Тропой таёжного охотника

Белка у своего «гайна».

Среди молодого сосняка и осинника встречались многочисленные заячьи тропы. Охотясь на зайцев, рябчиков и глухарей, сюда часто наведывались рыси и росомахи.

На увалах и по солнечным опушкам синели снежные надувы, взрытые табунками изюбров, выходивших пастись на горные лужайки. На северных склонах — в «сиверах» — мрачнели обомшелые базальтовые глыбы и стоял темный лиственничный древостой с густым подлеском сибирского багульника — даурского рододендрона. Здесь было царство кабарги. Эти небольшие животные предпочитали одиночество. В непроходимых зарослях они в избытке находили свой любимый корм — лишайники, а среди скал — защиту от врагов. За склонами долины теснились горные отроги. А за ними, в забайкальском синем небе, виднелись пунцовые вершины дальних сопок — крайних форпостов намеченной охотниками цели.

По мере продвижения вверх по Джиле долина реки и распадки ее притоков становились шире, а склоны ниже и положе.

В широких падях чернели заросли «ерника» — кустарниковой карликовой березы. На увалах, южных склонах, росли густые сосняки. Местами по низинам стояли хмурые пихтарники, а по сиверам по-прежнему частила лиственничная тайга. Следы изюбров в таких местах встречались редко. Их сменили следы лосей.

В верховье реки на склонах появились кедры. За ними, выше — редколесье, сухостой, завалы камня, кедровый стланик и, наконец, на высоте полутора километров, — гольцы. Здесь обитали белки, соболи и сеноставки.

На третий день пути охотники достигли соболиных урочищ. В затишье из елового лапника был сделан односкатный балаган, запасены дрова, пробита прорубь.

Костер у балагана едва тлел. Под навесом лежали рюкзаки и котелки. Стоянка пустовала. Все разошлись по ближним склонам.

Симов отправился вверх по Шепшулте. За первым поворотом речки его внимание привлек небольшой бурый зверек величиной с котенка. Пушистый, но в то же время гибкий, соболь ловко прошел прыжками по бурелому и каменистым осыпям. Зверек вскочил на пень, перебежал вдоль по колодине и скрылся в буреломе. Его парный следок замысловатой стежкой шел по опушке верхом, то уходил порой под снег.

Соболь.

Свернув по ключу в смежную падь, Симов встретил след другого соболя, по-видимому, старого, отяжелевшего. В отличие от первого, этот зверек ходил короткими полуметровыми прыжками, придерживаясь каменистых осыпей. Следы его часто терялись в расщелинах и под камнями. Под вечер охотник вышел по следу на каменистый склон, поросший кедровым стлаником. Здесь соболь столько напетлял, что Симов запутался в его следах. Сделав большой круг, он снова обнаружил знакомый след и по нему пришел к поваленному кедру. Под ним скрывалась норка с обледенелыми стенками. К норке сходились разной давности следы.

Сгустились сумерки. Симов спустился по ключу к Шепшулте и вернулся на стан. Сибиряки уже собрались у костра.

— Так вот, товарищи, — сказал лейтенант, подсаживаясь к очагу, — сегодня посмотрел я, как ваши соболи живут. Придется нам делом заняться и посчитать их.

— Пустое дело, — пренебрежительно заметил Рогов, — черт их сочтет… Нетто мы пришли сюда лесную бухгалтерию заводить? От счета зверя не прибудет… — закончил он и испытующе взглянул на лейтенанта.

Симов будто и не слышал этих слов и продолжал рассказывать, что видел днем и как придется проводить учет зверей.

— От этого учета зависит план осеннего отстрела соболей. Ведь гон у них проходит летом и срок беременности — 9 месяцев, а соболюшки только в двухлетнем возрасте и старше приносят в среднем трех щенят. Стало быть, из ста зверей можно добыть нс больше трех десятков, иначе соболь снова пойдет на убыль.

Уваров живо заметил:

— Чудно! Мала зверюшка, а носит, что лосиха, — девять месяцев… А все же добро-то соболей в тайге прибавилось. Ты помнишь, чтоб они на устья речек выходили? — обратился он к Рогову.

— Я сорок лет зверую по тайге и этого зверька раньше только в гольцах промышлял, — ответил Рогов. — Видно, запрет охоты пошел на пользу. Теперь в каждом ключе по соболю живет, это верно. Здесь осенью с Батыром можно десятки их добыть.

— А разве без собаки нельзя? — осведомился Симов.

— Пошто нельзя? Поймать можно капканом и кулемкой. Можно стропить и самому. Вот как тебе нынче далось, — продолжал Рогов. — Будь с тобой рукавчик — растянутая на деревянных кольцах сеть в рукав величиной, — поставил бы ее открытым горлом к норке, а сам через щели меж камней пошуровал палкой, ан смотришь — и вскочил бы соболь в сеть.

Рукавчик на соболя, поставленный у норы.

Поговорив о соболях, сибиряк стал рассказывать о разных случаях из таежной жизни:

— У нас здесь лоси ходят по два-три вместе. Держатся они низинных мест: в ключах, по старым гарям занимают небольшой район в 5—10 километров. В таких местах они обламывают побеги молодых осин, берез, рябин и ив. Едят сосновую хвою, общипывают кустики брусники, таволги и голубики. Наш сохатый и летом ветки ест, хотя кругом полно травы. Потом на солонцовые болота ходит, за раз съедает по пуду соленой грязи. Изюбры — те по-другому. Ходят они табунами до десяти голов, живут в горах, по крутым южным склонам — увалам. Зимой, как и сохатые, ломают много веток, но и траву едят, а в сиверах — лишайники.

Узнал Симов от стариков, что забайкальские сохатые теряют рога в январе и в феврале, что росомаха сильна, как небольшой медведь, и с ней не могут сладить даже две собаки, что по увалам встречается кабан, и подходить к нему нужно только тогда, когда он роет землю и вертит хвостом. Если хвост замер — и ты замри: кабан насторожился.

В свою очередь и Симов рассказал товарищам много такого, о чем они не знали. Таежники слушали с интересом. Глуховатый Фока подставлял ухо чуть не к самому лицу лейтенанта. Чего он недопонимал, Рогов растолковывал ему жестами: старые приятели умели отлично сговариваться друг с другом.

Много повидали на своем веку охотники, до тонкости знали нрав таежных зверей и птиц, а вот чем вызваны те или иные их повадки — объяснить не умели.

Здесь, у вечернего костра, они узнали от Симова, что лоси, изюбры и другие травоядные потому падки так на соль, что в растительных кормах ее очень немного, значительно меньше, чем требуется животным, что бурундук во время зимней спячки настолько остывает, что жизнь едва теплится в нем, а в сильные морозы, когда промерзнет его норка, он просыпается, ест запасенные орехи, согревается таким путем и снова засыпает.

В иной год зайцы и полевки обильно размножаются, а порою, в голодный год, слабеют и почти поголовно вымирают. Это сказывается на благополучии и численности многих животных тайги. Когда мало полевок, ценные пушные звери — лисицы, колонки и горностаи — голодают. Если же нет зайцев, то росомаха, волк и рысь сильней преследуют оленя, косулю, кабаргу и боровую птицу.

Рыхлый и глубокий снег в лесу мешает расселяться по тайге волкам, лисицам и косулям. Зато в малоснежную холодную зиму худо приходится глухарям, косачам и рябчикам: ночуя не в снегу, а на земле, они отмораживают себе зоб, набитый мерзлой почкой и хвоей, а весной, если во время кладки нагрянут сильные морозы, — гибнут их яйца. В такой год боровая птица почти полностью исчезает.

С особым интересом слушали сибиряки рассказ о том, как зайца-русака расселяли по Сибири. Не мог преодолеть заяц уральские леса, пришлось завозить его на поезде и самолете. Норка, небольшой ценный зверек, прижилась на речке Чикое, а вот на Джиле не может жить, так как по этой речке зимой нет полыней.

О многом говорилось в долгие вечера у костра. Но, конечно, больше всего о войне, которая гремела в те тяжелые дни на Западе, за семь тысяч километров от охотничьего табора, в долине Шепшулты.

За две недели охотники исходили все северные пади Улурийского гольца. Повсюду им встречались соболиные следы. По ним они учитывали соболей окладом на пробных площадях. Делалось это так: охотники по гривам обходили пади в 5—10 квадратных километров и, считая все, входные и выходные соболиные следы, определяли количество зверьков на этой площади. Было замечено, что один соболь занимает площадь примерно в 4–5 квадратных километров и что на этой площади пересечешь семь-восемь раз следы зверька.

В начале марта морозы сдали. Днем солнце заметно стало пригревать, растапливая занастивший снег. На южных склонах появились проталины. Охотники выпаливали на них сухую прошлогоднюю траву, расчищали оленьи солонцы.

На Пасной охотники на несколько дней задержались, чтобы пополнить свои запасы рыбой и боровой птицей.

Пасная, последний правый приток Джилы, — небольшая речка в три метра шириной. В ее глубокой, с крутыми склонами, долине обитали изюбры, косули, кабарги. С утра Рогов отправился на разведку и на южном склоне, на высоте полукилометра, обнаружил следы парных копыт. Тут же виднелся свежий черный помет изюбров, по форме и размерам схожий с желудями. Следы тянулись по опушке с неглубоким снегом и проталинами.

Выбрав большую поляну с проталиной, опытный охотник обошел ее кругом. Поляна со всех сторон была окружена завалами камней и снежными лощинами. Убедившись в том, что она хорошо изолирована от леса и огонь не сможет перекинуться на деревья, он спустился вниз и поджег траву.

Пламя с шипением поползло вверх, в гору, оставив за собой черную полоску с дымящимися головешками. По краю лужайки, в куртинах ерника — карликовой березы, перевитой визилем, — завивался густой дым, прорезанный огненными языками. Но снежные сугробы останавливали огонь. Пламя спадало и гасло. Когда выгорела вся трава, Рогов вышел на середину выжженной лужайки и очистил от дерна площадку в пять квадратных метров. На ней он пробил в земле с десяток углублений размером 10 на 5 сантиметров. Всю эту площадь и ямки он обильно засыпал поваренной солью.

На таком выпаленном южном склоне, раньше чем на других местах, вырастает пышный травостой, который привлекает оленей. На солонцовом же участке трава не растет. Пасущиеся здесь олени и косули замечают голое место, подходят к нему и пробуют лизать. Обнаружив солонец, животные посещают его уже регулярно. По их следам отыскивают солонец и другие травоядные, обитающие поблизости.

За день Рогов обошел всю долину. В березняке он вспугнул четырех косуль: три из них были самочки, а четвертый — самец с молодыми рожками, покрытыми бархатистым рыжеватым мехом.

Изюбров выследить не удалось. На вершине долины они забрели в густую заросль и залегли на дневку. Бесшумно к ним не подойти. Но соблазн был велик. Старый браконьер, забыв про уговор с лейтенантом, про все охотничьи законы и про то, что он вышел только на разведку, вернулся на оленье пастбище. Здесь, на опушке, где сходились три тропы, он соорудил из сосенок засаду.

Ждать пришлось недолго. С закатом солнца на опушке бора появился весь табунок изюбров. Впереди шли три прошлогодних теленка, за ними две самки и самец. Десятимесячные телята, величиной с косулю, не превышали метра. Бык уже сбросил рога и отличался от самки мощной гривастой шеей и яркой окраской. Туловище его было пепельно-серым, с соломенным оттенком, голова, шея и ноги — бурых и темно-бурых тонов. Вокруг короткого хвоста и в промежности выделялось «зеркальце» — светлое пятно серо-песочного оттенка. Такая покровительственная окраска хорошо скрывала изюбров на фоне пожелтевшей травы и оголенных деревьев и кустарников.

В сумерках олени появились у выжженной лужайки. Более осторожный бык вернулся в лес. Коровы постояли перед свежей гарью, а затем, не пугаясь дымящихся головешек, перешли через них.

Изюбр, сбросивший рога.

Тем временем Фока, в поисках пернатой дичи, наткнулся на перевернутые медведем каменные плиты и ямки от вырытых им саранок — луковиц горных лилий — и решил здесь подкараулить зверя. Оглядев увал, он выбрал место для засидки на опушке молодого осинника, среди нагроможденных каменных глыб, и, расположившись поудобней, стал ждать медведя.

Когда Фока перевел свой острый взгляд на противоположную сторону долины, то увидел в полукилометре от себя табунок из четырех косуль. Медведь был забыт. Охотничьи вожделения Фоки устремились к косулям. Терпеливо выжидая, когда они, кормясь, перейдут Изюбр, сбросивший рога, на увал, Фока из-за своей глухоты не слышал, как невдалеке прогремело подряд два выстрела. И там, в долине, стельная корова-изюбриха и ее прошлогодний теленок, припадая к земле простреленной грудью, в предсмертных судорогах скатились с крутого косогора.

Косули, тревожно вскинув головы, замерли в минутном ожидании. Но, успокоившись, они снова пошли между кустами багульника, ощипывая набухшие почки и лиловые бутоны цветов. Подняв винтовку, Фока не спеша выстрелил три раза подряд. Торопливость была не к чему: перекатистое эхо не позволяло животным определить местонахождение охотника, и они растерянно стояли на месте.

После каждого выстрела одна из косуль делала несколько прыжков в сторону и падала. Табунок шарахался от нее и останавливался.

Снова сухо щелкала винтовка, и от табуна отскакивала и падала очередная жертва. Только одной косуле удалось скрыться в кустах.

Уваров с Симовым в этот день поймали несколько десятков щук. Накануне в старой протоке Джилы они пробили прорубь и, отступив на полметра, выдолбили вокруг нее во льду кольцевую полуметровую канаву. Ледяной вал между канавой и прорубью в одном месте был продолблен, и получился суживающийся коридор в 10 сантиметров со стороны канавы и в 70 сантиметров со стороны проруби. Ночью щуки из проруби зашли через ворота в канаву и кружили по ней, пока охотники не выловили их сачком. На Джиле они провели два дня.

Прорубь с кольцевой канавой. Вид сверху и сбоку (разрез).

Возвратившись к устью Пасной, Симов издали увидел на таборе висевшие туши крупных животных. Подойдя ближе, он определил тушу изюбрихи. Рядом с ней висел прошлогодний теленок. Тут же, через колодину, были перекинуты такие же по размеру три туши косуль.

Симов подошел к товарищам.

— Кто убил изюбриху с телком?

— Я убил, — сплевывая сквозь зубы, процедил Рогов.

— Для кого же я говорил, что оленей и косуль сейчас стрелять запрещено?

— А кто в лесу узнает? — спокойно ответил Рогов. — Головы здесь уничтожим, шкуры в лесу упрячем, а мясо в бочки заколотим. Вот и порядок! Никакой контроль не дознается…

— Нет, дознается, — хотел было припугнуть его Симов.

— Все одно: не родился еще такой, чтоб я его боялся.

Or спокойного тона старика лейтенант растерялся, но тут же, едва сдерживая ярость, сказал:

— Охотничья совесть твоя где? Взяли тебя за смелость, за уменье, за эти твои достоинства. Так вот, знай, где применять их… А стрелять зверей сейчас, в неположенное время я запрещаю! Если это повторится — отдам под суд тебя и Фоку. Запомните это раз навсегда.

Услышав такое вместо похвалы, Рогов оторопел.

— Да вы что? Рябчиков да косачей добывать собираетесь? Так мы не то, чтоб город накормить, а сами сдохнем с голоду…

Старик не на шутку рассердился. Будучи страстным охотником, считавшим вывозку мяса последним делом, он в тот же вечер первым вызвался идти в деревню за лошадью и, бросив карабин, ушел.

Разделывая туши убитых животных, Симов обратил внимание на то, что кожа старой косули часто продырявлена, будто прострелена дробью. Свищи эти образовали готовые к выходу личинки кожного овода. Симов насчитал 247 темно-бурых личинок, разместившихся одна около другой на спине и на крупе старой косули.

— Видали? — сказал он Уварову и Фоке. — Весной даже шкура косули ни на что не годна…

— У изюбров и молодых косуль, рожденных в мае прошлого года, личинок под кожей не было. Эти наблюдения говорили о том, что лёт кожных оводов и откладывание ими яиц происходят до рождения молодых косулят. То, что их не было у изюбров, подтверждало мнение об известной «специализации» кожных оводов.

Иначе ведет себя носовой овод. У всех убитых животных, независимо от возраста и вида, в носовой полости и в носоглотке оказалось по полтора-два десятка янтарно-желтых личинок не более одного сантиметра длиной. Этот овод причиняет диким животным еще больше вреда: накапливаясь в носоглотке в большом количестве, личинки его иногда приводят к потере слуха и обоняния у животного. Недаром наблюдательным охотникам известно, что весной лоси, изюбры и косули глохнут.

По совету Фоки, Симов отправился в долину смежной речки на глухариный ток.

Ранним утром, едва солнце обласкало вершины сопок, он вышел к устью Ягодной. Широкая долина этого небольшого потока была известна старой гарью. За двадцать лет по ее южным склонам поднялся сосновый лес-брусничник. Низины заросли ольхой, черемухой и ивой. Местами разрослись куртины ерника, а между ними остались обширные поляны.

С ближнего склона, заваленного обгоревшими стволами, из зарослей молодых сосен доносилось ритмичное пощелкивание, напоминающее бесконечно повторяющиеся четырехкратные слоги «тек-тек-тек-тек…». Это токовал каменный глухарь. До него было не больше полукилометра. Глухари токуют очень тихо. Несмотря на небольшое расстояние, голос этой самой крупной таежной птицы, достигающей четырех килограммов веса, был едва слышен.

Определив место токовища и прикинув путь незаметного подхода, Симов стал осторожно подниматься на гриву. Из-за нее доносилось несколько глухариных голосов. Особенно азартно пел ближний петух. Невдалеке, справа, вторил ему другой, за ним третий…

Отвечали петухи и слева и дальше — на соседней гриве.

Симов, маскируясь теневой опушкой, стал пробираться к гари. Под его ногами захрустел снег.

Ближний петух насторожился: защелкал с интервалами в две-три секунды, затем еще реже, и смолк. Сидевшая с ним на валежине глухарка заквохтала и слетела на землю. Петух побежал к ней и скрылся в чаще.

Было восемь часов утра. Солнце пригревало и ярко освещало долину, а глухари все продолжали токовать. Некоторые петухи сближались друг с другом, и тогда вместо песни доносилось хлопанье крыльев. Симов прислушался, достал коробок спичек, перепоясал его ниточкой и, продев в нее спичку, стал перебирать спичку пальцами, подражая песне глухаря. Ближний петух через несколько минут вышел на опушку. Его иссиня-черная голова и грудь были приподняты, а темно-бурые крылья с белыми пестринками на плечах оттопырены книзу. Маховыми перьями он чертил по земле. Темно-бурый хвост глухаря был приподнят кверху и развернут веером. По временам он вздрагивал в такт песне.