Давай притворимся, что этого не было

СНОВА СВЕЖАЯ ИНФОРМАЦИЯ: мой редактор меня ненавидит и, судя по всему, действует сообща с моим психотерапевтом, потому что они оба настаивают на том, чтобы я «глубже копнула» тему своих старших классов. Ладно. Вину за всю эту главу я перекладываю на них. Имейте в виду, что, когда вы будете это читать, у вас в голове наверняка всплывут ужасные воспоминания о собственных старших классах. Счета за услуги психотерапевта вы можете направлять моему редактору.

Итак, давайте еще раз начнем сначала…

Почти каждый ненавидит старшие классы. Полагаю, это показатель нашей человечности.

Если вам нравилось в старших классах, то, скорее всего, вы либо психопат, либо черлидерша.

Если вам нравилось в старших классах, то, скорее всего, вы либо психопат, либо черлидерша.

Ну или и то и другое. Знаете, эти вещи не являются взаимоисключающими. Я пыталась заблокировать воспоминания о своих старших классах, однако как я ни старалась их стереть, они всегда были со мной, подобно назойливому автостопщику. Ну или герпесу. Как я предполагаю.

Поскольку в старшие классы я ходила с теми же ребятами, которые были свидетелями моего своеобразного детства, постольку я уже смирилась с тем, что никогда не стану популярной и крутой, так что вместо этого пыталась создать себе новое «я» с помощью одежды в стиле готов, черной губной помады и взгляда, который, как я надеялась, говорил: «Тебе не стоит ко мне приближаться. У меня есть темные, ужасные секреты».

К сожалению, та таинственная личность, которую я старалась из себя изобразить, была воспринята с озадаченным (и немного жалостливым) скептицизмом, потому что ребята из моего класса были прекрасно осведомлены обо всех моих темных и ужасных секретах. Конечно, с секретами все должно быть совсем по-другому. Это были те же ребята, которые стали свидетелями Великого нападения индеек 1983 года, а также очень хорошо помнили ту историю, когда отец отправил меня участвовать в постановке в честь Дня благодарения, которую делал наш четвертый класс, в боевом раскрасе и окровавленной шкуре буйвола вместо картонной шляпы отца-пилигрима – весь остальной класс сделал себе такие шляпы на уроке ИЗО. Еще у них дома имелись школьные ежегодники, в которых было запечатлено десятилетнее помешательство моей мамы на самодельных платьях в деревенском стиле, из-за которого мы с сестрой большую часть начала восьмидесятых выглядели как внебрачные дети лесбийской любви Лоры Инглз и Холли Хобби. Полагаю, Мэрилину Мэнсону тоже было бы сложно добиться того, чтобы его всерьез воспринимали «мрачным и зловещим», если бы все помнили, что во втором классе он наряжался подобным образом.

Мои одноклассники отказывались воспринимать меня всерьез, так что я решила проколоть себе нос с помощью рыболовного крючка, но мне было слишком больно, и я не просунула его до конца, а потом туда попала инфекция. Так что вместо пирсинга я стала носить клипсу. В школу. Она была больше моей ноздри, и я чуть не задохнулась. Как бы то ни было, я стала первым человеком с кольцом в носу у нас в школе, так что с мятежной гордостью прошлась мимо директора, который, как я ожидала, тут же запрется у себя в кабинете, чтобы подавить девчачий бунт, который вот-вот начнется из-за того духа анархии, который исходит от моего псевдопирсинга. Директор заметил это, но показался мне скорее озадаченным, чем обеспокоенным, и как будто старался сдержать смех, когда показывал на меня школьному повару, – ну а та была просто в недоумении.

Ну и еще она была моей мамой.

И это была ее клипса.

Мама мысленно вздохнула, тряхнула головой и продолжила нарезать желе. Никто из нас потом никогда не упоминал об этом случае (и не носил эту серьгу).

У того, что моя мама работала в школьной столовой, были свои плюсы и минусы, потому что она разрешала мне прятаться в школьной кладовке, когда у меня не задавался день, – но зато каждый раз, проходя мимо столовой, я слышала ее громкий шепот:

– Дорогая, не сутулься. Ты выглядишь такой подавленной.

И остальные дети были такие все:

– Симпатичная у вас сетка для волос, мама Эльвиры[12].

