Помоги проекту - поделись книгой:
— Товарищ Карев скоро освободится, — сказал начальник штаба. — Кончит допрос и придет.
— Ах да, вы же не знаете! Вчера наши ребята устроили засаду у Лапиц и подорвали машину с немцами. Только два фрица шофер и обер-лейтенант — остались живы. Товарищ генерал еще вечером их допрашивал, вчера…
— Стоящие фрицы?
— Скоро вы сами их увидите. От обера мы добились неоценимых сведений!
— А именно?
— А то, что немцам удалось забросить к нам предателя. Да еще с передатчиком! Этот гад уже арестован!
— Понятно! — проговорила она, резко поднявшись со скамьи, но тут же села обратно. Натруженные ноги отказывались держать ее. — Теперь для меня кое-что прояснилось. — Она не замечала, что говорит вслух, и удивилась, когда начштаба, заинтригованный ее словами, спросил:
— Что прояснилось?
Она сняла с головы черный платок и встряхнула головой, стараясь отогнать тяжелую, липкую сонливость.
— Чуть-чуть отдохну и расскажу…
— С вашего разрешения я пойду сменить генерала. Отдыхайте!
Он козырнул и вышел из землянки…
— Расскажи, расскажи подробнее! — Кареву казалось, что жена его опускает какие-то важные детали, без которых ее рассказ выглядит совсем неправдоподобным. — Неужели этот немец такой простофиля?
— Отнюдь! По-своему он даже хитер и находчив…
— Так почему же он не распознал тебя? У него, как я сейчас выяснил, были точные сведения.
— Потому что я говорила ему правду. Только когда «представлялась», позволила себе назваться именем покойной подруги. И все мои земляки тоже говорили обо мне правду.
— Ничего не понимаю! Какую правду?
— Рассказали ему, как я была в Липицах до поступления в медицинский институт, познакомили его с моей мамой…
— Так почему же он решил, что ты — не ты?
— По неоспоримым фактам. Он убедился, что я умею доить коров и запрягать лошадей…
— Не возьму в толк! При чем тут коровы и лошади?
— Да при том же! У этого негодяя свои незыблемые понятия. Он видел многих генералов — немецких, английских, итальянских, французских. Видел их жен. И он не может, понимаешь, не может представить, что жена генерала еще недавно была обычной крестьянкой. Жила в деревне, доила коров, жала рожь и даже косила. Для него это непостижимо! Немыслимо! Так же, как для нас немыслимо представить петуха, поющего соловьем. Понял теперь, почему я сижу с тобой, вместо того чтобы сидеть в гестапо?
— Да… — задумчиво отозвался генерал. — Очевидно, такое выше их понимания. Интересно, что за столько лет ты ничего не забыла, смогла все это проделать без всякого труда.
— Должно быть, это на всю жизнь…
— А знаешь, я, пожалуй, тоже смог бы, — продолжал так же задумчиво Карев.
Она подняла на мужа недоумевающий взгляд:
— Что бы ты смог?
— Сработать на токарном станке любую деталь. Подумаешь, всего двадцать один год, как оставил цех…
БОРИС РАЕВСКИЙ
БАЛЛАДА О СОЛДАТСКОМ ДОЛГЕ
Это было в сорок втором.
В забитый сверх всякой меры армейский госпиталь доставили еще одного раненого. Его внесли на носилках и сгрузили прямо в коридоре.
Раненый был весь обмотан бинтами. И плечи, и руки, и шея, и голова. Не разобрать было даже, молод или уже вдосталь потоптал землю, чернявый или блондин.
В многослойных заскорузлых — в гное и сукровице — бинтах был словно прорублен треугольник. И в глубине, на самом дне этого треугольника, метались воспаленные измученные глаза. И чуть дергались черные губы.
Он был, видимо, в беспамятстве.
— Мается братишка, — вздохнул сосед слева, пожилой сапер. — Беспокоится…
И впрямь, казалось, раненый изо всех сил пытается что-то сказать…
Врач прочитал его историю болезни и нахмурился:
«Как же он еще жив?! Чудо…»
Прошло, наверно, побольше часа. Раненый затих. И только негромкое, хриплое клокотанье в груди показывало — жив. Но вдруг он, вероятно, очнулся. Беспокойно зашевелился. И правая рука его, вся обмотанная бинтами, толстая, как полено, потянулась к тумбочке.
«Та-та-та… та-та… та… та-та-та-та…»
Четкий, хоть и негромкий, стук рассек тишину.
Соседи не поняли — контуженный? Потом увидели: в руке у новичка зажата пуговица. Большая черная пуговица. Ею он и стучит по тумбочке.
Раненые раздражительны. Сапер — его ноги, прошитые автоматной очередью, садняще ныли, и вдобавок донимала бессонница, — сапер позвал сестру.
Она подошла к новичку, переложила его беспокойную руку с тумбочки на постель.
Прошло с четверть часа. И вдруг в тишине опять, словно дятел:
«Та-та-та… та-та… та… та-та-та-та…»
В течение нескончаемо долгой, разорванной на клочки хрипом, стонами и проклятьями госпитальной ночи сестра несколько раз водворяла эту мятущуюся руку на койку.
Но рука — упрямо, фанатично — делала свое.
«Та-та-та… та-та… та…»
Казалось, в этом израненном, обескровленном теле уже вовсе нет сил. Человек не принимал пищи, не говорил. И только рука… Она как бы жила самостоятельно…
Утром в коридор заглянул «ходячий» сержант. Присел возле койки сапера.
«Та-та-та… та-та… та…»
Стук был совсем слабый. Ночью сестра вынула пуговицу из рук раненого, и он стучал теперь просто костяшками пальцев.
— Вот так, — с досадой повернулся сапер к сержанту. — Вот так и долбит. Всю ночь…
Сержант прислушался.
«Та-та-та… та-та…»
И вдруг сержант насторожился. Да, конечно!.. Это же…
— Рация! — шепнул он.
И медленно, по слогам, стал вслух читать:
— Тре-тий!.. Тре-тий!.. Я — седь-мой… Бо-е-за-пас на ис-хо-де. Не-мед-лен-но шли-те сна-ря-ды. Не-мед-лен-но шли-те сна-ря-ды. Я — седь-мой. При-ем… При-ем…
В коридоре стало тихо.
Так вот что терзало новичка!.. Снаряды! Его товарищам не хватало снарядов…
Раненые переглянулись. Сапер угрюмо выдохнул: «Э-эх!» — и отвернулся к стене.
Старушка нянечка перекрестилась.
И вдруг сержант вскочил. Бросился к подоконнику. Схватил с него зажигалку — самодельную зажигалку из гильзы — и застучал по столу:
«Та-та… та-та-та…»
— Седьмой!.. Седьмой!.. — в такт морзянке шептал он. — Вас понял… Вас понял… Высылаю снаряды. Сейчас же высылаю снаряды… — И совсем не по-уставному добавил: — Полный порядок, дорогой…
Замотанный бинтами новичок вдруг рванулся.
Сестра бросилась к нему. Уложила. Глаза у бойца теперь были спокойные. И черные губы не дергались. И весь он как бы враз обмяк.
Все… Да, все… Он выполнил свое… Честно. До конца.
Через два часа он умер.
ИЛЬЯ ТУРИЧИН
ПРОСТО ФЕДЯ
Чем дальше продвигались мы на восток, тем пустыннее выглядели за окнами поля, перелески, деревни. Все здесь опалила война. Где еще недавно были избы, торчали одинокие прокопченные печи с длинными кирпичными трубами. Будто жирафы с отрубленными головами.
Иногда наш поезд замедлял ход, и мимо окон проплывали обгорелые остовы железнодорожных вагонов, опрокинутые помятые цистерны и даже паровозы, на вид еще совсем целые, с лоснящимися красными ободами колес. Словно бы сами машинисты своротили их набок, чтобы удобнее было протирать тряпками.
Никто из нас не знал ни станции назначения, ни сколько нам еще ехать. Сопровождавший нас капитан, когда ему задавали вопросы, только улыбался растерянно и пожимал плечами. Мы стали подозревать, что он и сам не знает.
Мы ехали в общей сложности не более суток, но нам казалось, что едем мы давным-давно.
Поздно вечером поезд остановился возле разбитого вокзала. Было очень темно, потому что ни на станции, ни в вагонах не было света. И только где-то за горизонтом появились внезапно какие-то розоватые сполохи. Орудия ли стреляли, или взрывалось что — мы не знали. Но чувствовали и понимали: там — фронт.
Капитан приказал никуда из вагона не отлучаться и ушел. Минут через десять он вернулся и сказал, что поезда дальше не идут, что штаб фронта знает о нашем прибытии, что сейчас надо выгрузиться, потому что вагоны займет госпиталь.
Разгружаться в темноте было довольно сложно: имущество наше состояло из зачехленных продолговатых тюков — декораций, ящиков с реквизитами и костюмами, да еще всяких свертков, чемоданов и баулов, — ехали мы на месяц. И было нас шестнадцать человек актрис и актеров — фронтовой театр.
Не успели разгрузиться, как пошел дождь.
Женщин кое-как удалось пристроить в бараке, до отказа набитом ожидающими пассажирами, а мы мокли под дождем.
Дождь лил всю ночь, и от этого она казалась на редкость длинной. Иногда наш молчаливый капитан уходил куда-то звонить по телефону, возвращался и усаживался на старое место — на ящик с костюмами. Мы ни о чем не спрашивали его, привыкли уже к тому, что он только пожмет плечами и улыбнется. Будут новости — сам сообщит.
Под утро, когда край неба начал чуть светлеть, возле нашего бивуака остановился солдат. Мы не обратили на него внимания, потому что многие останавливались и глазели на нашу группу. Мы выглядели, наверно, несколько необычно вблизи фронта: фетровые шляпы, галстуки, штиблеты.
Солдат некоторое время внимательно рассматривал нас, потом спросил:
— Вы не артисты будете?
— Артисты, — нехотя откликнулся кто-то.
— Здравствуйте. Мое фамилие Прохоров Федор Поликарпыч. Можно звать просто Федя. Будем знакомыми.
Так как до сих пор нам еще никто не представлялся, мы посмотрели на солдата повнимательней. На нем был короткий ватник, подпоясанный ремнем. На ватнике, даже в хмуром свете нарождающегося утра, явственно проступали темные расплывчатые пятна. Сапоги, несмотря на дождь и грязь, были начищены, словно солдат пришагал сюда по воздуху, не касаясь земли. Пилотка натянута на уши, но когда он назвался и, козыряя, поднес руку к голове, едва уловимым движением он сбил пилотку чуть набок, и одно ухо, высвободившись, оттопырилось. Лицо худощавое, немолодое, над верхней губой светлые усы, такие светлые, что мы их сразу и не заметили.
— Ну, и что ж дальше, «просто Федя»? — спросил весело старший нашей группы — актер со странной фамилией Лосик.
— А дальше, товарищи артисты, будем грузиться. Имею приказание быть при вас. Машина у меня исправная. Куда везти, дорогу знаю. Не все тут? Мне говорили — шешнадцать артистов.
— Не все. Женский пол скрывается от дождя в энском бараке.
— Ясно, — Прохоров улыбнулся, кашлянул деликатно и зачем-то поправил ремень, который и без того туго перетягивал ватник. — А имущество?
— Все тут.
— Конечно, две бы машины лучше, но где их возьмешь, две? Война.
Подошел сопровождавший нас капитан.
Поделиться книгой: