек на стадионе? А может, другие не попадаются, потому что умеют прятаться, например тот незнакомец в парке.
Он бы тоже должен здесь быть, но его нет. Он куда более странный, чем я. Бегает без оболочки, с поцарапанной голенью, и еще осмелился помахать мне рукой. Но его здесь нет. Может, ему нравится быть бракованным. Если кошмары не мучают, быть бракованным – это полбеды.
Руководительница объявляет, что мы собрались в первый и, наверное, последний раз. Другие терапевтические занятия будут проходить нормально, в соответствии с потребностями каждого.
– Чтобы вы не тратили время попусту, будем видеться обычным способом, если только не случится чего-нибудь особенного. Но опыт показывает, что особенных случаев не бывает. – Помолчав, она уточняет: – Почти не бывает.
Затем она объясняет, как работать с недостатками. Для этого существуют определенные методы – очень, оказывается, простые. Как известно, никакое насилие здесь недопустимо, потому что подсознание насилию сопротивляется, а мы стремимся склонить подсознание на свою сторону. Подсознание будет на нашей стороне, только если его не принуждать, иначе оно станет с нами соперничать.
Руководительница перечисляет общие недомогания и их симптомы. Одно из них называется
Как интересно – в системе все это не запрещается, а напрямую, в жизни, это уже признак ущербности.
Руководительница привела пример коллективного бессознательного. Она назвала другое недомогание –
– Нет ни одного человека, которому не удалось бы избавиться от расстройств. Если применяется терапия, выздоравливают быстро. Важное условие, – руководительница тычет в блокнот, – вы должны решиться устранить недостатки, потому что это – балласт.
Хорошая новость, думаю я. Оглядываю троих, сидящих напротив меня, стараясь не упираться взглядом в лица. В них – почти никакого ответа; вернее, не могу по ним прочитать, радуются эти люди, разочарованы или полны надежд. Ой, опять формулирую по-старинному. Надо бы сказать: не знаю, позитивны они, нейтральны или скорее отрицательны в отношении терапии.
– Коротко о самом методе. Как я уже упоминала, от принуждения давно отказались, и потому никоим образом нельзя себя критиковать и тем самым еще глубже заталкивать в подсознание свой недостаток. Каждое расстройство заменим позитивным фактором сознания. А теперь, – руководительница впервые подняла глаза и оглядела нас так быстро, будто ни за что не хотела запомнить лица, – зажмурьтесь, и пусть каждый применит метод к себе.
Делаем, как сказано.
– Позвольте порочным мыслям течь свободно и подняться на поверхность. Выберите одну из них, и я скажу, что делать.
Некоторое время все молчат. Не знаю, что делается в головах у других, а в моей голове начинают шуметь листья. Всякие. Увядшие и зазеленевшие листья на деревьях, и еще листы старых рукописей, страницы старых и новых книг и журналов. Среди листьев вижу ноги с поцарапанной голенью, но и на них насыпается куча листьев.
– Что вы видите? – спрашивает руководительница сидящего рядом со мной пациента.
– Картошку, – говорит он.
Как Дана, думаю я, и настроение у меня немного поднимается.
– Любите картошку, да?
Ответ положительный.
– Как часто ее едите? Раз в неделю?
Кивок.
Ничего хорошего, ничего хорошего.
– Вы хотите избавиться от этой слабости?
Пациент, подумав, кивает.
– Теперь позвольте картофелинам свободно существовать, – объясняет руководительница. – Вглядитесь в их форму. Видите, какая картофелина несовершенная, сморщенная, грубая, испачканная землей. Совсем не соответствующая вашему новому состоянию. Какой цвет вам больше всего нравится?
– Белый, – отвечает пациент и, должно быть, не подумав, прибавляет: – Напоминает снег.
