Европа и Россия в огне Первой мировой войны

7) тенденция к ассимиляции малых наций подталкивает государство к еще большему увеличению территорий (15).

Обязанность государства состоит в том, чтобы «народ был воспитан на концепциях развития малых стран в большие… Разложение каждого государства происходит при его отказе от концепции большого пространства» (16). Таким образом, упадок государства является следствием ослабевающей пространственной программы и пространственного чувства. «В драме власти люди — герои до тех пор, пока они думают с позиций пространства. Как только они перестают обращать внимание на фактор пространства, они уходят в тень» (17).

Созданная Ф. Ратцелем геополитическая концепция получила дальнейшее развитие в работах английского географа Х. Макиндера и шведского географа Р. Челлена и нашла свое отражение во внешнеполитической стратегии европейских государств накануне Первой мировой войны. Взгляды немецкого географа соединяли в себе ведущие тенденции времени. Он объединил методы и понятийный аппарат биологии, этнографии и географии и был первым, кто ввел понятие «жизненного пространства», соединив идею пространства с дарвинизмом (18).

В 1909 г. произошли изменения в руководстве Всегерманского союза в связи с приходом на пост председателя союза лейпцигского адвоката и талантливого публициста Генриха Класса (1868–1953). Его руководство придало союзу решительный, воинственный характер, сочетавший в себе требования неограниченной колониальной экспансии с расистским подходом во внешнеполитической сфере и антисемитской линией во внутренней политике [15]. Именно он ввел в политическую практику пангерманистов конфронтационный антисемитизм (20). Программное значение имела изданная Классом под псевдонимом Даниэль Фрюманн книга «Если бы я был кайзером», сочетавшая в себе внешнеполитическую программу экспансии с антисемитизмом. Автор призывал к расширению территории империи за счет крупных аннексий в Европе. Им предлагалась трансформация либеральной монархии в сторону авторитарного государства, с отменой всеобщего избирательного права и высылкой из страны членов Социал-демократической партии. Класс отмечал проникновение евреев во все сферы жизни германского общества, что привело, по его мнению, к кризису германской духовности. Еврейской американизации он противопоставлял реформу Германии под лозунгом «Германия для немцев» (21). Таким образом, данная книга Г. Класса выступала в качестве программного документа Всегерманского союза накануне Первой мировой войны.

Провозглашение изменения германской внешней политики и наступление эры «мировой политики» осуществил германский кайзер Вильгельм II 18 января 1896 г. в день 25-летия провозглашения Кайзеровской империи. Он заявил, что «Германская империя превратилась в мировую империю». Лозунгом германского государства в новых условиях выступили положения: «мировая политика как задача, мировая держава как цель, строительство военно-морского флота как инструмент» (22). Четкую формулировку германская мировая политика получила в устах статс-секретаря германского ведомства иностранных дел Б. фон Бюлова, заявившего на заседании рейхстага 6 декабря 1897 г.: «Времена, когда немец уступал одному соседу сушу, другому — море, оставляя себе одно лишь небо, где царит чистая теория, — эти времена миновали… мы требуем и для себя места под солнцем»[16]. Подобные настроения были характерны и для интеллектуальной элиты Германии, которая придерживалась империалистических воззрений. Так, в речи при вступлении на должность профессора кафедры политической экономии Фрайбургского университета в мае 1895 г. видный интеллектуал кайзеровской империи Макс Вебер сказал: «Мы обязаны понимать, что объединение Германии было мальчишеской выходкой, которая постигла дряхлую нацию и которая столь разорительна, что лучше бы ее не было — если этому объединению суждено стать завершением, а не исходной точкой политики Германии как мировой державы. <…> Нашему поколению не суждено увидеть, принесет ли плоды борьба, которую мы ведем; признает ли потомство в нас своих предков. Если нам не удастся избежать проклятия, во власти которого мы находимся, — быть рожденными после политически великой эпохи, то тогда мы должны суметь стать чем-то другим — предшественниками еще более великой. Будет ли таким наше место в истории? Не знаю и только скажу: право молодых — отстаивать самих себя и свои идеалы. А в старца человека превращают не годы: он молод до тех пор, пока способен воспринимать мир с теми великими страстями, которые в нас вложила природа»[17] (24).

Вслед за яркими и громкими заявлениями последовали политические действия, стремящиеся продемонстрировать вступление Германской империи в новую систему отношений. Это выразилось в том, что, в отличие от стратегии Бисмарка, рассматривавшего исключительно европейские реалии, был продемонстрирован новый взгляд, сместивший фокус в сторону азиатского региона. Местом действия стал Китай. Воспользовавшись тем, что в китайской провинции Шаньдунь были убиты два немецких миссионера, германская империя оккупировала бухту Киао-Чао и заключила с китайским правительством договор об аренде полуострова Циндао на 99 лет. Тем самым Германия предприняла шаги, направленные на закрепление германских интересов в Китае и создание морской базы, которая позволяла не только осуществлять торговлю, но и сохранять морское присутствие в регионе. Вспыхнувшее в 1900 г. антиевропейское «боксерское восстание» в Китае привело к тому, что 20 июня в Китае в ходе беспорядков был убит германский консул фон Кеттелер. Германия приняла участие в действиях коалиционных сил Великобритании, Франции, Российской империи и Японии по подавлению беспорядков и защите собственности и жизни европейцев в Пекине. Отправляя в Китай экспедиционный отряд, кайзер Вильгельм II 27 июля выступил перед войсками с «гуннской речью». Он сказал: «Покажите, что вы — христиане, готовые достойно принять вызов язычников! Да осенит честь и слава ваши знамена и ваше оружие! Дайте миру пример энергии и дисциплины! Пусть ваш меч поразит любого, кто попадет к вам в руки! Так же гунны при короле Аттиле тысячу лет заставили говорить о себе так, что их имя до сих пор внушает уважение; вы должны сделать так, чтобы слово „Германия“ запомнили в Китае на тысячу лет вперед, чтобы ни один китаец, какие бы там у него ни были глаза, не посмел косо посмотреть на христианина!» (25).

Одновременно с действиями Германии в Китае существенный интерес вызвала поездка Вильгельма II в Османскую империю. 29 октября 1900 г. кайзер с супругой торжественно въехал в Иерусалим. Это было уже не первое посещение Святой земли. Ранее, в 1898 г., Германия добилась концессии на строительство железной дороги Берлин — Багдад. С этого началось проникновение германского капитала в Османскую империю, которое сопровождалось тогда громким заявлением кайзера о готовности Германской империи защищать мусульман. Это отразилось, в том числе, в создании в 1903 г. дополнительной железнодорожной ветки Багдад — Басра, а также в начавшейся серии поставок германского вооружения Османской империи, что только сильнее сплачивало два государства друг с другом (26). Таким образом, Багдадский проект Германии приводил к столкновению германских интересов с русской позицией, так как вслед за экономическим сотрудничеством последует и политический союз, который будет означать утверждение германского контроля над Проливами. Германский контроль Проливов был невозможен для России и заставлял ее искать противовес германской экспансии в регион. Также существенное значение приобретал дисбаланс, который наметился в германо-английских отношениях. Строительство немцами железной дороги в Османской империи нарушало британскую монопольную позицию в районе Персидского залива. Угроза создания Германской империей опорного пункта на побережье залива могла привести к подрыву британского доминирования в Аравийском море и на Аравийском полуострове, что, в свою очередь, начинало угрожать британским позициям в Иране и приближало Германскую империю к Индии.

Одним из раздражающих факторов германо-английских отношений стало военно-морское строительство Германской империи. В конце XIX в. германский военно-морской флот занимал 5-е место в мире по количеству кораблей. Его силы использовались только для обороны морского побережья и не могли соревноваться с господствовавшим на море британским флотом. Кайзер Вильгельм II, увлеченный идеями американского военного теоретика А.Т. Мэхена о влиянии морской силы на историю и полагавший, что атрибутом мировой державы являлся сильный военно-морской флот, придавал вопросу флота особое значение. Поэтому в период его правления произошли революционные изменения в области военно-морской политики. Реализация военно-морской программы связана с именем немецкого адмирала Альфреда фон Тирпица. Назначение его в 1897 г. на пост статс-секретаря военно-морского ведомства привело к началу противостояния с рейхстагом по вопросу принятия и финансирования военно-морской программы. Благодаря его энергичной деятельности и поддержке кайзера рейхстаг в 1898 г. принял программу строительства флота, предполагавшую создание 19 линкоров, 8 броненосцев береговой обороны, 12 тяжелых и 30 легких крейсеров. В 1900 г. финансирование военно-морской программы было существенно изменено, что позволило вдвое увеличить предполагавшуюся численность флота, в результате чего количество линкоров должно было увеличиться до 38 вместо 19 (27).

Германская военно-морская программа вызвала британскую реакцию, выразившуюся в проведении адмиралом Джоном Фишером военно-морской реформы[18]. Им была произведена передислокация и создана мощная британская военно-морская группировка в Северном море в составе четырех эскадр. Революционное изменение произошло в 1906 г., когда со стапелей в Великобритании был спущен на воду первый сверхтяжелый линейный корабль «Дредноут» («Неустрашимый»), оснащенный крупнокалиберной артиллерией, давший имя целому классу судов данного типа. Новый корабль по боевым характеристикам значительно превосходил любой броненосец любой другой страны. Его строительство вызвало определенный шок в военно-морских кругах. Имя «Дредноут» стало нарицательным для нового класса строившихся кораблей. Военные суда по тактико-техническим характеристикам стали делиться на дредноуты и суда, спущенные ранее. Силы флотов стали измеряться количеством дредноутов в составе эскадры, так как старые линкоры уступали дредноутам по огневой мощи и не имели шансов выстоять в морском бою против них. Это повлекло за собой новый виток гонки вооружений. Была пересмотрена германская кораблестроительная программа. Если раньше Германия находилась в роли догоняющей стороны, то теперь она получила шанс начать с нового листа и построить флот, который мог бы помериться силами с британским. В 1906 г. было принято дополнение к закону о флоте, по которому было предусмотрено строительство первых германских дредноутов. Вскоре Германия спустила на воду свой первый дредноут «Нассау». К 1908 г. она имела 9 дредноутов против 12 британских. К началу Первой мировой войны германские военно-морские силы смогли подняться с 5-го места на 2-е (29). Можно согласиться с утверждением Г. Хальгартена о том, что причиной англо-германского соперничества в начале XX в. был «страх англичан перед германским колониальным и континентальным империализмом», создававшим военно-морской флот для защиты своей деятельности, что позволило бы диктовать Великобритании свои условия (30).

Линейный корабль «Нассау».

Гонка морских вооружений, которую проводила Германия, сталкивала ее с позициями Великобритании, а активное проникновение в Африку обостряло германо-французские отношения. Формально независимый султанат Марокко в начале XX в. попал в сферу интересов европейских государств. Франция, которая после захвата Алжира территориально приблизилась к границе Марокко, стремилась к утверждению экономического господства в стране. Германия выступила в качестве активного конкурента, заняв в 1900 г. 3-е место в торговле с Марокко, уступая Великобритании и Франции. Своими действиями в отношении Марокко Германия фактически способствовала сближению Великобритании и Франции и преодолению существующих между ними противоречий. Подписанные 8 апреля 1904 г. три конвенции привели к заключению англо-французского «Сердечного согласия». Вторая конвенция предполагала разделение интересов между странами путем отказа Франции от претензий в Египте в обмен на предоставление ей «свободы рук» в Марокко.

Стремление Франции в 1904 г. получить от марокканского султана ряда преференций привело к агрессивным действиям Германской империи, спровоцировавших Первый Марокканский кризис. В ходе средиземноморского путешествия на пароходе «Гамбург» 31 марта 1905 г. в марокканском порту Танжер сошел на берег кайзер Вильгельм II. В ходе официальной встречи с представителями немецкой колонии в стране кайзер заявил о том, что Германия требует свободы торговли в Марокко и полного равноправия с другими европейскими странами. К тому же германский император объявил себя «защитником независимости» султаната (31). Эта речь бросила вызов Великобритании и Франции, но Германия возлагала надежды на международную конференцию в испанском городе Альхесирасе, проходившую с января по апрель 1906 г. Однако эти ожидания быстро рассеялись, так как Германия оказалась в изоляции. Конференция заявила о независимости и целостности Марокко. Франция получила ряд преимуществ в области финансов и полиции страны. На Альхесирасской конференции претензии Германии поддержала только Австро-Венгрия, которую Вильгельм II в благодарственной телеграмме назвал «блистательным секундантом» Германии (32). Первый Марокканский кризис привел к окончательному оформлению военных блоков и являлся важным этапом на пути к Первой мировой войне. Он продемонстрировал не только франко-британскую солидарность, но и показал наличие проблем в Тройственном блоке, так как Италия поддержала французские притязания, заставив немцев задуматься о том, что итальянское королевство дало дрейф в сторону отхода от Тройственного соглашения. Заключенное в Петербурге англо-русское соглашение включало Российскую империю в систему англо-французской Антанты.

Боснийский кризис октября 1908 г. продемонстрировал готовность Германии поддержать своего союзника по Тройственному соглашению. Воспользовавшись младотурецким переворотом, правительство Австро-Венгрии заявило об оккупации территории Боснии и Герцеговины. Россия не смогла противодействовать австрийским притязаниям и убедила Сербию согласиться на аннексию территории Боснии и Герцеговины Австро-Венгрией. Германский канцлер Б. фон Бюлов поддержал территориальные требования австрийского министра Эренталя и аннексию территорий. В письме к Вильгельму II от 5 октября 1908 г. Бюлов писал: «Наше положение стало бы действительно рискованным, если бы Австро-Венгрия утратила к нам доверие и отошла от нас. Пока обе державы вместе, мы образуем… блок, к которому никто так легко не рискнет приблизиться. Именно в больших восточных вопросах мы не должны вступать в противоречие с Австро-Венгрией, которая имеет на Балканском полуострове более близкие и важные интересы, чем мы. Австро-Венгрия нам никогда не простила бы отрицательной или даже робкой и мелочной позиции в вопросе об аннексии Боснии и Герцеговины» (33). Позиция Германии по отношению к союзнику представляла собой «нибелунгову верность» (34), так как Австро-Венгрия являлась единственным государством в Европе, на которое мог опереться Берлин. Поэтому стремление поддержать действия Вены преобладали над необходимостью сдерживать ее агрессивные устремления.

Внешнеполитические интересы Германии все больше уходили от европейского континента к африканскому. В апреле 1911 г. в районе столицы Марокко г. Феса вспыхнуло восстание берберских племен. Обращение султана за помощью к Франции привело к «маршу на Фес», в ходе которого были оккупированы столица и ряд крупных городов. В северную часть Марокко вступили испанские войска. Эти действия знаменовали начало Второго Марокканского кризиса. Статс-секретарь по иностранным делам Германии А. фон Кидерлен-Вехтер выступил с инициативой отправить к берегам Марокко канонерную лодку «Пантера». 1 июля германский корабль вошел в марокканский порт Агадир. Этот «прыжок Пантеры» должен был воспрепятствовать установлению французского протектората над Марокко и заставить Францию пойти на уступки. Германия требовала от Франции компенсации в виде всей территории французского Конго, в противном случае возникала угроза военного столкновения между странами. Однако такое столкновение не состоялось. Значительную роль в этом сыграла позиция Великобритании. Министр финансов Д. Ллойд Джордж заявил, что в случае конфликта с Францией британская монархия поддержит французские притязания. Для большей убедительности англичане привели флот в состояние повышенной готовности. Это охладило пыл Германии. Кайзер Вильгельм II, действовавший на грани войны и мира, был вынужден отступить. Не последнюю роль в этом сыграли и технические препятствия: завершение строительства канала кайзера Вильгельма, соединяющего Северное и Балтийское моря, сооружение на острове Гельголанд гавани подводных лодок и их военная безопасность. По мнению германского исследователя Б.Ф. Шульте, эти факторы привели к переносу сроков начала вооруженного конфликта. По заявлениям А. фон Тирпица, наиболее реальным сроком войны с Англией был бы 1915 г., к которому все технические препятствия были бы уже устранены (35).

Реакция Великобритании заставила Германскую империю занять более примирительную позицию. В результате франко-германского соглашения 1911 г. Германия признала преимущественные права Франции в Марокко в обмен на две полосы территории французского Конго, которые отошли к германской колонии Камерун, и политику «открытых дверей» в Марокко на 30 лет. Второй Марокканский кризис закончился установлением в 1912 г. французского протектората над Марокко. Германская колониальная стратегия после марокканского кризиса выразилась в стремлении к созданию «Срединной Африки», простирающейся от Камеруна до германской Восточной и Юго-Западной Африки, что предполагало включение португальских владений в Анголе и Мозамбике, а также Бельгийского Конго. Новая территория должна была быть усилена за счет строительства поперечных железных дорог, соединявших восточноафриканское и западноафриканское побережье (36). Основным итогом Второго Марокканского кризиса стало обострение отношений между Антантой и Германией.

В 1912–1913 гг. огонь войны разгорелся на Балканах. В ходе Первой Балканской войны Турция потерпела сокрушительное поражение от балканской коалиции. Болгарские войска находились на подступах к Стамбулу, а сербские устремились к побережью Адриатического моря. Российская империя среагировала на действия Болгарии, так как они могли привести к установлению «болгарского контроля» Проливов, что не соответствовало русским интересам, оставлявшим Проливы в зоне своих интересов.

Болгарские войска в ожидании начала наступления на Адрианополь. Первая Балканская война.

Сербский прорыв к адриатическому побережью мог привести к образованию сербского порта, что не устраивало Австро-Венгрию. В итоге возник «кризис мобилизаций» со стороны Австро-Венгрии и Российской империи. Германская позиция выразилась в том, что рейхсканцлер Бетман-Гольвег убедил кайзера в том, что поддержка Австро-Венгрии в конфликте необходима, так как без нее Германия утратит всяческий кредит Австро-Венгрии, что приведет к гибели Тройственного союза. 22 ноября 1912 г. Вильгельм II в беседе с начальником австро-венгерского Генерального штаба Б. фон Шемуа заявил, что Австро-Венгрия «при всех обстоятельствах может полностью рассчитывать на поддержку Германии». На встрече в тот же день с эрцгерцогом Францем Фердинандом кайзер подтвердил, что Германия поддержит австрийцев, если дело дойдет до военного конфликта с Российской империей (37).

Младотурецкий переворот в январе 1913 г. привел к активизации войны и сокрушительному разгрому Турции. 30 мая 1913 г. Турция подписала мир, потеряв всю территорию к западу от линии Энез — Мидье, кроме Албании. Начавшаяся 29 июня 1913 г. Вторая Балканская война привела к разгрому Болгарии балканской коалицией и Турцией и заключению 10 августа 1913 г. Бухарестского мирного договора, в ходе которого Болгария утратила ряд территорий.

Балканские войны продемонстрировали зависимость Германии от своего союзника по Тройственному соглашению. Стремление Германской империи сохранить союз приводило к необходимости оказания поддержки Австро-Венгрии в ее действиях на Балканах. Убийство 28 июня 1914 г. в Сараево наследника австро-венгерского престола эрцгерцога Франца Фердинанда открыло новую страницу европейской истории, получившую название Первая мировая война. В условиях сараевского кризиса Германия решила поддержать Австро-Венгрию в конфликте и примерно наказать Сербию. Выступая под лозунгом «Теперь или никогда!», германский император дал указание военному ведомству, министерству иностранных дел на подготовку к войне. Объявление Российской империей всеобщей мобилизации запустило германский механизм войны в действие. 31 июля последовал германский ультиматум с требованием немедленного прекращения всеобщей мобилизации, в противном случае Германская империя угрожала России войной. 1 августа 1914 г. германский посол в Российской империи Пурталес прибыл в особняк министра иностранных дел Российской империи Сазонова. Германский посол трижды спросил российского министра иностранных дел о том, прекратит ли Россия проведение всеобщей мобилизации, и трижды Сазонов отвечал: «Нет». Тогда посол вручил ему ноту об объявлении войны. В папке посла лежали два варианта ноты — более жесткий и более мягкий. В условиях нервного напряжения германский посол вручил оба варианта и, отойдя к окну, разрыдался. Но взяв себя в руки, он обнял Сазонова и вышел из кабинета.

1 августа 1914 г. Германия объявила войну Российской империи. Так началась Первая мировая война, в огне которой сгорели обе великие державы.

Глава 2

Цели Великобритании и Франции в будущем конфликте

Возраставшие экономические и политические противоречия между великими державами и их военно-политические блоки видоизменили сложившуюся в Европе систему государств, получившую название «система вооруженного мира». Созданный Бисмарком в 1879 г. австро-германский союз, направленный против России, стал первым звеном в цепи международных договоров, приведших к разделению Европы на два враждебных лагеря. В 1882 г. он превратился в Тройственный союз Германии, Австро-Венгрии и Италии. Ему противостоял русско-французский союз, сложившийся в 1891–1893 гг. (38). Великобритания — самая крупная колониальная и промышленная империя, обладавшая мощным военно-морским флотом, на рубеже веков продолжала некоторое время пребывать в состоянии «блестящей изоляции», предпочитая оставаться вне рамок военно-политических группировок. «Система вооруженного мира» прикрывала углублявшиеся противоречия между капиталистическими странами, порожденные их торгово-экономической конкуренцией, колониальным соперничеством и гонкой вооружений (39).

К началу XX в. особенно обострились все свойственные империализму противоречия, прежде всего противоречия между различными финансовыми группами и между империалистическими державами в связи с усилением борьбы за передел мира; противоречия между горстью господствующих «цивилизованных» наций и сотнями миллионов колониальных и зависимых народов.

Эти противоречия между ведущими европейскими державами, такими как Пруссия, Австрия, Франция, Россия, Англия, зародились еще в XIX в., а события начала XX в. стали лишь верхушкой айсберга. Ниже мы рассмотрим непростые отношения Франции и России, и те события, которые повлияли на заключение союзнических договоров 1891–1893 гг.

Франко-русский союз начал оформляться уже в середине XIX в., сразу по окончании непростой для Российской империи Крымской войны 1853–1856 гг.[19] В отчете МИД за 1856 г. А.М. Горчаков[20] писал: «Ни Англия, ни Австрия, ни Пруссия не представляют реальной возможности для серьезного и постоянного соглашения с Россией. Остается одна Франция, которая как континентальная и морская держава может стать союзницей России». Хотя императору Александру II привычнее были традиционные связи с Пруссией, в которой он видел противовес государствам «Крымской системы», он все же поддался убеждению своего министра (40).

В первые годы после Крымской войны Франция и Россия имели общие интересы в Европе. В двух вопросах обе империи находили общий язык в борьбе с Австрией и отчасти на Балканах (в вопросе о дунайских княжествах Молдавии и Валахии, где русско-французская дипломатия противостояла Англии и Австрии, которые поддерживали Турцию). Для России после 1856 г. Франция представлялась сильнейшей в Европе державой. Между Францией и Россией не было принципиальных разногласий и столкновений в Европе. Российский император Александр II и министр иностранных дел Горчаков были единодушны в желании достичь с французским императором Наполеоном III политического союза. Ради этой генеральной цели российской политики русская дипломатия готова была поддерживать Францию там, где Франция нуждалась в такой поддержке со стороны Петербурга. В сентябре 1857 г. в Штутгарте состоялось свидание Александра II и Наполеона III. Оба императора выясняли точки зрения обеих сторон на итальянские и балканские дела. Свидание положило начало согласованной политике России и Франции в итальянских и балканских делах в 1857–1862 гг. (41). Однако от благожелательного нейтралитета по отношению к Франции в вопросах о Северной Италии и французской экспедиции в Сирию Россия не получила главного для себя — согласия Франции на пересмотр Парижского мирного договора. Международная изоляция России до известной степени была нарушена самим фактом франко-русских переговоров и консультаций. Расчеты на союз с Францией окончательно были оставлены после восстания в Польше в 1863 г., когда выяснилась антирусская позиция Франции, общая с Англией в польском вопросе. После 1863 г. Россия отказывается от идеи союза с Францией и все больше внимания обращает на Пруссию, с которой ищет сближения и быстро его находит (42).

В 70-е гг. XIX в. Россия вела двойственную политику: с одной стороны, был заключен «союз трех императоров»[21], а с другой — после Русско-турецкой войны 1877–1878 гг. и последовавшего за ней Берлинского конгресса[22] 1878 г., на котором Германия заняла явно антирусскую позицию, Российская империя находилась между «двух огней». Перед ней стоял непростой выбор: идти на поводу Германии или искать себе нового союзника в Европе, коим могла стать Франция. Итогом внешней политики России в 70–80 гг. XIX в. стал резкий поворот в сторону Франции как основного союзника на европейском континенте.

Сближение с Францией созревало постепенно и довольно медленно. Пойти на союз с республикой царь совсем не спешил. МИД России во главе с Н.К. Гирсом[23] убеждал царя в рискованности менять отношения с Германией: и потому, что для России есть немало выгоды от добрых отношений с Германией (военная безопасность, торговые отношения, политические принципы). И потому, что опасность открытого поворота к Франции, по мнению Гирса, состояла в том, что реваншистские устремления Французской республики, после неудачной для Франции Франко-прусской войны[24], могут втянуть Россию в прямую конфронтацию с Германией. Гирс был искренне убежден, что монархам России и Германии суждено быть вместе (консервативность режимов), им нечего делить между собой. Во всяком случае надо поддерживать традиционные отношения, не ухудшая их более, даже наоборот, восстанавливать. Франция же, напротив, все настойчивее добивалась именно союза, военного и политического с Россией. Инициатива в союзном соглашении принадлежала французской стороне. Александр III продолжал выжидательную политику, не проявляя антигерманской политики в своих заявлениях. Новый немецкий император Вильгельм II сразу пришелся не по душе русскому императору. Заключение с Францией военной конвенции, на которую Александр III пошел без колебаний, говорит о его решимости к более самостоятельной политике России, невзирая на последствия в русско-германских отношениях. Однако важнейшим условием согласия между Францией и Россией было то, чтобы военная конвенция сохранялась в строжайшей тайне. Это условие было предъявлено русской стороной (43).

Большую роль в русско-французских отношениях играли российские займы во Франции. Первые из них были заключены еще в конце 1880-х гг. — в 1888, 1889 и 1891 гг. Затем последовали займы 1894, 1896, 1901 и 1904 гг., достигшие нескольких миллиардов рублей. Индустриализация царской России была прямо связана с финансированием французских банков и инвестициями французской промышленности. Русские долги стали важным внешнеполитическим и экономическим фактором франко-русского союза (44).

Франция, опиравшаяся на союз с Россией, сумела овладеть огромной колониальной империей и, обладая мощным финансовым капиталом, вновь заняла свое место в ряду великих держав. Союзный договор, заключенный между державами еще в 1891 г., был видоизменен в 1899 г., когда министр иностранных дел Франции Т. Делькассе[25] приехал в Петербург с официальным визитом (поблагодарить за награждение орденом Александра Невского и отдать визит министру иностранных дел России Муравьеву). Однако это была лишь маскировка настоящих целей Делькассе, его визит имел важное политическое значение. Было заключено новое соглашение, которое подтверждало союзные обязательства договоров 1891–1893 гг., а также целью новой договоренности являлось поддержание мира и «равновесия европейских сил», которое зиждилось на противостоянии двух блоков.

После подтверждения союза его участники активизировали усилия по уточнению военных обязательств. Летом 1900 г. и в феврале 1901 г. состоялись совещания начальников генеральных штабов двух сторон. Подтвердив основные условия конвенции 90-х гг., военные лидеры предусмотрели вариант одновременной мобилизации своих армий, «чтобы воспрепятствовать, если нужно — силой, расширению монархии» (45). Обязательство мобилизации без предварительного соглашения было сохранено для случаев мобилизации всего Тройственного союза или одной Германии, но не распространялось более на мобилизацию одной Австрии или одной Италии. Это уменьшало опасность общего конфликта по частному поводу, исходя из предложения, что каждая из сторон способна с успехом противостоять союзникам Германии один на один (46).

Александр III.

Не менее важное уточнение касалось Англии. В протокол совещания 1900 г. были внесены и протоколом 1901 г. подтверждены конкретные обязательства взаимной помощи в случае войны с Британией. При нападении на Францию одной Англии Россия должна была сосредоточить на афганской границе 300–500 тыс. человек для наступления на Индию (колонию Англии). Если бы Англия объявила войну России, то Франция была бы обязана сосредоточить у Ла-Манша 100–150 тыс. человек и угрожать первой высадить десант (47). Правда, эти обязательства носили скорее демонстративный характер, так как и поход на Индию, и десант в Англию представлялись с военной точки зрения весьма проблематичными, а кооперация военно-морских сил союзниц против владычицы морей вообще не предусматривалась (48).

Еще одним важным аспектом во франко-русских отношениях был вопрос о Черноморских проливах. Российская империя еще с середины XIX в. стремилась захватить Босфор и Дарданеллы, нужен был лишь повод. Свои интересы были и у Франции.

В 1896 г. в связи с погромами армян в Турции корабли нескольких держав крейсировали у ее побережья, включая подходы к Дарданеллам. Тогда же российский Черноморский флот получил приказ подготовиться к походу на Босфор. Прошло совещание между Францией и Россией, Париж сообщил, что окажет Петербургу действенную поддержку, только если одновременно с вопросами о Константинополе встанет вопрос о Страсбурге (то есть о Лотарингии), а это означало общеевропейскую войну (48).

С политикой России в отношении Проливов были тесно связаны французские интересы. За последние предвоенные годы Антанта сумела одолеть Германию на рынке русских займов. К началу Первой мировой войны из контролируемой за границей части российского банковского капитала во французских руках находилось около 53,2 %, в английских —10,4 % и во владении немецких банков — 36,4 % (49). Французские банки напрямую финансировали российскую и особенно южнорусскую промышленность. Осложнения с Германией использовались в России для интенсификации морских вооружений, опиравшихся на южнорусскую индустрию и создававших угрозу Проливам, в которых успела обосноваться Германия. Французские банки ждали, когда Россия начнет реализовывать свои морские программы, тем самым они будут контролировать часть русской промышленности. Франция также боялась участия Германии в строительстве железных дорог в России. Французы предоставили русским новые займы для сооружения железных дорог и значительного увеличения российской армии.

Безусловно, важными были встречи генштабов, происходившие в предвоенные годы между Францией, Англией и Россией. Очередное совещание французской и русской армий 1908 г. проходило под знаком развивающихся связей между Францией, Англией и Россией. На нем затрагивался вопрос о применении двухсторонней военной конвенции в случае мобилизации в Германии, направленной против Великобритании. В то же время, испытывая угрозу со стороны Австро-Венгрии, которая могла развязать войну по собственной инициативе, Россия не могла быть уверена в своевременной военной поддержке со стороны Франции. Это объяснялось в значительной мере тем обстоятельством, что, заключив ряд зарубежных займов, Россия имела долг в 8,5 млрд рублей, из которых 5,5 млрд приходилось на Францию. Таким образом, Франция имела право «востребовать» с России долг, а уже каким способом — решать было только ей.

В сентябре 1910 г. в Париже состоялось новое совещание начальников генштабов Франции и России. Полагая, что Германия бросит основные силы против Франции, оставив на Восточном фронте только три-пять корпусов с резервными дивизиями, французы придавали особое значение одновременным действиям своих и русских войск. По мнению французской стороны, уже мероприятия мирного времени должны были создать в Германии представление о высокой вероятности перехода российской армии в наступление. В этом случае французы гарантировали «немедленное и быстрое наступление» своих войск (50).

На фоне активной политики Франции по отношению к России ее противоречия с Германией лишь набирали обороты. Французское командование со времени Франко-прусской войны ориентировалось на оборону страны. Для этого на границе с Германией длиной около 2700 км была построена мощная система укреплений, опиравшаяся на крепости Эпиналь, Туль и Верден. Французы оставили лишь одну возможную лазейку между Эпиналем и Тулем — Шармский проход, который являлся стратегической ловушкой против немцев (51).

В самой Франции увеличение германской агрессии вызвало подъем патриотических и националистических настроений. Чем была вызвана такая позиция французского общества?

В последние предвоенные годы значительный подъем германской промышленности вызвал ухудшение и без того не самых лучших франко-немецких отношений. Этот экономический подъем неустанно создавал для растущего немецкого милитаризма средства, которыми он никак не мог бы располагать во времена депрессии, одновременно этот подъем вызвал усиленный спрос на сырье и тем самым повел к усиленному проникновению германской тяжелой промышленности в обе Лотарингии (французскую и немецкую) (52). Во Франции рудные богатства оказались во власти крупных немецких концернов, например таких, как «Крупп», Тиссена, «Хеш» и др.

Вследствие своей заинтересованности в вооружениях как французская, так и немецкая тяжелая индустрия являлись сильнейшими подстрекателями национализма в обеих странах. Пока оставались в силе германо-французские противоречия, даже «мирная» экспансия во Францию таила в себе для обеих сторон серьезные опасности, которым обе стороны могли противопоставить лишь укрепление своей военной силы (53).

Перед французской промышленностью стояла двойная задача: необходимо было противостоять германскому проникновению к источникам сырья и бороться с опасным в военном отношении подрывом французской обрабатывающей промышленности. Неуклонный рост немецкой мощи за последние предвоенные годы угрожал главным центрам важнейших отраслей французской промышленности (54).

Таким образом, конфликт между Германией и Францией неуклонно возрастал. Его решение виделось лишь в военном конфликте.

Уместным будет вопрос: какую позицию занимала Великобритания? И какие отношения складывались у «владычицы морей» с европейскими державами накануне большой войны?

Определенное напряжение царило в отношениях Франции и Англии. Однако пик обострения франко-английских отношений быстро сошел на нет. Более того, в начале XX в. наметились пути сближения Франции и Англии. На наш взгляд, таких путей для объединения Франции и Великобритании против Тройственного союза было несколько.

Первым импульсом к этому послужило соперничество ряда европейских стран в Марокко — формально независимом султанате, являвшимся одним из последних значительных, еще никем не захваченных вакуумов власти (55). Первыми о своих «правах» в Марокко заявили французские колонизаторы, оказавшиеся после захвата Алжира у марокканской границы. Их основными конкурентами в «мирном проникновении» выступали англичане, а также испанцы, итальянцы и, что более значимо, немцы. Германия в торговле с Марокко уже занимала третье место после Великобритании и Франции. Особую активность в отношении Марокко проявлял концерн Круппа[26], действовавший в тесном контакте с немецким правительством. Его заинтересованность Марокко была связана со сбытом вооружения в этой стране и с марокканской железной рудой. Пангерманцы в конце 1903 г. открыто выдвинули аннексионистские притязания на Атлантическое побережье Марокко от Рабата до Суса, где и находились рудные месторождения (56). Германия спровоцировала 1-й Марокканский кризис.

Германские действия в Марокко столкнулись с совместным противодействием Франции и Англии, что оказалось неожиданным для немцев, считавших англо-французские противоречия непримиримыми. Однако именно все возраставший германский экспансионизм, проявлявшийся, в частности, в Марокко, подтолкнул британские и французские правящие круги к преодолению существовавших между ними противоречий (57). Таким образом, немцы сами создали себе «союзников» в будущем конфликте в Европе.

Но не только немецкий экспансионизм сыграл решающую роль в этом объединении. Вторым путем объединения Англии и Франции был франко-немецкий антагонизм, который с годами только усиливался. Еще во время осуществленного Бисмарком объединения Германии, которое сопровождалось присоединением Эльзас — Лотарингии, Г. К. фон Мольтке — старшие и высшие прусские военные круги настаивали на том, чтобы обе эти провинции, расположенные между Вогезами и Рейном, принадлежали Германии. Это должно было обезопасить империю от возможного нападения Франции. И хотя большинство полуторамиллионного населения Эльзас — Лотарингии говорило по-немецки, оно в значительной части было настроено против отделения от Франции и пыталось протестовать, но безрезультатно. Аннексия Эльзас — Лотарингии и вытекающие из этого последствия стали непреодолимой преградой на пути к коренному улучшению франко-германских отношений, превратившись в одну из основных причин возникновения мировой войны. Чтобы укрепить вновь созданную Германскую империю и не допустить французского реванша, Бисмарк стремился держать Париж в состоянии международной изоляции (58).

Третьим путем сближения Франции и Англии стала Русско-японская война. В начале XX в. на Дальнем Востоке резко обострилась борьба империалистических держав за сферы влияния, особенно за влияние в Китае, где вспыхнуло мощное антиимпериалистическое движение. Политика России в это время была направлена на сближение с Китаем, чтобы приобрести там руководящее положение. Но подписанное Россией соглашение с местными властями Мукденской провинции о протекторате над Маньчжурией встретило решительное сопротивление Японии, Англии и США. Япония, давно готовившаяся к войне с Россией, заключила 30 января 1902 г. договор с Англией, что обеспечивало ей финансовую помощь и создавало благоприятные условия в случае вооруженного конфликта на Дальнем Востоке.

Франция и Россия были обеспокоены англо-японским договором, но он затрагивал прежде всего Россию, а Франция не была расположена чем-либо жертвовать для защиты русских интересов. Все же 16 марта была опубликована совместная франко-русская декларация по этому поводу, которая, в сущности, ни к чему не обязывала Францию (59).

Япония была готова к войне. Заключив союз с Англией, она в октябре 1903 г. получила заверения Германии о нейтралитете. 8 февраля 1904 г. Япония напала на Порт-Артур. Началась Русско-японская война. Франция в этот период не оказала России существенной помощи, а Германия была откровенно заинтересована в ее продолжении.

Плакат времен Русско-японской войны 1904–1905 гг.

Агрессия Японии показала техническую отсталость России. Обеспокоенной этим французской дипломатии необходимо было теперь изыскивать дополнительные возможности, чтобы противостоять усиливающейся Германии. Русско-японская война ускорила создание англо-французской Антанты и оказала значительное влияние на перегруппировку сил вокруг двух враждебных центров — Германии и Англии (60).

Для Франции вопрос о сближении с Англией приобретал все большую остроту. С возникновением Русско-японской войны Франция оказывалась наедине лицом к лицу со своим опаснейшим восточным соседом.

По мнению видного российского историка Б.М. Туполева, главную роль в переходе Великобритании на антигерманские позиции сыграло англо-германское морское соперничество. И единственным выходом для Лондона было заключение союза с Францией и Россией, который основательно сковал бы свободу действий Германской империи (57).

К тому же британские правящие круги пришли к выводу, что политика «блестящей изоляции» утратила перспективы на успех из-за резкого обострения межимпериалистичеких противоречий, и сделали ставку на образование военных и политических альянсов (61).

В создании англо-французского союза значительную роль сыграл уже знакомый нам Теофиль Делькассе. Французское правительство понимало, что для расширения своих колониальных владений и возвращения в будущем Эльзас — Лотарингии оно должно положить конец многовековому противостоянию с Великобританией. 21 марта 1899 г. Делькассе достиг соглашения с Англией. Франция и Великобритания разграничили сферы своего влияния между Верхним Нилом и Конго. Однако последовавшая за этим соглашением Англо-бурская война показала, что взаимные антипатии в обеих странах не уменьшились (62).

Улучшением отношений с Францией активно занялся английский король Эдуард VII и его министр иностранных дел лорд Г. Лэнсдаун. Англо-французские переговоры начались в июле 1902 г.

Эдуард VII посетил Париж с официальным визитом весной 1903 г. В одном из своих выступлении он заявил: «Я уверен, что времена враждебных отношений между обеими странами, к счастью, миновали. Я не знаю двух других стран, процветание которых бы так зависело друг от друга, чем у Англии и Франции». Спустя три месяца президент Франции Э. Лубе нанес ответный визит Эдуарду VII. Вместе с ним в Лондон прибыл Делькассе, проведший переговоры с Лэнсдауном. Они завершились 8 апреля 1904 г. подписанием трех конвенций, означавших установление англо-французского «Сердечного согласия» («Entente cordiale») (63).

Впервые термин Антанта[27] стал использоваться в начале 40-х гг. XIX в., когда произошло непродолжительное англо-французское сближение. Соглашение 1904 г. несколько позже стали называть просто Антантой. Подлинными ее творцами были Эдуард VII и Делькассе. Оно, по словам Тарле, «улаживало все спорные вопросы во всех частях земного шара», существовавшие между Великобританией и Францией (64).

Соглашение состояло из трех основных конвенций. Первая конвенция определила компенсации Франции за отказ от притязаний на побережье и прибрежные воды Ньюфаундленда. Она получила в Западной Африке различные территории общей площадью около 14 тыс. кв. миль. Наиболее важной была вторая конвенция — о Египте и Марокко, в которой Франция обязалась не ставить больше вопроса об уходе англичан из Египта и не препятствовать их действиям в этой стране. Великобритания со своей стороны предоставляла Франции свободу действий в Марокко. Конвенция имела и секретную часть, опубликованную лишь в 1911 г. В ней говорилось о возможности изменения «политического положения» в Египте и Марокко, если обе страны сочтут это необходимым. По существу эта статья закрепляла британские притязания на Египет и французские на Марокко. В третьей конвенции Англия признавала право собственности Франции на остров Мадагаскар, в ней были сняты взаимные претензии в отношении Новых Гебридов, Сиам был разделен на британскую и французскую сферы влияния. Таким образом, «Сердечное согласие» урегулировало главную проблему, разделявшую Великобританию и Францию — колониальную (65).

Известный немецкий историк и социолог Г. Хальгартен считал, что британская внешняя политика при короле Эдуарде VII «вполне соответствовала настроениям и интересам финансового капитала», а само соглашение «из-за несоблюдения интересов Германии в Марокко» приобрело как в экономическом, так и в политическом отношении «провокационно антигерманский характер». Важной предпосылкой подобного соглашения было прогрессировавшее ухудшение англо-германских отношений и связанная с этим возраставшая готовность правящих кругов Англии пойти на серьезные уступки Франции. Весомой составной частью системы англо-французских отношений являлись и интересы обороны обеих держав (66).

Безусловно, соглашение 1904 г. определило позицию одной из ведущих империалистических держав в Европе — Великобритании. Стало понятным, какую сторону займет Англия в будущей войне. Для англичан этот выбор был достаточно серьезным, пожалуй, главной причиной стал нарастающий англо-германский антагонизм, в первую очередь в военно-морской отрасли. Уместно будет теперь сконцентрировать наше внимание на внешней политике Великобритании, ее подготовке к будущей войне, тем более что после заключения «Сердечного согласия» политика Франции и Великобритании по многим важным внешнеполитическим вопросам стала совместной и ее направленность приобрела ярко выраженный антигерманский характер. Активность британской внешней политики на рубеже XIX–XX вв. стала ответом на колониальную и военно-морскую политику кайзеровской Германии.

По мнению Г. Хальгартена, сущность англо-германского антагонизма заключалась в том, что в отличие от Англии в Германии центральной отраслью оказалась сталелитейная промышленность (67). Картелирование и концентрация производства отличали ход событий в Германии от развития соответствующего процесса в Англии. Они «сделали Германию более могущественной в промышленном отношении, а вместе с тем и более империалистически-агрессивной, чем было островное государство» (68). С другой стороны, тенденция к концентрации породила в качестве предпосылки ускоренного развития промышленности «необходимость и государственно-политическую основу того стремления к экспансии, той постоянно возраставшей алчности в отношении насильственно-политического контроля над рынками сбыта и сырьем, которая стала одной из наиболее существенных причин англо-германского столкновения» (68).

На рубеже XIX–XX вв. Англия уже была вынуждена считаться с нарастающим соперничеством Германии в борьбе за рынки сбыта и источники сырья, за сферы приложения капитала в Китае и Океании, в Латинской Америке и Африке, на Балканах и Ближнем Востоке. Рассматривая положение страны в мире, правящие круги Германии принимали в расчет прежде всего Британскую империю и Россию, обладавших — каждая по-своему — соответствующими атрибутами подлинно мировых держав, а также своего «наследственного» врага Францию (69).

Продолжая увеличивать свои сухопутные вооруженные силы, Германия приступила к строительству грандиозного военно-морского флота, что «владычица морей» Великобритания не могла оставить без ответа. В гонке морских вооружений были заинтересованы магнаты тяжелой индустрии и связанные с ними финансовые круги в Англии и Германии (70).

Российский историк Д.В. Лихарев считает, что гонка морских вооружений, где состязались Англия и Германия в начале XX в., превратилась в один из главных узлов противоречий, который наряду с франко-германскими и русско-германскими противоречиями привел в конечном итоге к глобальному конфликту (71).

В середине 90-х гг. XIX в. военно-морское ведомство Великобритании располагало уже мощной пропагандистской машиной для воздействия на общественное мнение и законодательную власть. В 80-90-е гг. принимались дорогостоящие морские программы, предусматривавшие строительство целых серий мощных однотипных броненосцев. Именно в этот период была сформулирована доктрина «двухдержавного стандарта», гласившая, что Англия должна иметь флот сильнее, чем объединенные флоты двух других крупнейших морских держав (России и Франции), и надолго определившая морскую политику Великобритании (72).

26 июня 1897 г. англичане пышно праздновали юбилей царствования королевы Виктории. По этому случаю на рейд Спитхэда прибыло 165 военных кораблей. В их числе были 21 эскадренный броненосец 1-го класса и 25 броненосных кораблей (73). «Наш флот, — с гордостью вещала „Таймс“, — без сомнения, представляет собой самую неодолимую силу, какая когда-либо создавалась, и любая комбинация флотов других держав не сможет с ней тягаться. Одновременно он является наиболее мощным и универсальным орудием, какое когда-либо видел мир» (74).

В то же время опорой, на которой зиждился английский флот, была развернутая морская торговля и самая стабильная финансовая система в мире. Великобритания продолжала оставаться богатейшей страной за счет своих обширных колониальных владений. Англия имела важные военно-морские базы на всем земном шаре. «Пять стратегических ключей, на которых замыкается земной шар, — говорил адмирал Фишер, — Дувр, Гибралтар, мыс Доброй Надежды, Александрия и Сингапур — все в английских руках!» (75).

Такое благополучное и спокойное положение Великобритании было подорвано. Во время правления в Германии Вильгельма II[28]германское правительство взяло курс на борьбу против великой колониальной империи Великобритании и расширение своих колониальных владений в мире. Среди инициаторов противоборства с Англией выделялся адмирал Альфред фон Тирпиц[29], к концу 80-х гг. XIX в. уже хорошо известный не только в правительственных кругах и на флоте, но и среди крупных промышленников — сторонников колониальной экспансии. Концепции Тирпица, бессменно занимавшего пост морского министра с 1897 по 1916 г., оказали глубокое воздействие на весь курс внешней политики кайзеровского рейха начала XX в. (76).

Для Германии содержать большой морской флот экономически не представлялось возможным. Тирпиц понимал, что германское правительство не сможет ассигновать на военный флот такие же средства, как Великобритания. Исходя из этого Тирпиц разработал свою знаменитую «теорию риска». Адмирал полагал, что если Германии удастся создать мощное, сбалансированное соединение эскадренных броненосцев в Северном море, то они смогут составить серьезную угрозу Англии, особенно в условиях разбросанности британского военного флота по всему земному шару. И тогда Великобритания не рискнет начать войну против Германии, поскольку даже в случае победы ее морская мощь окажется настолько подорванной, что ситуацией поспешит воспользоваться какая-либо третья держава. С другой стороны, обладание первоклассным военным флотом должно было, по мнению Тирпица, превратить Германию в ценного союзника для всякого, кто рискнет поколебать могущество «владычицы морей» (77).

К концу 90-х гг. Англия обладала 34 броненосными крейсерами и 38 эскадренными броненосцами 1-го класса, а Германия только 7 и 2 соответственно. Однако всего через год после вступления Тирпица на должность морского министра была принята первая из так называемых новелл — законов о строительстве флота. Предусматривалось, что всего через пять лет Германия будет иметь 10 броненосных крейсеров и 19 эскадренных броненосцев, не считая кораблей других классов (78).

Первыми кораблями, строившимися по программе Тирпица, стали пять броненосцев типа «Виттельсбах». После их выпуска сразу же последовала закладка пять броненосцев типа «Брауншвейг». В результате всех усилий германский военный флот к 1906 г. составлял четыре пятерки броненосцев. Как отмечает Д.В. Лихарев, столь однородными линейными силами не обладала ни одна держава в мире (79).

Германские морские программы 1898 и 1900 гг. не вызывали особой тревоги в британском правительстве и Адмиралтействе. Однако уже в 1902 г. морской министр лорд Уильям Селборн и правительственный кабинет, изучив имеющуюся в их распоряжении информацию, пришли к выводу, что германские морские программы, не в пример русским и французским, выполняются быстро и пунктуально и нацелены скорее всего против Англии (80). В течение последующих двух лет тревога в Англии по поводу растущей германской морской мощи только продолжала увеличиваться.

Выход из сложившейся ситуации британское правительство видело в смене руководства морской политикой империи. 21 октября 1904 г. адмирал Дж. А. Фишер вошел в состав британского Адмиралтейства на посту руководителя морской политики империи, и именно им были предприняты первые шаги, направленные на то, чтобы встретить германскую угрозу во всеоружии. Одной из первых реформ, осуществленных Фишером на посту первого морского лорда, стала концентрация основных сил британского флота в водах метрополии. До этого на протяжении многих лет новейшие броненосцы английского флота были сосредоточены в Средиземном море. Теперь их число на этом театре сократилось с 12 до 8. К 1905 г. все пять современных броненосцев, составляющих главную ударную силу английской эскадры в водах Китая, были отозваны в Англию и из них сформировано отдельное соединение (81). Количество эскадренных миноносцев и броненосных крейсеров, базировавшихся в гаванях метрополии, изменилось следующим образом: 1902 г. — 19; 1903 г. — 20; 1907 г. — 64 (82). Таким образом, к 1907 г. три четвертых от общего числа всех тяжелых кораблей Великобритании были сосредоточены именно против Германии.

Английское военно-морское ведомство умело начало вести пропаганду антигерманских настроений в обществе. Фишер лично снабжал журналистов из дружелюбной прессы информацией для поддержки своей политики. Дж. А. Спендер дал яркое описание того, как адмирал «лелеял» прессу: «Он оделял обеими руками каждого из нас по очереди, и мы воздавали сторицей такой рекламой его самого и его идей, какую никогда ни один военный моряк не получал от прессы и наверное не получит» (83).

Такая яркая реклама политики Фишера самым пагубным образом сказалась на англо-германских отношениях. Первый морской лорд как минимум дважды, в конце 1904 и начале 1908 г., обращался к Эдуарду VII с предложением напасть без объявления войны с целью уничтожения германского флота, пока его мощь не достигла критических для Британии размеров. Всякий раз это предложение отвергалось, хотя во втором случае план адмирала не показался Эдуарду VII «таким уж безумным» (84). Фишер открыто показывал свою антигерманскую позицию и искал поддержки у всех, у кого только было возможно ее приобрести.

Важнейшим мероприятием Фишера было строительство и ввод в действие быстроходного сверхтяжелого линейного корабля «Дредноут», оснащенного крупнокалиберной артиллерией. «Дредноут» был построен в беспрецедентно короткий срок. Его киль был заложен 2 октября 1905 г., а 3 октября 1906 г. корабль отправился на ходовые испытания и в декабре вступил в состав флота. Строительство дредноутов выводило британский флот на качественно новый уровень.

Линейный корабль «Дредноут».

«Дредноут» был оснащен принципиально новой системой централизованного управления артиллерийским огнем. Он стал также первым крупным кораблем, на котором в качестве главной силовой установки была использована паровая турбина. Преимущество в скорости позволяло «Дредноуту» занимать выгодную для него артиллерийскую позицию и навязывать свою инициативу в сражении (85).

Появление «Дредноута» в Европе привело к тому, что в течение года не было заложено ни одного линейного корабля, так как планы многих иностранных адмиралтейств сошли на нет. Вот как сам Фишер оценивал свой успех: «Тирпиц подготовил секретную бумагу, в которой говорится, что английский флот в 4 раза сильнее германского! И мы собираемся поддерживать британский флот на этом уровне. У нас 10 дредноутов, готовых и строящихся, и ни одного германского не заложено до марта!» (86). Однако уже в июне 1906 г. на верфи в Вильгельмсгафене был заложен «Нассау» — головной корабль первой серии германских дредноутов. Теперь все немецкие корабли будут дредноутного типа. А к 1920 г. новая программа даст Германии вместо 33 эскадренных броненосцев и 20 броненосных крейсеров, как предусматривалось ранее, 58 дредноутов и линейных крейсеров (87).