Помоги проекту - поделись книгой:
— И ты любила хоть одного из них?
— Не одного. Но одного — особенно. От которого у меня…
Дело кончится убийством, подумал я. Я выбрался из постели и прокрался к двери в отчаянной надежде, что сумею помешать Жадюге Филлипсу ворваться в сарай, если он вдруг проснется и обнаружит отсутствие Мэйбл. Светила луна, двор был весь изрезан тенями. Я встал у сарая настороже, готовый сам не знаю к чему. Приходящая в упадок ферма, четверо людей и необъятная ночь, наполненная моим беспокойством, — остального мира словно не существовало.
— Плевать мне на это, я все равно люблю тебя! — донесся взволнованный шепот Арти Макинтоша.
— Милый, не надо мне ничего обещать, — отвечала Мэйбл. — Это ни к чему.
— Как ты прекрасна! Твое тело — как оно прекрасно!
— Только тело?
— И лицо, и волосы, и душа твоя — все.
— Молчи, только целуй меня. Люби меня сейчас. И молчи. Я хочу, чтобы ты получил то, чего добивался.
Залаяла собака, я вздрогнул.
— Тихо, пес, — срывающимся шепотом стал я уговаривать ее. — Ты ведь добрая псина.
Звякнула цепь, и собака снова улеглась, ворча, не очень-то успокоенная. С отдаленных холмов донесся ответный лай. А потом послышалось размеренное шарканье ног на веранде. В тени у бака появилась фигура в белом. Я съежился в дверном проеме.
В сарае стало тихо. Почти не дыша, я следил за призраком у бака. Он был неподвижен, словно статуя. К этому времени, казалось, все собаки в округе переполошились, они заливались громким лаем на разные голоса, создавая дикую какофонию, но Филлипсов пес только тихонько ворчал, словно чувствуя присутствие хозяина, его унижение.
Жадюга Филлипс двинулся в мою сторону. Потом остановился. Должно быть, противоречивые чувства терзали его, и он колебался. Я услышал невнятный, но настойчивый шепот — он донесся от кровати Арти. Ни жив ни мертв, я прижался к стенке сарая.
Жадюга Филлипс сделал еще несколько шагов вперед. И вдруг, словно приняв наконец решение, повернулся, пошел к веранде и исчез. Деревяшка его чуть слышно простучала по голым доскам пола.
Я пришел в себя и отдышался. И тут увидел Мэйбл. Она была в длинной ночной рубашке, босая. Возможно, она тоже заметила меня, но не подала виду; она прокралась в дом. Я навострил уши, ожидая, что начнется ругань или что-либо пострашнее, но в доме было тихо.
Одна за другой замолкали собаки. Я невольно поежился и пробрался к своей кровати. Глаза мои уже привыкли к темноте, и я разглядел спину Арти Макинтоша, одеяло, свешивающееся с края кровати. Он не сказал ни слова, даже не шевельнулся.
Меня била дрожь. Весь в поту, я лежал на спине, пока не прокричал первый петух, возвещая восход солнца. Оно уже выглянуло из-за голых холмов.
Я встал и вышел во двор. Свернул сигарету, жадно затянулся, как будто едкий дым мог успокоить мои взбудораженные нервы. Я присел на край подставки, где стоял бак. Окурок обжег пальцы; я бросил его и свернул другую сигарету. Небо на востоке стало розовым, и ко мне вернулось наконец ощущение реальности того, что меня окружало: фермы, полей, окрестных холмов и долин. У меня было такое чувство, будто события минувшей ночи произошли не здесь и не теперь, а в какой-то далекий, зловещий час и участвовали в них совершенно неизвестные мне люди.
Как обычно, из дому вышел старый Филлипс и принялся стучать вилкой по тарелке, сзывая к завтраку. Какая бы ни стряслась беда, внешне жизнь должна была идти обычным чередом. Жадюга посмотрел на меня испытующе, но промолчал. Я разбудил Арти Макинтоша. Он одевался медленно, неловко, избегая моего взгляда. Я через силу потащился в дом. Жадюга сидел на своем месте во главе стола, тупо уставившись в пустую тарелку. Вид у него был жалкий, как у всякого обманутого супруга, бессильного бороться с унижением.
Мэйбл вышла из спальни, взяла тарелку Жадюги и положила на нее из кастрюли три большие дымящиеся картофелины. Потом начала резать баранину. Я заметил, что платье на Мэйбл то же, какое было в день нашего приезда в Бангари. В лице ее, во взгляде и поведении не было и тени сожаления или стыда; наоборот, она словно гордилась тем, что произошло.
Она без единого слова или взгляда поставила перед мужем тарелку. Жадюга принялся есть, а Мэйбл подала еду мне. Потом положила четыре картофелины и особенно большую порцию баранины в тарелку Арти. Его все еще не было. Наконец высокая фигура моего приятеля появилась в дверях. Не скрывая нежности, Мэйбл смотрела на Арти. Он отвел глаза и даже чуть покраснел — так мне показалось. Он вошел как-то неуверенно и сел за стол. Не поднимая головы, взял соль и перец и начал есть.
Я украдкой наблюдал за ним. Почему-то мне очень хотелось, чтобы он потребовал, как всегда, маринаду и всего прочего. Но он молчал.
Мэйбл наложила еды в свою тарелку и вышла. Скоро она вернулась. Она несла судок для приправ. Это был тот самый судок для приправ, который мы видели в витрине магазина в городе. Она держала его перед собой кончиками пальцев, как священник чашу. Все три бутылочки были наполнены. Мы, трое мужчин, удивленные — правда, каждый по-своему, — следили за Мэйбл. Она поставила судок на стол.
Жадюга Филлипс сидел, сжимая в кулаках вилку и нож. Рот его превратился в узкую полоску, словно застегнутый застежкой «молния», челюсти были сжаты, жилы на шее напряглись. Он хотел что-то сказать, но губы его шевелились беззвучно, как у немого.
— Возьмите маринаду, мистер Макинтош, — предложила Мэйбл.
— Большое спасибо, — ответил Арти.
Обычная издевательская улыбка тронула его губы, но глаза тут же засветились лаской и благодарностью. Он медленно потянулся за маринадом и увидел наконец искаженное яростью и болью лицо старого Жадюги.
— Уж очень я люблю эту приправу! — сказал Арти и положил себе маринаду на тарелку.
Мэйбл наклонилась и повернула судок кругом.
— Чатни и горчица тоже есть, — сказала она и снова занялась едой.
Стояла зловещая тишина. Филлипс проглотил кусок-другой и с усилием выговорил:
— В поле можете не ходить. Я выпишу вам чек и так.
Что ж, меня это вполне устраивало. У Арти задрожали мускулы на лице, но он не нашелся, что сказать.
Я сосредоточенно, словно это занятие поглотило все мои мысли, доел завтрак и, не дожидаясь добавки или чашки чаю, вышел из-за стола.
Скоро и Арти явился в сарай. В руке он держал чек.
— А как с теми двумя фунтами? — почти безучастно спросил я.
— Что толку спорить со старым ублюдком, — сказал он. Похоже, ему теперь наплевать было на деньги.
Мы стали укладывать чемоданы. Я покончил с этим первый и пошел к воротам.
Выйдя за ворота, я остановился и оглянулся. Арти Макинтош выходил из сарая. Из окна дома донесся голос Жадюги.
— Можешь ездить в город, когда хочешь! — говорил старик. — И можешь покупать всякие вещи — занавески, линолеум и что еще вздумается. И вот тебе десять фунтов, девочка. Поезжай в Мельбурн в понедельник и привези домой сына…
У дома Арти помедлил, посмотрел на входную дверь, нерешительно поставил ногу на ступеньку веранды, но тут же повернулся и заспешил ко мне.
Мы двинулись в путь; Арти все оглядывался назад. Краем глаза я заметил — у перил на веранде появилась Мэйбл; она медленно подняла руку и помахала, как бы прощаясь с любимым, уходящим навсегда.
Арти обернулся и тоже стал махать рукой, и так стоял, пока Мэйбл не скрылась в доме. Тогда рука его тяжело упала. Я зашагал дальше. Догнав меня, он остановился и поднял руки и глаза к небу.
— Господи, какое идиотство! — воскликнул он, словно жрец на богослужении. — Ну и идиотство!
Всю дорогу до бангарийской гостиницы мы шли молча, поглощенные каждый своими мыслями. Меня так и подмывало поскорее найти попутную машину и сразу махнуть в Бенсонс-Вэлли. Бангари опротивел мне до чертиков; и потом, если уж ты повернул в сторону дома, не терпится поскорее добраться туда.
— Выпьем сначала, — предложил Арти. — Все равно надо получить деньги по чеку и расплатиться с Мерфи.
Мы вошли в бар. Мак отдал чек миссис Мерфи и спросил пива. Увидев подпись на чеке, трактирщица так и взвилась.
— Фу, мерзость какая! — Она с грохотом выдвинула ящик кассы. — Он ей в деды годится! Грех это, грех!
Грех был излюбленной темой миссис Мерфи; она откровенно высказывалась против всех разновидностей греха, исключая только злоупотребление спиртными напитками, поскольку тут могла зайти речь о посетителях бара ее супруга.
— Старое, грязное животное! Да и она не лучше! Я сразу сказала мужу: это никудышная девка!
— Вам ли судить? — сказал Арти Макинтош, отрываясь от кружки. — Каждый живет, как может. Всяко бывает на свете.
— Вам-то лучше знать! — ответила миссис Мерфи. — Я ведь видела вас тогда с ней на кухне.
— Ну, ты, старая сука! — оборвал ее Арти. — Не распускай язык. Кончай со счетом и можешь не желать нам удачи — ты сама в жизни удачи не увидишь.
Он оставил недопитую кружку на стойке.
— Пора нам, друг, домой, в Бенсонс-Вэлли, там хоть пива приличного достанешь.
Миссис Мерфи умолкла, словно онемела, — небывалый случай в ее практике. Мы забрали сдачу и скоро поймали грузовик, направлявшийся в Мельбурн.
Мы молчали. Грузовик, слегка подпрыгивая, несся мимо холмистых овечьих пастбищ к Бенсонс-Вэлли.
Мне по-прежнему не верилось, что странные события на ферме в самом деле произошли. Арти Макинтош сидел унылый и задумчивый.
Мы миновали ближайшую к Бенсонс-Вэлли деревню. Знакомая придорожная пивная была для меня как бы пограничным столбом, и я отдался радости возвращения домой. Мы поднялись на плато; по бокам потянулись пустынные, открытые ветрам поля.
И вот на краю крутого склона внизу мы увидели зеленую долину, напоминающую пестрый ковер чудесного рисунка и яркой расцветки. Темно-зеленые пятна полей люцерны, бледно-зеленые луга, густо-красные и коричневые пашни, и все это просвечивало сквозь голубоватую вечернюю дымку.
— Красиво, а? — не выдержал я.
— Угу, — шофер рванул рычаг скоростей на спуске.
Арти все молчал.
Белый дым из труб молочного завода. Черный паровозный дым, тянущийся от станции в южном конце долины, там, где выемка. Серебристые и красноватые железные крыши. Таинственно мерцающие огоньки отдаленных ферм.
Где-то залаяла собака, сгоняя коров на дойку; послышался топот и удары по мячу — играли в футбол; уже видны стали вязы, намечающие контур Мэйн-стрит. Промелькнула вывеска:
Машина, погромыхивая, спускалась с холма; дорога теперь вилась между вязов.
Мы расстались с Арти у Гранд-отеля. Я отдал ему свою часть проигрыша на скачках. Маловато денег оставалось после бангарийской кабалы. Но не это мучило меня; было такое ощущение, словно на моих глазах трое людей наложили на себя руки.
Попрощавшись, Арти обернулся и, сделав над собой усилие, запел:
—
У двери в бар Арти повернулся ко мне и многозначительно поднял палец.
— На будущее с этой песней покончено, — сказал он. — Запрещается! Понял меня?