– От снега избавиться пока не можем, – кивает руководительница. – Но белый цвет – очень подходящий. Превратите картофелины в белые шарики. Теперь они чистые. Белый цвет выравнивает края. Белый цвет сглаживает неровности. Видите, все картофелины стали одинаковыми и легкими, как снег. Эти шарики падают на вас. Позвольте им падать и будто снегом вас засыпать. Теперь вам не страшно будет пойти в торговый центр и выбрать картофель в виде белых горошин. Когда будете брать их с полки, думайте о снежных шариках. И когда поглощать будете. Сначала будет приятно, потом станет нейтрально. Так и должно быть. Прежних представлений оставаться не должно, они связываются с переживаниями. Во время терапии то самое удовольствие поможет выполнять надлежащее действие – употреблять в пищу картофелины новой формы. Со временем не останется ни представлений, ни удовольствия. Оно снизится настолько, что перестанет мешать работе мозга.
Со вторым пациентом не так легко. Он все портит.
– У меня не получится, – говорит он. – Я не решаюсь отказаться.
Руководительница наклоняется вперед и крепко сжимает губы, потом произносит:
– Но так не бывает.
– Я приду в другой раз.
Она открывает блокнот, ее глаза бегают по экрану.
– Можете идти, – разрешает она, однако пациент продолжает сидеть. – А может, все же поделитесь своими представлениями?
Второй пациент не отвечает, а терапевт не умолкая рассказывает о том, что в подсознании нет ничего, за что можно было бы цепляться неограниченное время, то есть вечно.
Однако пациент так и сидит на месте. И нам, и руководительнице становится понятно – что-то случилось. Она подскакивает проверить у него пульс.
– Не могу нащупать, – говорит она и подает сигнал.
Почти мгновенно – вот что значит система быстрого реагирования – появляются медики, снимают молчащего пациента со стула и уносят. Никто никаких эмоций не показывает. Но для меня такое впервые, и уже выделяется гормон стресса – кортизол.
Может, нет ничего страшного, говорю себе. Оживет. Медицина теперь воскрешает людей через несколько часов после смерти. В мыслях у меня шуршат страницы книг, как будто их переворачивает ветер. Или как будто они крутятся в ускорителе.
Наверное, терапия закончилась, думаю я и собираюсь встать, но тут руководительница говорит:
– Это был перерыв. Теперь продолжим.
Мы – я и двое других – смотрим на нее. Она в сереньком костюмчике сидит на стуле, к ее губам снова приклеена улыбка, спина прямая, тонкие щиколотки скрещены.
– Встречи, сами понимаете, редки, а метод запомнить надо обязательно. Что ты видишь? – Она поворачивается ко мне.
– Книги, – немного поколебавшись, говорю я.
– Читать – это хорошо, – одобряет она. – Что еще? Конкретно.
– Толстые книги. Хочется прикасаться к бумаге. Длинные истории. Несколько сотен страниц.
– Какую историю ты видишь?
– Про Николаса Никльби. Диккенса.
Даже зажмурившись, вижу, как она поморщилась – но лишь на мгновение.
– Очень хорошо. Пусть этот текст висит у тебя перед глазами. А теперь расслабься, и пусть твой мозг все это раздробит. Сокращай. Дели. Разделяй на фрагменты. Может, и история изменится.
Так и делаю. Руководительница сказала правду: если доверяешься методу, он начинает действовать. Более чем. Моя история сокращается, текст сжимается до коротких комиксов, подписей к картинкам. Потом я из-за стертых строчек уже и персонажа видеть перестаю. Он превращается в британского анекдотического Фредди, который просит мистера Смита купить поводок для его собачки.
– Когда осознаешь, что главное – это суть, многословие ни к чему, так ведь?
Я киваю. И правда, как посмотришь на нового персонажа – не о чем вздыхать.
С Иной что-то случилось. Она вернулась из школы охваченная неподобающими эмоциями. Нехорошими эмоциями. Ина охвачена страхом. Ускоритель ей не помогает. Успокоительные тоже не помогают. Ина уже почти решилась пойти к маме, но передумала и уселась у меня в комнате. И сидит. Хорошо, что вижу ее вживую. Через блокнот я бы не разобралась, что с ней делается.
Теперь Ина переминается с ноги на ногу в душевой кабине, сжимает пальцы и трет запястья. Прикасается к себе больше, чем рекомендуется детям ее возраста.