Так что да, в старших классах было просто на хрен охренительно. Причем многие люди говорят мне, что у каждого есть ужасные воспоминания о старших классах, и тогда я обычно говорю:

– Что, правда? Значит, кульминацией вашего выпускного класса был момент, когда вы засунули свою руку во влагалище коровы?

После этого они ничего мне не говорили. Как правило, больше никогда.

Казалось, у моей сестры Лизы никогда не было проблем с тем, чтобы вписаться, и она старалась отдалиться от меня как можно больше, при этом не переставая уговаривать меня записаться в школьные кружки, как это делали все остальные. Лиза занималась легкой атлетикой, баскетболом, участвовала в школьном театре, а совсем недавно ее избрали на роль школьного талисмана – огромной птицы мужского пола по имени Уолли. Мы все ей гордились, потому что конкуренция была неслабая, и она крайне серьезно отнеслась к своей новой роли, тренируясь выплясывать в костюме у нас в гостиной. Пока мы ждали возвращения родителей домой с работы, я наблюдала за ней и давала различные советы по технике исполнения.

– Попробуй сильнее трясти крылом у себя на заднице, – услужливо предлагала я.

– Хвостовыми перьями, – поправляла меня она (с поразительной для человека, у которого на ногах птичьи лапы, снисходительностью) слегка приглушенным из-за того, что на плечах у нее была огромная птичья голова, голосом. – Они называются хвостовыми перьями. И раз мы уж тут начали раздавать друг другу советы, то, может быть, тебе стоит прекратить постоянно ходить только в черном? Люди думают, что ты с приветом.

– Люди думают, что я с приветом, из-за того, что я часто ношу черную одежду? – спросила я. – Да ты вообще одета как курица.

Лиза безразлично пожала плечами.

– Может, и так, но меня выбрали одеваться как курица, и когда я завтра пойду в этом костюме по коридору, люди будут улыбаться и давать мне пять. А вот когда ты будешь идти по коридору, они будут расступаться и избегать зрительного контакта с тобой, чтобы ты не наложила на них порчу Вуду.

– Ладно, ну, во-первых, никто не может дать тебе пять по-настоящему, потому что у тебя нет рук. А во-вторых, чтобы наложить на кого-то порчу Вуду, мне бы понадобились его волосы или обстриженные ногти».

– ВОТ ИМЕННО ОБ ЭТОМ Я И ГОВОРЮ! – закричала Лиза, прервав свои птичьи дела, чтобы неодобрительно скрестить крылья на груди. – Ты не должна даже знать, как накладывать порчу Вуду. Это странно. НЕУЖЕЛИ ТЕБЕ ТАК СЛОЖНО ХОТЯ БЫ ПОПЫТАТЬСЯ БЫТЬ НОРМАЛЬНОЙ?

– Ой, извини… Не могла бы ты повторить последнюю фразу? – попросила я. – Я не расслышала тебя через твою ГИГАНТСКУЮ ПТИЧЬЮ БАШКУ.

Лиза сняла с себя птичью голову, готовясь, должно быть, прочитать мне лекцию, но я не собиралась выслушивать от человека в костюме птицы поучения относительно того, что мне нужно стараться лучше вписаться в окружение, так что я заперлась от нее в туалете. Несколько минут спустя Лиза нерешительно извинилась передо мной через закрытую дверь – скорее всего, она просто вспомнила, что на руках у нее по-прежнему толстенные птичьи крылья, а я – единственный человек в доме, который может расстегнуть на ней костюм, если она захочет в туалет. Да, это было жестоко.

На такие риски приходится идти, когда вымениваешь большие пальцы на популярность в школе.

Наверное, именно поэтому Большая Птица из «Улицы Сезам» ведет себя со всеми так мило. Как бы приходится быть милым, когда ты заперт в костюме, и то, сможешь ли ты сходить в туалет, полностью зависит от благорасположения окружающих, у которых есть на руках большие пальцы. В самом деле, если бы у нас вдруг закончились смирительные рубашки, то можно было бы надевать на людей вместо них старые костюмы школьных талисманов. Кроме того, если этим людям удастся сбежать из психушки, то передвигаться им будет не легче, чем в смирительной рубашке, но выглядеть при этом они будут далеко не так пугающе. Им необязательно будет кричать на перепуганных детишек на автобусной остановке – ведь они будут смотреться как обворожительно задрипанные Маппеты, которые просто потерялись и нуждаются в душе. Все в выигрыше. Кроме того, мне кажется, что я только что решила проблему с бездомными[13].

Как бы то ни было, слова моей сестры все равно звенели у меня в ушах на следующий день в школе, и я решила сделать усилие, чтобы вписаться в окружение. Вот как давление, которое я ощущала из-за полученного моей сестренкой птичьего костюма, привело меня к тому, что моя рука застряла во влагалище у коровы. Вот почему давление со стороны общества – ужасная вещь. Честно говоря, по этой главе можно было бы снять неплохой подростковый фильмец.

Самым странным в том, что я помогла забеременеть корове в старших классах, было то, что официально на эти занятия я даже не была записана.[14] На большую часть обязательных предметов я отходила в первые два года, так что оставшиеся два года заполнила легкими факультативными занятиями. Я любила искусство, однако уже прослушала три художественных курса, которые предлагались в моей школе, так что мой преподаватель по ИЗО разрешил мне придумать новый. Я выбрала «Дизайн средневековых костюмов», однако после первых полутора месяцев он мне наскучил, так что я переключилась на «Блестки! Самые блестящие пуговицы!», но тут учитель заметил, что у школы нет денег на блестки, да и я, пожалуй, не готова к продвинутым занятиям по блесткам, раз полагаю, что блестки – это пуговицы, так что я перестала туда ходить. Вместо этого я записалась помогать школьной администрации и в обед сидела вместо миссис Вильямсон, временной секретарши, чье рабочее место располагалось за соседней дверью средней школы (7–9-й классы), а та проводила обеденный перерыв, выпивая в своей машине. Это была нервная разведенная женщина, в верхнем ящике стола которой всегда валялись невероятно похабные романы, а как-то раз она мне рассказала, что домашние коты съедают своего хозяина через час после его смерти. Она пропала где-то через месяц после того, как я начала ее замещать (я подозревала, что ее просто уволили, но не могла отрицать вероятности того, что ее сожрали собственные коты), и на ее место явился автоответчик, так что никому не было особого дела до того, буду ли я выполнять свои обязанности. Свой час я проводила, скрючившись за покинутым столом миссис Вильямсон и читая оставленные ей развратные книжки, но последняя книга (это был роман Вирджинии Эндрюс, особенно красочные описания в котором были подчеркнуты карандашом) произвела на меня такое впечатление, что на следующий день я уже не спешила в ее кабинет. Вместо этого я задержалась в с/х амбаре, неторопливо убирая инструменты и сварочный аппарат.

Учитель заметил мою расхлябанность и предложил помочь ему провести урок животноводства и поехать со всеми на экскурсию на местный скотный двор. Это был небольшой класс, состоявший из одних только мальчиков, каждый из которых был одет в джинсы и ковбойские сапоги, и я (вопреки здравому смыслу) сделала глубокий вдох и, сказав: «А почему бы и нет», нервно забралась в небольшой автобус. Я была похожа на гастрольного администратора «Металлики», которого переманил на свои автобусные туры Вилли Нельсон, но парни всячески старались, чтобы мне не было неловко, и, казалось, были впечатлены тем, что я вызвалась поехать с ними. Только по приезде на скотный двор я узнала, что мы будем учиться искусственному осеменению коров. Учитель предложил мне ему помочь, ведь у меня руки потоньше, так что «корове это доставит меньше дискомфорта». Я не совсем понимала, в чем будет состоять моя «помощь», однако все встало на свои места, когда он надел мне на руку резиновую перчатку и натянул ее до самого локтя. Он всучил мне открытый термос с бычьей спермой и наполнил из него кухонную спринцовку.

Наверное, в этот самый момент мне следовало попросту убежать, но что-то было в его взгляде такое, что меня остановило. Это был взгляд мужчины, ожидающего, что девочка сейчас с криками убежит, а он потом сможет над ней вдоволь посмеяться. Ну или же это был взгляд человека, раздумывавшего над тем, как он будет объяснять повару из школьной столовой, что ему пришлось дать ее дочке эту сперму, потому что она была единственной, на кого налезал презерватив для руки. Сложно сказать. Как бы то ни было, казалось, он ждал, что я дам деру, и я решила: будь я проклята, если позволю себя осуждать человеку, таскающему с собой термос со спермой.

Так моя рука и оказалась засунутой по локоть в коровье влагалище, а я – выдавливающей сперму из спринцовки на глазах у кучи мальчишек. Это была максимально приближенная к съемкам в порно ситуация в моей жизни. Внезапно влагалище коровы напряглось, и я поняла, что моя рука застряла. Я непроизвольно закричала. Учитель запаниковал, полагая, что корова решила присесть, и сказал мне, чтобы я аккуратно вытащила руку, потому что если корова сядет, то непременно мне ее сломает. Это окончательно меня огорошило; дело было не только в той боли, которую, как я понимала, это могло мне причинить, но и в том, что мне не очень-то хотелось потом всем объяснять, что «я сломала руку во влагалище у коровы». Я выдернула руку, и корова обернулась – в ее взгляде чувствовалось отвращение. Тогда-то я поняла, что у меня в руках больше нет кухонной спринцовки.

Хотелось бы мне сказать, что я, стиснув зубы, произнесла: «Я ее там не оставлю» с сосредоточенной решительностью Брюса Уиллиса, как в том фильме, название которого я не помню. В том, что про Армагеддон[15].

Вместо этого я сделала глубокий вдох, задрала вверх голову и со всем достоинством, на которое меня хватило (а это было немного), медленно стянула с себя перчатку и ушла. Никто не позвал меня – наверное, никто из них не мог придумать, как бы поэлегантней сказать: «Ты забыла спринцовку во влагалище у этой коровы». Или они просто понимали, что первому же заговорившему придется занять мое место. Я предполагаю, что кто-то все-таки вытащил эту спринцовку (хотя бы ради коровы), но я не знаю этого наверняка, потому что не стала дожидаться, чем все закончится. Я просто вышла на улицу и ждала, пока не покажутся остальные. Я была готова услышать издевательства, но так никогда и не услышала. Ребята были бледные, и их слегка потряхивало, но они смеялись над собственными шутками про быков, а учитель с/х ободрительно похлопал меня по спине, когда мы вернулись к автобусу.

Мы вернулись в школу, как раз когда моя сестра выходила из спортзала, где тренировалась выступать вместе с группой поддержки. Она по-прежнему была одета в костюм Уолли и щеголевато размахивала своими хвостовыми перьями. Увидев меня, она замедлила шаг и пошла рядом со мной по направлению к школе, и пока мы шли в тишине, до меня дошло, что более нелепую на вид парочку сложно себе вообразить.

– Как дела? – осторожно поинтересовалась она. – Ты какая-то странная.

– Я воспользовалась твоим советом насчет того, чтобы вписаться, – сказала я куда более спокойным, чем ожидала, голосом.

– И? – спросила она.

– И моя рука застряла во влагалище у коровы, – ответила я, уставившись куда-то вдаль.

Лиза сразу же остановилась и посмотрела на меня, как мне показалось, с разочарованием. Ну или просто она была в шоке. Сложно было сказать из-за этой птичьей башки. Потом она пошла дальше рядом со мной, упорно всматриваясь в окружавшие нас хлопковые поля, словно там можно было найти достойный ответ на мое заявление.

– Что ж, – сказала она, пытаясь подобрать нужные слова. – Бывает. – Она сказала это с таким достоинством, словно внутри ее птичьего костюма сидел крохотный умудренный жизнью Морган Фриман, который подсказывал ей, что отвечать.

– Я чуть не потеряла руку, – добавила я, поддерживая разговор, и в мой голос закралась легкая истерическая нотка. – Я чуть не потеряла свою руку внутри коровьего влагалища.

Я несколько преувеличивала, однако к этому моменту я чуть ли не подбивала ее на ссору, так как мне начинало казаться, что немалая часть ответственности за случившееся лежит на ней.

Она осторожно кивнула, и ее клюв стал раскачиваться вверх-вниз, явно настроенный продолжать разговор в нормальном тоне.

– Внутри коровьего влагалища, говоришь? Что ж, это… это просто невероятно, – сказала она с той же интонацией, с которой говорят, что вот-вот похолодает или что лошади не умеют блевать. – Итак, – она выдержала паузу, – возможно, ты неправильно поняла мой совет.

Я смерила ее взглядом.

– Но знаешь, что? Именно из таких моментов и состоят воспоминания о старших классах, не так ли?

Она приподняла свои крылья и попыталась, как я поняла, изобразить «джазовые ладошки»[16].

– Ура воспоминаниям? – неуверенно сказала она несколько извиняющимся тоном.

И вот тогда я ее ударила.

Но лишь мысленно, потому что, по правде говоря, начать день с застрявшей в коровьем влагалище руки и закончить его избиением человека в костюме птицы было бы уже слишком даже для меня.

Тем не менее в каком-то смысле она была права… действительно нужно наслаждаться своими старшими классами и ценить их, потому что будешь помнить их до конца жизни.

Например, когда попадешь в тюрьму или грабители приставят пистолет к твоему виску, ты сможешь сказать про себя:

«Что ж, ну я хотя бы не в старших классах».

Старшие классы – это днище, и они даются нам жизнью для того, чтобы было потом с чем сравнивать. Я знаю это, потому что как бы дерьмово все ни было, я всегда могу оглянуться назад и сказать: «Ну хотя бы у меня не застряла рука в коровьем влагалище».

На самом деле эта фраза стала как бы моим жизненным кредо. Еще я произношу ее, когда не могу подобрать слова в разговоре с людьми, скорбящими по поводу смерти бабушки или дедушки. «Ну хотя бы у тебя рука не застряла в коровьем влагалище», – шепотом говорю я такому человеку, пытаясь как-то подбодрить, и похлопываю его по руке. И это работает, потому что так оно и есть, а еще потому, что, представив себе нечто столь неприятное, они сразу же перестают плакать. Наверное, они видят в этом одну из величайших прописных истин жизни. Ну или все дело в том, что большинство людей не рассказывают про застрявшие в коровьем влагалище руки во время похорон. Сама толком не знаю. Меня не так часто приглашают на похороны.

ДОПОЛНЕНИЕ: Когда я только написала эту главу, то поняла, что людям будет не так просто во все это поверить, так что я нашла контакты своего бывшего школьного директора и отправила ему по электронной почте это письмо (здесь оно сокращено), которое только доказывает, что мне следует запретить пользоваться электронной почтой, когда я выпью:

…Я тут подумывала написать про искусственное осеменение коров, но проблема в том, что у меня хреново с памятью, и я не могу вспомнить все детали. Наверное, я просто подавила эти воспоминания. Ну или все дело во всей той наркоте, которую я принимала в колледже.

Вот как я помню это: резиновая перчатка по локоть и кухонная спринцовка, которая засовывалась корове во влагалище. Готова поклясться, что мы именно так это и делали, однако, насколько я знаю, теперь предпочтительным является ректовагинальный метод. Может, я что-то путаю? Потому что, уверена, я бы запомнила, если бы засовывала руку корове в задний проход. Но опять-таки мне приходится расспрашивать своего школьного директора о подробностях того, как я проводила искусственное осеменение корове, так что, очевидно, на мои воспоминания не стоит полагаться полностью.

А не осталось ли каких-нибудь фотографий того, как это делается? Я понимаю, что это, пожалуй, самая странная просьба, которую вы получали от бывшего ученика, и заранее приношу за это извинения.

Я также приношу извинения за то, что посылаю вам письмо, в котором есть слово «ректовагинальный». Могу вас заверить: я сама этого не ожидала.

Обнимаю,

Дженни

Отправив это письмо, я тут же поняла, насколько оно было неподобающим, так что позвонила Лизе и сказала: «Слушай, я тут, по ходу, только что отправила нашему школьному директору письмо со словом «ректовагинальный»», а она была такая вся: «А это кто?», и я была такая типа: «Нет, серьезно. Это. Только что. Произошло». Перестав биться головой о письменный стол, она заметила, что я так ничего и не усвоила, и согласилась с тем, что мне, пожалуй, следует позвонить его секретарше и попросить ее удалить письмо из его аккаунта, пока он его еще не открыл. Было, однако, слишком поздно, потому что он сразу же его открыл и ответил, и, казалось, он совершенно не был удивлен. Он заверил меня, что в начале девяностых практически никто не делал это ректовагинальным способом, и это было правдой во всех смыслах. Он поискал фотографии, но ничего не нашел – наверное, никому не приходило в голову фотографировать несовершеннолетних девушек, засунувших руку во влагалище корове. Наверное, потому, что эти фотографии с большей вероятностью попали бы в хранилище для вещественных доказательств, чем в фотоальбомы воспоминаний о золотом детстве.

Нарисуй мне гребаную собаку

Предупреждение: Моему агенту и издателю эта глава не нравится, потому что она про то, как я принимала наркотики (неумело), и она не особо вписывается во всю остальную книгу, но я возразила, что «наркоши проникнутся», а не «наркоши испытают самодовольство и гордость своим жизненным выбором», когда ее прочитают, так что я, по сути, бью сразу по всем группам читателей. Но тогда они мне сказали, будто бы я написала слишком невнятно и запутанно, чтобы делать из этого полноценную главу. Может, они и правы. Вот почему эта глава вовсе не полноценная. Это бонусная история, которую можно пропустить, – она нужна для того, чтобы вам казалось, будто за сегодня вы сделали больше, чем на самом деле. Так что вы можете подчеркивать отдельные фразы и делать пометки для себя на полях, чтобы люди в метро думали, будто вы либо очень умны, раз читаете в метро учебник, либо достаточно богаты, чтобы использовать книги в твердом переплете для заметок. Вам не разрешается, однако, осуждать эту главу, потому что это не полноценная глава. В качестве заметки, однако, могу сказать, что она охренительно впечатляющая.

Особая заметка для моих детей-подростков, которые, возможно, у меня когда-нибудь будут: все, кто принимает наркотики, полные мудаки. Не принимайте наркотики. Из-за них вы умрете, и у вас отвалятся сиськи. Это случилось с вашей тетей Ребеккой, и именно поэтому вы никогда про нее ничего не слышали. Но мы храним ее сиськи в коробке, чтобы не забывать об этом ужасном уроке, и если я хоть раз почую, что от вас пахнет травкой, я надену их на вас во сне, и вы проснетесь с сиськами мертвой женщины на лбу. Что ж, можете переходить к следующей главе, потому что сейчас я расскажу, как занималась сексом с вашим отцом.

ПРЕДИСЛОВИЕ: На самом деле тут нет никакого предисловия. Просто я хотела понять, сколько абзацев смогу впихнуть, прежде чем начать саму главу.

Дополнительное предисловие: Четыре. Оказалось, что четыре.

Мне было восемнадцать, когда я первый раз попробовала кислоту (ЛСД). И это было здорово. И одновременно ужасно. А еще я была немного идиоткой, потому что додумалась специально выждать, пока пройдет целая неделя после моего совершеннолетия, означавшего, что меня в случае чего будут судить за хранение наркотиков как взрослую.

Мой друг Джим баловался кислотой с пятнадцати лет, и меня завораживали его рассказы про эксперименты с ЛСД, в том числе недавнее наркотическое откровение, что всех людей объединяет друг с другом наличие сосков.

– В смысле… У нас у всех они есть, не так ли? – возбужденно спросил он меня. – И разве есть какое-то другое возможное объяснение наличия у мужчин этих бесполезных частей тела, кроме как того, что это неоспоримое доказательство единства мужчин и женщин в этом гигантском космическом бульоне, который мы все называем вселенной?! Мужчины и женщины… мы все едины! Просто все относительно!

Он назвал это откровение «Теорией относительности», но кто-то заметил, что она уже существует, так что он неохотно изменил название на «теорию относительности Джима». Тогда она показалась мне гениальной, только я была пьяная в стельку.

Меня одновременно пугала и очаровывала идея о существовании целого мира, известного лишь тем, кто закидывается кислотой, и я была совершенно заинтригована присущим Джиму наркоманским жаргоном, которым он очень ловко владел. Мне не терпелось «обзавестись» связями в наркобизнесе и казалось, что единственный вариант, при котором бы я могла честно использовать эту фразу, – это начать спать с каким-нибудь аптекарем или встретить человека, время от времени приторговывающего спидами (амфетамины). Второй вариант казался мне более простым и уменьшал риск заразиться какими-нибудь венерическими заболеваниями. К тому же у меня не было знакомых аптекарей.

Джим как-то рассказал мне про случай, когда он ждал у себя дома, пока за ним заедут друзья, чтобы вместе закинуться кислотой. Он решил не терять зря времени и принять ЛСД, пока его мама смотрела в соседней комнате телевизор. К сожалению, друзья тоже решили принять кислоту заранее, и, обдолбавшиеся, поехали на машине забирать Джима, что было бы крайне глупо и опасно, если бы на самом деле они не сидели за обеденным столом, только думая, будто едут в машине, – так что это было не так уж опасно и просто крайне глупо. Они просидели за этим столом все следующие четыре часа, потому что никто не знал, где педаль тормоза, и выходить из машины было страшно. По сути, это была самая долгая поездка на машине без участия машины. Тем временем Джим в своей комнате взял ручку и стал рисовать в телефонной книге. Только он накорябал человечка, как этот человечек ожил и сказал:

Чувак. Нарисуй мне гребаную собаку.

Тогда-то Джим понял, что наркотики подействовали, а когда немного погодя в комнату зашла мама Джима, огромный орел пролетел мимо нее и приземлился к нему на кровать. Джим говорил, что нарисованный человечек начал вопить, но он не обращал на него внимания, потому что был обдолбан, но не настолько, чтобы не понимать: если он начнет разговаривать с рисунком в телефонной книге, то это будет выглядеть подозрительно.

Джим заметил, что мама смотрит на него настороженно, но уже был настолько обдолбан, что не помнил, задал ли он ей вопрос, на который она не ответила, или она задала вопрос, на который он не ответил. Ему показалось, что будет еще более странно, если он задаст ей еще один вопрос, особенно учитывая то, что он не помнил вопроса, который на самом деле ей и не задавал. Так что они просто сидели, продолжая играть в эти весьма неловкие гляделки. Тогда нарисованный человечек заметил, что если орел не был галлюцинацией, то его мама должна была сразу понять, что он под кайфом, потому что кто станет говорить: «Ой, да нет ничего странного в том, что здесь сидит этот орел»? Джим нервно засмеялся и попытался посмотреть на свою маму взглядом, который, как он надеялся, говорил что-нибудь вроде: «Ух ты. Наш мир – странное место, где орлы могут приземляться тебе на кровать, а могут и не приземляться, не правда ли?»

Но на самом деле он, должно быть, говорил что-то ближе к «Срань господня, как же я, на хрен, обдолбался», потому что на следующий день мама Джима отправила его в местный психиатрический/реабилитационный центр, который помог ему найти Бога и познакомил с куда более серьезными наркотиками, чем те, которые можно найти на улице. Когда он вернулся, то только и говорил, что про карбонат лития да про Иисуса, и когда я упомянула, что мне очень хочется попробовать ЛСД, он закатил глаза, словно был знатоком вина, у которого я только что спросила, как лучше всего раскупорить бутылку портвейна.

НАРКОШИ ПОРОЙ НА УДИВЛЕНИЕ ЛЮБЯТ ОСУЖДАТЬ ДРУГИХ. ПОЖАЛУЙ, ТОЛЬКО В ЭТОМ КРУГЕ ОБЩЕНИЯ ЛЮДИ, КОТОРЫЕ ТОЛЬКО ЧТО ВКАЛЫВАЛИ ДРУГ ДРУГУ В ЗАДНИЦУ ЛОШАДИНЫЙ ТРАНКВИЛИЗАТОР, МОГУТ НА ПОЛНОМ СЕРЬЕЗЕ СМОТРЕТЬ НА ТЕБЯ СВЫСОКА, ПОТОМУ ЧТО ТЫ НЕ ТАКОЙ КРУТОЙ, КАК ОНИ.

Если, конечно, не существует какого-то клуба фетишистов-любителей лошадиных клизм, в чем я сомневаюсь. Погодите, дайте-ка я гляну в Интернете.

Срань господня. Не нужно вбивать этого в поиск, ребята.

К счастью, когда тусуешься с наркошами, в конечном счете непременно натыкаешься на идеального барыгу, и для меня таким стал Трэвис. Это был длинноволосый блондин за двадцать, который жил вместе с родителями. Казалось, он всегда знал кого-то, у кого были наркотики, однако почти никогда не принимал их сам, что делало его не таким уж и настоящим барыгой, но каждый раз, когда нам с друзьями была нужна травка, мы звонили ему, потому что больше нам достать ее было негде. Он был скорее посредником, оберегавшим нас от встречи с «настоящими барыгами» – в нашем представлении это были здоровенные злобные чернокожие с проколотыми ушами и пейджерами, которые непременно бы нас засмеяли. До смерти. В моем представлении все озлобленные чернокожие были отморозками, которые таскают с собой ножи с откидным лезвием и у которых бывают имена вроде «Чарли Петарда». (На самом деле тогда у меня не было ни одного знакомого чернокожего, что должно быть и так понятно, если судить хотя бы по одному этому абзацу.)

У одного моего знакомого был дом в пригороде, и он предложил устроить у него небольшую ЛСД-вечеринку для меня и еще нескольких людей из нашего круга, которые тоже никогда раньше не закидывались кислотой. Так что мы позвонили Трэвису и попросили его привезти столько кислоты, чтобы ее хватило на нас шестерых. Трэвис приехал и сказал, что наркотики в пути, и где-то пятнадцать минут спустя подъехала машина доставки пиццы. К двери подошел курьер с грибной пиццей и неразрезанным листком, пропитанным кислотой. Курьер, которому было под двадцать, был ниже меня где-то на полметра, и кожа у него была белая-пребелая, хоть серьги и пейджер у него и были (что было весьма впечатляюще, так как дело было в начале девяностых, – хотя, наверное, пейджер ему был нужен лишь для того, чтобы принимать заказы на пиццу). Звали его Джейкоб. Позже Трэвис рассказал мне, что кто угодно может покупать у Джейкоба кислоту, если назвать «кодовую фразу», когда звонишь заказать пиццу. Тогда я думала, что это что-то в духе «Плаща и кинжала», например: «Одну пиццу с пепперони без корочки» или «Большой сырный хлеб, и птицы пролетают в полночь», но на самом деле нужно было, наверное, просто сказать: «И попросите Джейкоба принести кислоты», потому что, по правде говоря, с воображением у них у всех были проблемы.

Джейкоб продал Трэвису кислоту по четыре доллара за дозу, а потом Трэвис провернулся и продал ее нам по пять долларов за дозу, что было немного нелепо, да и прибыль получилась у него мизерная. Мы закинулись кислотой, и Трэвис сказал, что если накинуть ему еще десятку, то он останется и присмотрит за нами, чтобы мы случайно не отрезали себе руки. Я ни капли не беспокоилась по этому поводу, пока он об этом не упомянул, но теперь мысль была посеяна у нас в головах, и я ни капли не сомневалась, что как только он уйдет, мы все начнем дружно отрезать себе руки, так что я протянула ему десять баксов. Трэвис предупредил нас, что если нам вдруг покажется, будто соседские коты мысленно нам угрожают, то, скорее всего, это не так. А еще он попросил нас не пялиться на солнце, потому что от этого мы ослепнем (что, может, и оказалось бы полезным советом, не будь на часах десять вечера).

– Оседлайте зверя… не позволяйте зверю оседлать себя, – посоветовал нам наш мудрец.

По правде говоря, я переживала, что кислота и вовсе на меня не подействует. Я уже курила травку до этого, однако так и не почувствовала полного головокружительного прихода, про который мне все так красочно рассказывали. Я испытала все возможные побочные эффекты, но кайфа – почти никакого. В то время как мои друзья, развалившиеся в мягких плетеных креслах, были погружены в безрезультатные поиски рифмы к слову «апельсин», я слопала целую коробку печенья и начала загоняться, что соседи вызвали копов.

«ШМАПЕЛЬСИН!»

завопила я, судорожно брызгая освежителем воздуха, чтобы скрыть запах.

– Шмапельсин рифмуется с апельсином. А теперь помогите мне кто-нибудь подпереть дверь холодильником!

Никто мне так и не помог.

То, что мне никак не удавалось накуриться, скорее всего, было связано с тем фактом, что я не могла удержать дым в легких. Многие говорят, что если кашляешь, когда куришь травку, то вставляет еще больше, но эти люди лжецы. Я делала затяжку, и едкий дым начинал жечь мне глотку, словно раскаленная докрасна кочерга, и я начинала кашлять, как больной эмфиземой шахтер. У которого к тому же туберкулез. Ну и… Я не знаю… птичий грипп. Что там есть похуже туберкулеза? Что бы это ни было, звук был такой, как будто я этим болею. И еще я постоянно вдыхала попадающиеся в траве семена, а все мои друзья были слишком обсажены, чтобы просто произнести слова «прием Геймлиха», так что каждая затяжка была сродни игре в русскую рулетку и провоцировала несколько минут истошного кашля, из-за которого я обрызгивала всех вокруг, как мне казалось, кусочками своих разорванных легких. Не думаю, что кто-то курил травку менее сексуально, чем это делала я.