С тех пор Арти заметно переменился. Он чаще задумывается, меньше подсмеивается над людьми, шутки его потеряли прежнюю резкость и беспощадность. Отношение его к женщинам стало намного добрее.
Ни я, ни Арти Макинтош больше не бывали в Бангари.
Дрова
Шестеро безработных отрабатывали свое пособие. С тяжелой размеренностью, не спеша они набирали полные лопаты гравия и по очереди ровным слоем рассыпали его на дороге. Одни работали в фуфайках, другие в старых жилетах: несмотря на все старания солнца прогнать мороз из долины, было холодно. Две пустые подводы стояли у обочины дороги. Лошади щипали заиндевевшую траву.
— Вы уж кончайте до обеда эту подводу. Скоро двенадцать, — сказал Мерфи, десятник из городского управления, присматривающий за работой.
Здоровенный детина, самый рослый из шестерых, кинул лопату на одну из подвод.
— Не знаю, как другие, а Дарки лопаты не возьмет до обеда, — сказал он, проводя мозолистой рукой по копне черных волос. — Вот платили бы нам десятку в неделю, а то пособие — горе одно…
Из поношенного пиджака, висевшего на столбе у железнодорожной ограды, он достал завернутый в газету завтрак и бутылку с холодным чаем, после чего растянулся на порожнем мешке. Его огромному телу было тесно в красной с черной полоской футболке и в заплатанных брюках из бумажной ткани.
— Ну, ну, Дарки, — примирительно сказал Мерфи, — ты ведь знаешь, с меня тоже спрашивают…
— А тебе и платят хорошо, Спад. Проваливай! Иди пообедай, а мы потом закончим.
— Мистер Тай и так уже лезет на стену: слишком медленно вы работаете, ребята! — Мерфи отвел велосипед от ограды и перекинул ногу через седло. — Надо бы разбросать еще немного до обеда.
Мерфи был уже в летах и сильно сутулился; казалось, только на велосипеде ему и удобно. Когда он уже отъезжал, медленно нажимая на педали, Дарки крикнул ему вслед:
— Скажи Таю, пусть сам придет помахает лопатой, раз у него такая спешка!
Остальные работали до тех пор, пока Мерфи не скрылся за вязами у самого городка, уныло раскинувшегося по другую сторону долины. Городок выглядел мрачным, словно и его придавил кризис, принесший столько горя его жителям.
— Посмотрел бы я на Тая, как бы он здесь гравий кидал! — сказал Дарки, когда его товарищи уселись рядом и принялись за еду. — Бьюсь об заклад, мы бы его заставили попотеть.
Все засмеялись, а Дарки, опершись на локоть, продолжал:
— Встретил я его на днях возле лавки; он меня спрашивает: «Как живешь, Дарки?» А я ему: «От ваших вопросов лучше не заживу!» Потом еще говорю; «Послушайте, — говорю — если я не ошибаюсь, у нас в городе только два мерзавца». — «Кто такие?» — спрашивает. А я ему: «Тай — городской секретарь и Тай — городской инженер». Видать, не понравилось!
— А ты что думаешь — может человеку понравиться, коли его мерзавцем называют? — утирая нос тыльной стороной ладони, проговорил Коннорс, по прозвищу Гундосый.
— Защищаешь Тая, да? — зло огрызнулся Дарки.
— Вовсе не защищаю. Просто так сказал. Ты ведь и сам не хотел ему потрафить.
Дарки глотнул чаю, лег навзничь и с аппетитом принялся за кусок хлеба, намазанный джемом.
— Знаешь, — сказал он немного погодя, уставившись в небо, — если рабочий человек голосует за националистов, выходит, он ничем не лучше скэба. А?
Гундосый явно нервничал:
— Никогда я за националистов не голосовал.
— Я и не говорю, что ты голосовал, — взглянул на него Дарки. — Я только сказал: если рабочий голосует за националистов, значит, он паршивый скэб. Вот и все.
Наступила неловкая тишина. Все молча жевали, пока Эрни Лайл, молодой парень, недавно ставший отцом, не переменил тему разговора:
Поделиться книгой: