Непобедимая

Отвечаю, как положено:

— Точно так, господин офицер. Я есть староста, по фамилии Андрей Петрович Правдин.

— Сообщай, староста, кто есть опасно больной в ваша деревня?

— Слава богу, — отвечаю, — все здоровы, только малость с голоду отощали.

А он:

— Думай хорошо. Говори скоро. Сколько есть в ваша деревня баба унд киндер, дети?

Отвечаю по-военному:

— В нашей деревне на сегодняшний день числится тридцать четыре бабы и девять ребятишек несовершеннолетнего возраста. Сейчас представлю список наличных жителей.

Встал я на скамью, достал из-за иконы лист с печатью, на листе все наши жители переписаны.

Немец список взял и опять за свое:

— Кто из бабы или дети есть сильно болен, кому надо делать операций?

А я свое:

— Все живы-здоровы, операций не требуется.

Тогда он губами этак вроде улыбки изобразил на своем щекастом лице и новый вопрос задает:

— Кто в деревня есть посторонний?

— Нету, — отвечаю, — посторонних. У меня все по закону, все в соответствии!

Тут он погладил свою кобуру, вроде как приласкал, и снова:

— Нет посторонних? А доктор? В какой изба находится фрау доктор? Даю предупреждений: за обман тебе будет повешение. В какой изба есть доктор, кто есть болен?

Вижу, дело невеселое! Крещусь на икону и сам слышу, как голос мой дрожит:

— Господь правду видит! Не знаю, про что говорите, господин офицер. У нас кто заболеет — сам травкой лечится…

Он губами пожевал, что-то бормотнул по-немецки, потом говорит:

— Выходи из дом вон!

Вышли мы из дома — телега на старом месте. К оглобле сено привязано, и лошадка то сено не спеша хрумкает. Телега, значит, на месте, а полицаев нет. Я глазами в одну сторону, в другую — и все понял. С того проклятого дня августа сорок первого года в Липицах наших после пожара только на единственной улице избы остались, да и то — по одной стороне. Сейчас это для полицаев куда как хорошо было! Один стал в начале улицы, другой в конце. И все! На запоре улица! «А где ж, — гадаю, — третий полицай?» Смекнул: на задах караулит, чтобы кто из баб огородами не ушел.

«Что, — думаю, — дальше будет?» А дальше — слышу грузовик где-то фурчит. Оглянуться не успел — подкатил грузовик к телеге. Полна машина солдат. Тут очкастый гаркнул им что-то по-своему, все солдаты с машины попрыгали и — по избам! Опять меж лопаток пупырышки у меня забегали, да и ноги вроде как без костей стали — подгибаются.

Чтоб долго не тянуть, скажу — прочесали немцы все избы, и на чердаки заглянули, и в сараи, и в подпол лазали, и на сеновалах все вилами истыкали, огороды обшарили, а потом выгнали всех баб из домов и построили в одну шеренгу перед телегой. А у телеги полицаи и сам господин обер-лейтенант список в руках держит и опять вроде улыбки губами изображает. Потом оперся на телегу и кобуру поглаживает. Это, видать, у него привычка такая.

4. Снова рассказывает обер-лейтенант Боргман

Все шло по намеченному плану, я все точно рассчитал. Машина с зондеркомандой прибыла минута в минуту.

И вот предо мною стоят все бабы из этой деревни. Я пересчитал их. Итог сошелся со списком. Налицо тридцать четыре бабы. Я рассуждал логично, как учил меня мой шеф. Передо мною стоят тридцать четыре бабы. Но Мне известно, что здесь, в Липицах, находится жена генерала Карева. Значит, их должно быть тридцать пять. Напрашивается вывод: либо Карева успела скрыться, либо одна из липецких баб ушла рано утром в соседнюю деревню или в лес за грибами, а генеральша Карева преспокойно стоит передо мной, изображая деревенскую бабу. Я был склонен принять этот вариант. У Каревой не было возможности скрыться: мы появились в деревне неожиданно, полицаи немедленно замкнули улицу с обеих сторон, когда и как она могла скрыться? Нет, Карева стоит сейчас в этой шеренге, и моя задача ясна: обнаружить ее среди тридцати четырех грязных русских баб.

Я посмотрел на старосту и сразу заметил, что он испуган. Мне даже стало весело: неужели этот старик надеется меня провести? Он-то отлично знает, что Карева здесь. Что ж, он получит то, что заслужил, — будет болтаться на перекладине собственных ворот!

Я начал с того, что приказал каждой бабе пройти мимо меня, ведь походка может сказать о человеке много. Интеллигентная женщина, не знающая физического труда, ходит совсем не так, как деревенская баба. Я не сомневался, что походка выдаст Кареву.

Они прошли передо мною — все тридцать четыре. Но, дьявол забери, резкого различия в их походке я не заметил. Они прошли, тупо глядя куда-то перед собой, точно меня здесь и не было. Я приказал им еще раз совершить эту прогулку. Очень хотелось подойти к Каревой и небрежно сказать:

— Рад с вами познакомиться, фрау генеральша! Машина подана, прошу вас оказать мне честь — разделить мое общество!

Но анализ походки не принес успеха. Я видел, что дело затягивается. Неужели эта генеральша настолько хитра, что поняла мой замысел и подделалась под походку остальных? Ну что ж, с хитрым противником бороться интереснее! Тем более, если заранее знаешь, что останешься победителем. Я размышлял недолго: походку подделать легко, а руки? Руки деревенской бабы — и руки женщины-врача… Что общего? Ничего! Придется рассмотреть шестьдесят восемь ладоней, но зато генеральша будет сегодня же доставлена в кабинет штурмбаннфюрера, а я получу право на дополнительную посылку родным в Штеттин.

— Пусть каждая из этих баб подойдет ко мне! — приказал я.

5. Рассказ старой колхозницы Анны Правдиной

А немецкий-то офицер приказал нам по очереди подходить к нему. Стали бабы к нему подходить, а он каждую за руки хватает и носом своим близоруким в них тычется, чего-то высматривает.

Я, конечно, рядом с дочкой стою. Она мне шепотком:

— Чего трясетесь, маманя? Не первый снег на голову…

А как не трястись, когда такое дело…

С краю Наталья Филипповна стояла. Ей первой и пришлось подходить. Смелая была баба. Идет к фрицу не спеша, на него не глядит, будто о чем-то своем думает. Подошла, остановилась, мы все ждем, что дальше будет.

— Руку! — приказывает немец.

Протягивает ему Наталья руку, ладонь лодочкой, будто здороваться собралась. Фриц очкастый руку схватил, ладонь наружу вывернул, через очки рассматривает. Некоторые бабы не выдержали, хохотнули, — дескать, смотри, какая цыганка приехала, по ладошке гадает. Фриц того смешка не заметил, а Петрович бороденкой взметнул: не до смеха, мол, плакать не пришлось бы!

Позыркал фриц на Натальину ладошку, потом приказывает ногу на колесо поставить. Поставила Наталья ногу на ступицу, говорит с усмешкой:

— Не взыщите, ноги-то не шибко чистые: обувку всю сносила, мыла тоже не купишь…

Не знаю, разобрал ли фриц, что она сказала, а только приказал ей отойти в сторону. Вторая, третья баба подходит к нему, и с ними такая же комедь. Мы стоим, никак не поймем, чего он там на руках-ногах такое выискивает.

Тут как раз и настал мой черед. Подошла я к немцу, сую руку ладонью вверх — на, смотри, гадай!

Немец повернулся к Петровичу, спрашивает:

— Кто такая?

Петрович докладает:

— Правдина Анна. До войны телятницей в колхозе работала.

Стал фриц ладонь мою рассматривать. Провел пес рыжий пальцем, пощупал мозоли, глянул на мои ноги, что исполосовали синие жилы, и сразу головой мотнул — отходи, значит.

И надо же, тут как раз из двора Татьяны корова вышла — Красуля. На всю деревню только одна корова уцелела. Вышла и прямым ходом к телеге, к оглобле, значит, где сено для лошади привязано. Подошла и давай сено хрупать, своя-то солома надоела.

Я от немца отошла, стала где положено, сама глаз с дочки не спускаю. Ее черед подходит. А немец уже уставился на нее, гадюка.

— Следующий! — кричит. И стал протирать очки свои квадратные.

6. Рассказ дочери Анны Правдиной

Я подошла к немцу, он прямо впился в меня своими белесыми глазами.

— Кто? — спрашивает старосту.

— Правдина Дарья. В колхозе дояркой работала.

— Руки!

Я вытянула руки вперед, точно на уроке гимнастики.

Не знаю, долго ли фашист рассматривал и ощупывал мою ладонь. Наверно, три-четыре секунды. Но мне они показались бесконечными. Руки у меня задрожали. Немец заметил это, усмехнулся, его глаза стали еще светлее.

— Дрожишь! — сказал он. — Зо! Делай ладони наоборот!

— Как это? — спросила я, потому что не поняла, чего он хочет.

Стоявший рядом Петрович пояснил:

— Господин офицер приказуют тебе держать руки ладонями вниз.

Я выполнила приказ и, впервые за долгое время, сама взглянула на свои руки. Какие они грубые, некрасивые!

Немец разглядывал сквозь очки мои пальцы и вдруг стиснул с такой силой, что я едва удержалась от крика.

— Ноготь! — сказал он и ощерился.

— Что «ноготь»? — спросила я и заметила, что от боли ногти мои побелели.

— Ноготь! Ноготь! — твердил он, продолжая сжимать мою руку. Где грязь под твои ногти? Ты не имеешь грязь под ногти! Все баба имеют грязь, а ты — нет! Ты не есть деревенский баба! Отвечай, кто ты есть?

— Я — Дарья Правдина. В колхозе дояркой работала. Нам строго-настрого приказано было завсегда руки в чистоте держать. Я и привыкла. Теперь уже и коров не осталось, а я все одно смотрю, чтобы руки чистые были…

— Стой на месте! — приказал он, не выпуская моей руки. — А ты подойди сюда! — это он приказал подружке моей — Аксинье Крупиной. Ксюша Крупа — звали мы ее в школе. Ксюша подошла и встала рядом со мной.

— Слушай мой слова! — сказал немец так тихо, что, кроме меня и Ксюши, никто не мог их расслышать. — Сейчас я буду задать тебе один вопрос. Если будешь отвечать неправда, тебе смерть! Ты понимай мой слова?

— Очень даже понимаю, — сказала Аксинья.

— Тогда отвечай, — немец говорил шепотом. — Отвечай, кто есть больной, кого лечит эта доктор?

— Какой доктор? Разве к нам кто приехал? — она отвечала тоже шепотом. Можно было подумать, что разговаривают два заговорщика.

— К вам приехал вот эта доктор! Признавайся!

— Это вы Дашку доктором зовете! — вдруг громко закричала Ксюша. — Нечего сказать, доктор!

— Перестать кричать! — прошипел немец.

Но Ксюша продолжала кричать еще громче, и все ее отлично слышали.

— Это же Дашка Правдина, доярка наша колхозная. Вдовая она. Муж ейный аккурат перед войной помер!

— Ступай на место! — рявкнул злобно немец. — Я сделала шаг назад, но он не выпустил моей руки. — Не ты на место — она!

Когда Ксюша встала в шеренгу, он выпустил мою руку и коротко приказал:

— Покажи ноги!

Я поставила ногу на спицу колеса.

— Ты имеешь белый нога. Ты доила корова ногами тоже? Нога тебе тоже приказ давали держать чисто?

— Стояла в реке по колено — белье полоскала. Вот грязь и смылась, — сказала я.

— Врешь! А загар на нога? Его тоже смыл вода? Я знаю, ты не есть деревенская баба, ты носишь ботинок! Сапог! Староста! Ты есть укрыватель преступных лиц! Какой дом живет эта доярка? Води в тот дом мой зольдат.

Обер сказал что-то фельдфебелю, и тот толкнул старика автоматом в спину. Опустив голову, Петрович повел фельдфебеля и двух солдат к нашему дому.

А обер продолжал свое:

— Ты имеешь очень белый нога! Это есть удивительно. Такой белый нога имеет только жена генерала! Только жена генерала! — повторил он, глядя мне прямо в лицо. — Фрау будет мне рассказать, почему она имеет белая ножка.

Он смотрел мне в лицо, а я смотрела на свои ноги и не знала, кого я больше ненавидела в эти минуты — немца или свои белые ступни.

— Ко мне загар не пристает, господин офицер. У меня и лицо плохо загорает. Просто обидно: у всех загорает, у меня — нет.

Немец стал поглаживать кобуру пистолета.

— Загар не пристает? А почему? Этому медицинский объяснений? Говори! Ты должен знать медицинский объяснений.

— Не знаю, господин офицер. А только не пристает, вот и все…

— Не знаешь? А я знаю! Твой нога белый, потому что не ходишь без ботинка. Все баба ходят без ботинка, а ты — нет. Потому что без ботинка в лесу ходить больно…

— Я в лес, господин офицер, не хожу. Нам староста начисто запретил. Ребятишки ходят, а мы — нет. Мы приказы сполняем…

— Староста будет повешен за преступный укрывательств! Сейчас мой зольдатен найдут в та изба твой медикамент унд инструмент для лечений. Они найдут твой сапог…

Он еще продолжал на меня кричать, когда вернулся Петрович с фрицами. Я, конечно, не поняла, что сказал фельдфебель, но я и так знала, что ничего они в нашей избе не найдут: ни лекарств, ни сапог…