– Что ты топчешься в этой душевой? Сегодня не
Стоя в дверях душевой, Ина мямлит:
– Поможешь мне?
Задирает юбку, показывает коленку. На колготках здоровенная дыра, а там, где должна светиться кожа, – мешанина из свежей и запекшейся крови.
– Ты что делала?
– Бегала.
– Бегала? – Я почти ору.
И она это говорит, когда у нас не
Никто не бегает по улицам. Ина это знает. Бегать не рекомендуется, бегать можно разве что по предназначенным для этого дорожкам и на стадионах. До стадиона я тоже иду, а не бегу.
– Ты бегала? – Я все еще не могу поверить.
Тогда Ина тихо говорит, так тихо, что и захочешь – не услышишь:
– За мной гнались.
Я знаю, чего от меня хочет Ина, знаю, что мне надо сделать. Она хочет, чтобы я уничтожила следы. Чтобы ни малейших признаков не осталось. Я не могу бежать в аптеку за пластырем. Это бы попахивало по меньшей мере нелегальностью, чуть ли не преступлением, и маме опять сделали бы замечание за беспечность. Ина еще только в начальной школе учится, а в ее подсознании уже запечатлелся такой опыт! Опыт, который не имеет ничего общего с современностью и мешает деятельности мозга. Я не могу воспользоваться туалетной бумагой. Или салфеткой. Не могу, использовав, как ни в чем не бывало выбросить ее в мусорное ведро, потому что кровь будет зафиксирована и методом исключения выяснят, какая квартира в нашем доме произвела такие непозволительные отходы. В наше время мусорщики – это еще один вид медицинского персонала. Они рассматривают выброшенные отходы, отслеживают квартиры, которые создают слишком много компоста, потому что там едят зеленые яблоки, квартиры, где употребляют недостаточно основной еды – из бутылочек.
Кто за это в ответе?
Кто гнался за Иной?
Ина могла бы пойти в душ, чтобы кровь под струей растворилась настолько, что в вытекающей воде было бы трудно обнаружить ее частички. Однако сегодня, как нарочно, не водный день.
Мы почти не потеем и потому моемся всего два раза в неделю по несколько минут. Кроме того, вода у некоторых вызывает нежелательные ощущения, и потому всю гигиеническую работу, какая требуется, выполняют влажные салфетки. А один день в неделю мы живем вообще без воды – практическое задание. Измеряем температуру и наблюдаем за ощущениями. Это даже времени не отнимает. Может, когда-нибудь мы станем такими, как Тадас и Зина из торгового центра. Никто об этом прямо не говорит, но так и будет.
Я не могу выдать Ину. Она и так плохо выглядит. И репутацию семьи я должна беречь. Голова у меня начинает гудеть, как перегревшийся охладитель ускорителя. Если растворить впитавшуюся кровь химикалиями, на салфетке не останется следов, но от ожога Ина завопит, и сразу явится мама. Может, Ина могла бы покрутиться в ускорителе, прижав к коленке влажную салфетку? Но кто знает, подействует ли это. Ускоритель разгоняется до пятисот оборотов в минуту, и тогда тело становится как у резиновой куклы, а ощущения исчезают. Своеобразная разновидность морфия. Однако резиновая Ина не удержит прижатую к коленке салфетку. Бинго! Я усажу Ину в ускоритель, прижав влажную салфетку к ее колену резинкой. Дам ей прокрутиться два раза, столько второклашки могут продержаться. Может, пару секунд Ина вытерпит и не завопит.
У нас ничего не выходит, все еще больше осложняется. Оказывается, в ускорителе жидкости тут же высыхают. Ина вылезает оттуда с прилипшей к колену и сухой, как бумага, салфеткой, запекшаяся рана болит еще сильнее, и надо ее как можно скорее увлажнить. Отключаюсь – без этого я не в силах думать. Думай, Грита, думай. Может, твои несовершенные мозги додумаются до чего-то разумного. Роюсь в своих записях; на уроках гигиены мы подобные случаи не обсуждали; может, ни с кем таких нелепых вещей и не происходило. Все такие совершенные – до дрожи, за исключением нашей семьи.
Поделиться книгой: