Помоги проекту - поделись книгой:
Когда же этот чаемый пожар и вправду разразился, писателю пришлось эмигрировать. Он попал сначала в Харбин, а затем 40 лет (1923-1963 гг.) жил в Нью-Йорке, где зарабатывал на жизнь исключительно литературным трудом. Нередко печатал свои рассказы дважды, а то и трижды, порой под разными заглавиями. Был осторожно уклончив в общении с литераторами.
Характерно, что ни в мемуарных очерках И.М. Троцкого, ни в его переписке за исключением вышеприведенной фразы упоминания о Гусеве-Оренбургском никогда больше не встречаются, хотя с 1950-х они оба жили в Нью-Йорке, сотрудничали в русскоязычной прессе и, казалось бы, должны были пересекаться.
Не менее интересно и другое — И.М. Троцкому принадлежит статья «Еврейские погромы на Украине и в Белоруссии 1918-1920 гг.»37, однако еще за 45 лет до ее написания его бывший «крестный» буквально по горячим следам опубликовал свое исследование на эту тему — «Багровую книгу»38.
Послесловие к нему, поражающее своей убийственной и беспощадной прямотой, написал Максим Горький:
Книгу эту следовало бы озаглавить так: «Деяния обезумевших скотов». Составляя кровавую книгу грязных подвигов христолюбивого русского народа, В.И. Гусев-Оренбургский, бывший священник, человек совестливый, чувствовал себя, должно быть, очень подавленным той позорной правдой, которую ему пришлось видеть, слышать и рассказать. Он употребил немало усилий для того, чтобы собрать и отметить все, самые ничтожные проблески примитивной «жалости», видимо надеясь, что эта «жалость» — свойственная даже и животным, но оскорбительная для разумных людей, — эта жалость ляжет яркими пятнами трогательной человечности на однообразно-мрачную картину бессмысленного, бредового зверства».
Вспоминая о том, как он делал «первые робкие шаги на литературном поприще»39 И.М. Троцкий описывает и свою первую встречу с А.И. Куприным:
Время горячее и вдохновенное. Россия клокотала политическими страстями. Столица жила как в горячке. Литература и журналистика расцветали пышным цветом. Чуть ли не каждый день нарождались новые журналы и газеты. Откуда-то из провинциальной глуши нагрянула в Петербург целая ватага молодых талантов и дарований. Страницы новых изданий пестрели незнакомыми именами. Раскрепощенное от цензурных оков слово играло яркой мыслью и пенилось революционным задором. Литературный Петербург бредил наяву. Не знал грани дня и ночи. <...>
Звезда А.И. Куприна стояла тогда в зените славы. Мне страстно хотелось с ним познакомиться.
— Куприн у меня сегодня будет. Приходите. Познакомитесь... — сказал небрежно Пильский, поправив неизменно сползавшее пенсне.
И вот я у Пильского. В его «берлоге», как тогда в литературном мире окрестили беспорядочно заваленную книгами, журналами и газетами квартиру неистового критика. С трепетом и волнением жду знаменитого автора «Поединка».
Я мыслил себе Куприна стройным красавцем и бравым офицером. Такое представление создал себе о нем, читая его изумительные произведения.
Каково же было мое разочарование, когда в комнату шумно ввалился всклокоченный увалень в сильно потертом костюме и в брюках с «бахромою».
От наблюдательного писателя трудно было скрыть изумление.
— Что, батенька, разочарованы. Вы себе меня иным рисовали? Не смущайтесь, юноша! Не вы первый и не вы последний!.. Послушайте, какой курьез со мной в Самаре произошел.
Попал я в этот богоспасаемый город случайно... Дело было зимою. Поезд наш застрял в снегу. Решил переночевать в городе. Куда пойти? Отправился в дворянский клуб. Хотя знакомых никого, костюмчик неважный, все же впустили. С холода да от одиночества немного лишнее выпил. Подходит ко мне старшина и справляется о моей персоне. Замечаю, что у старшины физиономия расплывается в улыбку и он с ехидцою говорит: «Вы что же, быть может, писатель Куприн?» Киваю утвердительно головою. Он, дескать, самый и есть. Поверите, чуть не отколотили! Даже хмель прошел. С трудом спасся...
Вот, батенька, в какие переделки попадаю из-за своей внешности.
В эмиграции И.М. Троцкий без сомнения не раз встречался с Куприным, но никаких воспоминаний больше не оставил.
Петр Моисеевич Пильский — один из самых плодовитых и ярких русских публицистов первой половины XX в. — родился в 1876 г. в офицерской семье в Орле. Его мать принадлежала к старинному французскому роду Девиер — этой фамилией журналист, использовавший огромное количество псевдонимов40, часто подписывал свои литературно-критические статьи и заметки. По желанию отца Петр с младых ногтей начал делать военную карьеру: учился в Московском кадетском корпусе, в престижном Московском Александровском военном училище. В училище Петр Пильский близко сошелся с Александром Куприным. Дружба этих впоследствии известных литераторов со временем переросла в литературное сотрудничество. Впервые Пильский осознал себя литератором после того, как стал посещать литературный кружок Валерия Брюсова.
Сам Пильский, однако, тяготел к реалистической традиции, придерживаясь «классической» линии Пушкин — Лев Толстой — Чехов. В 1894 г. он посетил Ясную Поляну, где имел личную беседу со Львом Толстым. И хотя на Толстого сам он особого впечатления не произвел, Пильский запомнил их встречу на всю жизнь, восприняв доброжелательное отношение писателя к своей персоне как благословение на серьезные занятия литературой. Решив посвятить себя литературе, Пильский выходит в отставку и в 1898 г. появляется в Петербурге, где обзаводится солидными литературными знакомствами: Владимир Короленко, Максим Горький, Леонид Андреев...
Пильского знали и как хорошего лектора, сочетавшего талант едкого фельетониста и жадного на впечатления репортера41.
Хотя Пильский чурался всякого рода «измов», он, как отмечалось выше, поддержал в начале пути идейного вождя акмеизма Николая Гумилева, дружил с футуристом Василием Каменским и даже выступал на эпатажном вечере футуристов в Одессе в начале 1914 г.42
По многочисленным воспоминаниям современников, в быту Пильский был склонен к загулам, жил беззаботно и безрассудно:
Пильский был темпераментный и бойкий писатель, отлично владевший пером, но бреттер, самохвал, забияка, кабацкий драчун43.
В 1914 г. Пильский был мобилизован и отправлен на фронт, где пробыл два года. На войне командовал разными подразделениями — ротой, батальоном. Демобилизованный по ранению в 1916 г., он продолжал активную литературную деятельность вплоть до 1918-го:
<...> 1918 г. стал годом бегства Пильского из Советской России. Столкнувшись с любопытным фактом — в мае 1918 г. петербургские матросы «волей революционного народа освободили из психиатрической больницы Николая Чудотворца сумасшедших...» — Пильский начал собирать материалы по этому вопросу у врачей-психиатров. Эти изыскания привели его к политическому, антибольшевистскому выводу — о душевной болезни большевистских комиссаров. В статье «Смирительная рубаха», опубликованной в петербургской вечерней газете «Эхо» летом 1918 г., Пильский употребил термин «душевно больные» не только в метафорическом, но и в буквальном смысле. Позже, уже в эмиграции, он писал: «Я наверно и точно знал, что Раскольников, занимавший тогда виднейшее положение комиссара Балтийского флота, — многолетний пациент психиатров, что он сидел в сумасшедшем доме, что продолжает лечиться <...>. Знал, что пользовался услугами невропатологов и сам Ленин...». Естественным следствием статьи стал арест автора.
Пильский был отправлен в военную тюрьму, но давать показания до суда отказался. Прошли месяцы, до суда дело так и не дошло (разбирательство было невыгодно и неудобно самим большевикам, в то время еще пытавшимся соблюдать видимость правовых норм). Чтобы ослабить значение статьи, большевики объявили сумасшедшим самого Пильского. Воспользовавшись временно предоставленной свободой, Пильский бежал из Петербурга44.
Несколько лет он метался по охваченной гражданской войной России, неоднократно арестовывался — то махновцами, то большевиками, в октябре 1921 г. оказывается в Прибалтике — в Риге, где сразу входит в круг сотрудников газеты «Сегодня», год спустя перебирается в Эстонию, где проработает пять лет (опубликовав за это время около тысячи статей в местной и в зарубежной печати, на русском и на эстонском), а в 1927 г. возвращается в Ригу, где проживет до конца своей жизни, заведуя литературным отделом «Сегодня», ставшей к тому времени одной из самых читаемых газет русской эмиграции.
В эти годы искрометные и одновременно изящные публикации Пильского на темы литературы, искусства и театра имеют большой успех. В эмиграции Пильского ценили также как одного из лучших литературных критиков, который собирал по крохам и оценивал данные о литературной жизни всего русского зарубежья. При этом «многие известные писатели считали Пильского благожелательным критиком, свойство, которое в литературных кругах, — по мнению Алданова, — встречается далеко не часто». Пильский всячески способствовал продвижению русской эмигрантской литературы на прибалтийскую литературную сцену. Благодаря ему в Риге было осуществлено единственное прижизненное издание прозаических сочинений Юрия Фельзена, опубликована автобиографическая повесть Куприна «Купол святого Исаакия Далматского» и поздние прозаические произведения Бунина, с которым его связывали особенно теплые отношения.
В 1928 г. под псевдонимом «П. Хрущов» Пильский публикует роман «Тайна и кровь» в жанре революционного детектива-боевика, предисловие к которому написал Александр Куприн. Книга имела большой коммерческий успех и дважды переиздавалась (в Англии и Франции). В 1929 г., уже под его настоящим именем, в Риге выходят две книги мемуарных очерков «Роман с театром» и «Затуманившийся мир», тепло встреченные эмигрантской критикой.
7 июня 1940 г. в Латвию входят войска Красной армии. Эмигрантскую газету «Сегодня» закрывают, в квартире Пильского устраивают обыск и изымают рукописи из домашнего архива. Поскольку незадолго перед этими событиями Петр Пильский пережил инсульт и находился в парализованном состоянии, он избежал ареста и депортации. В декабре 1941 г. Пильский скончался в своей рижской квартире, из которой не выходил последние полтора года.
Эпоха «Серебряного века» ознаменовалась, в частности, невиданным доселе расцветом публицистики, появлением большого числа качественных газет и журналов, как регионального, так и всероссийского масштаба. Профессия журналиста, особенно центральных газет, становится очень востребованной и хорошо оплачиваемой. Времена газетчиков-«щелкоперов» канули в небытие. На их место пришли высокообразованные молодые журналисты, из которых многие по происхождению были евреями. Среди них отметим для примера только тех, о ком речь пойдет ниже — инженера Осипа Дымова (выпускник Петербургского лесотехнического института), социолога Соломона Полякова-Литовцева (выпускник Парижской высшей школы социологических исследований), адвоката Аминада Шполянского (Дон Аминадо), имевшего диплом юридического факультета Киевского университета, и самого Илью Марковича Троцкого, выпускника Екатеринославского высшего горного училища.
Первой крупной русской газетой, с которой И.М. Троцкий стал сотрудничать, была «Русь» — газета кадетского толка, основанная А.А. Сувориным. Последний был младшим сыном русского медиамагната, крупнейшего деятеля русской культуры второй половины XIX — начала XX вв., представителя консервативно-охранительского направления Алексея Сергеевича Суворина45. Вполне возможно, что попал И.М. Троцкий в «Русь» благодаря протекции Осипа Дымова, который после знакомства с ним в Вене стал рекомендовать его как журналиста своим российским знакомым. Например, в одном из своих зарубежных писем к В.Ф. Боцяновскому, заведовавшему в газете «Русь» с момента ее основания отделом литературно-критического фельетона, он интересовался:
Нужен ли «Руси» корреспондент из Вены? Я мог бы указать
на сотрудника венских газет (больших) Илью Марковича (sic!)
Троцкого, т Wien XX Wallersteinstr. 2146.
Младший Суворин был личностью весьма незаурядной. В отличие от своего старшего брата Михаила Алексеевича Суворина, главного редактора (с 1903 г.) правоконсервативной газеты «Новое время», он придерживался либеральнодемократических взглядов. Такого же направления были издаваемые им газеты «Русь», «Молва», «Маленькая газета» и юмористический журнал «Серый волк». Помимо издательского дела Алексей Алексеевич под псевдонимом Алексей Порошин писал статьи по вопросам внутренней и внешней политики, театра и искусства. Еще А.А. Суворин увлекался изучением восточных методик самосовершенствования и безлекарственных методов оздоровления и считается пионером отечественной науки о лечебном голодании. Им было опубликовано немало работ на эту актуальную и по сей день тему, из них наиболее известны «Оздоровление голодом и пищей», «Лечение голоданием», «Практика голодания». Во время Гражданской войны А.А. Суворин участвовал в первом белогвардейском Кубанском походе и в 1919 г. выпустил книгу с резкой критикой Добровольческой армии, после чего был из нее изгнан и уехал в Югославию. Там, в Белграде, его сводный брат Михаил Алексеевич Суворин возобновил печатание газеты «Новое время», ставшей типичным профашистским изданием с выраженным антисемитским уклоном47.
В дореволюционной России слова «нововременец» и «русскословец» были нарицательными, олицетворяя противоположные в идейном плане направления общественной активности — консервативно-охранительское и либеральнодемократическое. В эмиграции, однако, два некогда весьма известных журналиста-русскословца — И. Колышко (Баян) и С. Орем, оба хорошие знакомые И.М. Троцкого, сотрудничали с «Новым временем». Сергей Иванович Орем даже состоял в редакции этой газеты (о С.И. Ореме и его переписке с И.М. Троцким в 1960-х см. ниже). Но А.А. Суворин был убежденный демократ и для газеты своего брата ни в каком качестве, по всей видимости, не подходил.
Жизнь Алексея Алексеевича Суворина в эмиграции не задалась: материально он очень нуждался, и по ложному доносу издателя одной из своих книг о лечебном голодании, не желавшем платить авторский гонорар нищему эмигранту, был посажен в тюрьму. В тюрьме А.А. Суворин начал курс голодания, чтобы «помолодеть, обновить свои стареющие силы».
На 35-м дне голодания ему была дана возможность защищать самого себя в суде. Он выиграл процесс, но продолжил свой курс голодания до 42 дней. Результаты были поразительными и получили широкую огласку, после чего А.А. Суворин развернул активную деятельность по пропаганде своего метода лечения голоданием. Он переписывался с десятками тысяч читателей, которые по его методике самостоятельно лечились от самых разнообразных заболеваний. В середине 1930-х А.А. Суворин поселился в Париже, где продолжал активно популяризовать свои теории. В 1936 г. он, в частности, выступал с публичными лекциями о лечении без лекарств. Умер А.А. Суворин, отравившись в номере одного из парижских отелей светильным газом.
Сотрудничество И.М. Троцкого с «Русью» продолжалось недолго. По его утверждению, газету Суворина-сына в 1905 г.
прихлопнули навсегда за напечатание трех очерков А. Амфитеатрова под заглавием «Семья Обмановых»48,
— хотя на самом деле «навсегда» газета была закрыта в 1908 г., когда И. Троцкий уже работал в сытинском «Русском слове». Как вспоминал Троцкий, когда он в 1906 г.:
приехал из Вены в Петербург в качестве корреспондента «Ноес винер Тагсблат», <...> пришла на мысль идея написать несколько статей о тогдашних русских настроениях <также> и в русской печати в оценке «иностранца». Поместил я несколько фельетонов и в «Русском слове» под экзотическим псевдонимом Генрих фон Дельвег49.
Фельетоны «иностранца» обратили на себя внимание петербургской и московской прессы, а моей скромной персоной заинтересовался покойный писатель-священник Г.С. Петров, находившийся в зените писательской славы. Я стал частым гостем в его гостеприимном и культурном доме50.
В другой, более поздней статье51 Троцкий уже с подробностями вспоминает, где он встретил Григория Петрова и как это знакомство изменило его жизнь.
Статьи и публичные выступления, овеянные легкой дымкой «крамолы», восторженно воспринимались молодежью. <...> репутация радикала и воспитателя детей великого князя Константина Константиновича значительно содействовали популярности Петрова. Обратили на него внимание В.М. Дорошевич — фактический редактор «Русского слова» и И.Д. Сытин, привлекшие его к постоянному сотрудничеству в газете. <...>
В одном из <литературных> салонов меня представили Григорию Петрову. Его внушительная внешность — на редкость красивого мужчины, простота и обаяние сразу покорили мое сердце. Случайно мы одновременно оставили салон и по пути домой разговорились. Помнится, я рассказывал своему спутнику о Вене, где прожил несколько лет, о встречах с Артуром Шницлером, Хуго фон Гофманисталем, Стефаном Цвейгом и другими австрийскими писателями, представителями так называемой группы «детерминистов»52, произведения которых и литературное влияние сказывалось уже и на творчестве русских символистов53.
Едва ли миновала неделя после знакомства с Г.С. Петровым, как мною получено было приглашение отобедать у него на дому в ближайшее воскресенье. <...>
Ровно в назначенный час поднимаюсь по лестнице к квартире Григория Петрова на Васильевском острове. <...> В гостиной, кроме хозяина дома, его жены и малолетнего сына, сидел пожилой человек, по-видимому, <...> гость, пришедший раньше меня. Григорий Спиридонович представляет меня жене, называет имя сына и потом с улыбкой говорит:
— Знакомьтесь! Иван Дмитриевич Сытин! <...>
За обедом И.Д. почти не участвовал в беседе, которую хозяева дома вели с нами. Жена Г.С. Петрова — врач по образованию, обнаружила разносторонность в политических вопросах и литературе подстать своему супругу. Не требовалось большой наблюдательности, чтобы почувствовать заметное стремление Григория Спиридоновича дать мне возможность проявить себя. Убеждали в этом поставленные им ряд наводящих вопросов касательно политической, социальной и культурной жизни тогдашней Австро-Венгрии, ждавшие моего освещения и оценки. В деликатной форме застольной беседы меня, по-видимому, подвергали <...> экзамену на актуальные проблемы в общеевропейском масштабе.
Петербургское гостеприимство по тому времени нисколько не уступало московскому. Как долго длилось застольное «бдение» у четы Петровых трудно вспомнить. На дворе стояла осень и рано вечерело. Сели за стол около двух часов пополудни, а когда перебрались в гостиную пить кофе — надвигались уже сумерки. И здесь только И.Д. Сытин по-настоящему заговорил, раскрыв загадку нашей встречи. <...>
— Берлин — «гиблое место»! третьего журналиста туда послали, надеялись поставить информацию и корреспондирование на должную высоту, а выходит — ошиблись в расчетах. <Последний берлинский корреспондент —
Потолкуйте с Дорошевичем и Благовым. Что касается меня, то мое благословение вам гарантировано. <...> Все расходы по вашей поездке в Москву и тамошнее пребывание оплатит контора54.
Таким образом, протекцию И.М. Троцкому в деле устройства на должность берлинского корреспондента «Русского слова» по собственной инициативе и доброте душевной составил о. Г.С. Петров.
Личность Григория Спиридоновича Петрова — искреннего и чистого служителя Русской Церкви сегодня известна немногим, тогда как с 1890-х и вплоть до революций 1917 г. оно было на слуху: публичные лекции Г.С. Петрова привлекали толпы людей, книги пользовались большим спросом.
Василий Розанов, присутствовавший на нескольких публичных лекциях Петрова, написал о нем восхищенную статью, в которой, в частности, говорил:
Образованный, просвещенный, и притом европейским просвещением, а не одною академическою схоластикой, он имел мужество убрать из своих тем, из своих оборотов речи все «интеллигентное», все сколько-нибудь затруднительное для понимания простецов... Для него быть христианином — значит в малом и слабом виде, в миниатюре сил человеческих повторять Христа. Но что Христос творил? Больных исцелял, слабым помогал, с грешниками был, все благое творил, от всего злого удерживал. И вот, быть христианином — для священника Петрова и значит, как бы идя посреди улицы народной, направо и налево кидать мешочки с добром...55.
Среди множества восхищенных поклонников мастерства Петрова выделяется фигура всесильного министра финансов России графа С. Ю. Витте, о знакомстве с которым затем на протяжении полувека рассказывал И.М. Троцкий в своих статьях-воспоминаниях56. Витте представил Г.С. Петрова ко двору, где, как выяснилось, уже были наслышаны о молодом проповеднике57. В 1908 г. его портрет написал Илья Репин58.
Внимание широких слоев читающей публики приобрел его труд «Евангелие как основа жизни» (1898)59, выдержавший около 20 изданий и переведенный на многие языки. Петров в этой книге призывал обратиться к Евангелию как к источнику знаний о том, как себя следует вести в повседневной жизни. Максим Горький в своем письме Антону Чехову писал об этой книге, что «в ней много души, ясной и глубоко верующей души... Ее написал поп и так написал, как вообще попы не пишут».
Г.С. Петров выпустил также целый ряд книжек духовнонравственного содержания — «Школа и жизнь», «По стопам Христа» (части I и II), «Братья-писатели», «К свету!», «Божьи работники», «Апостолы трезвости», «Зерна добра» и др., — из которых многие выдержали по несколько изданий. В 1899-1917 гг. Петров был деятельным сотрудником газеты «Русское слово».
Петров, как и Сытин, родился в очень бедной семье, подростком сумел поступить в Петербургскую семинарию и в 1881 году стал священником. В отличие от своих собратьев он начал привлекать внимание прихожан, затрагивая в проповедях общественные вопросы, проблемы науки, искусства и даже политики. За прогрессивные взгляды молодежь прозвала его «новым батюшкой»; в 1893 году он получил место священника в Михайловском артиллерийском училище в Петербурге, а затем стал преподавателем богословия в Петербургском политехническом институте. К 1896 году Петров уже сотрудничал в «Русском слове» (Горький с презрением относился к его статьям под псевдонимом «Русский») и каждый месяц ездил в Москву, стараясь помочь газете выжить.<...> без поддержки <Петрова > в 90-е годы существование «Русского слова» оказалось бы под угрозой. Когда Дорошевич возглавил «Русское слово», он постепенно убедился в том, что Петрову не место в редакции светской беспартийной газеты, какой виделось ему «Русское слово». Тогда Сытин основал религиозно-социалистическую газету <«Правда Божья» —
Когда в 1901 году Толстого отлучили от церкви, Петров открыто осудил такое ущемление свободы совести. За эту дерзость ему запретили читать публичные лекции, лишили сана и ненадолго сослали в монастырь. Во время русско-японской войны большой интерес в обществе вызвали его статьи в «Русском слове», которые шли вразрез с привычным духом патриотизма и утверждали, что христианам должно видеть братьев во всех людях, даже во врагах60.
Как активный сторонник христианского социализма, призывавший к «обновлению» Русской Церкви, Г.С. Петров вступил в конфликт с ее иерархами:
Часто слышатся самые резкие и тяжкие обвинения и против религии, и против Христа, и против Евангелия, против церкви. Обвинения эти большей частью, как ни горьки они, звучат правдою. Упреки заслуженны... теми, кто выдавал и выдает себя за церковь, кто хотят олицетворить в себе и Евангелие и Христа, т.е. духовенством.
<...> Я беру здесь не личные слабости, недостатки, и даже не пороки духовных лиц. Это — личное, человеческое, мимолетное, преходящее. Я разумею основное направление исторической деятельности духовенства, тот отпечаток, который оно,
После лишения сана Петров не мог более проживать в Петербурге и стал ездить по стране с лекциями. Стали ухудшаться и его отношения с Сытиным, совсем еще недавно бывшим другом и соратником. В начале 1910-х Г. Петрова, как, по мнению Сытина, излишне «левого», перестали печатать в «Русском слове»62.
После Февральской революции на Поместном Соборе 1917-1918 гг. Г.С. Петров был восстановлен в священстве.
В 1920 г. Г.С. Петров через Константинополь эмигрировал в Сербию, где, быстро выучив язык, выступил при поддержке министерства просвещения с более чем 1500 лекциями на морально-этические темы. Помимо устных выступлений по всей стране он издал на сербском языке свыше 30 брошюр, а в 1923 г. опубликовал на сербском языке книгу «Зидари живота» («Созидатели жизни», русское название «Финляндия. Страна белых лилий»). Книга снискала огромную популярность и была переведена затем на болгарский, русский, турецкий и др. языки. В Болгарии она считалась своего рода учебником, а в Турции была включена в программу учебных заведений страны, и особенно армейских училищ. Многие годы турецкие офицеры в обязательном порядке изучали «Страну белых лилий» как руководство к «обновлению жизни» в своей стране. В предисловии к одному из изданий говорится, что «Страна белых лилий» — наиболее читаемая в Турции книга после Корана.
Как большинство русских либералов-литераторов «Серебряного века» — от умеренных типа Бунина до крайних радикалов, олицетворением которых был Горький, Григорий Петров ратовал за глубинное преобразование России:
Старая Россия со старыми порядками, со старою русскою ленью, русскою распущенностью и косностью изжила себя. Грядущая новая Россия требует общенародной работы, общенародного ученья, перевоспитания всей страны и самой бодрой, кипучей, напряженной работы всех и каждого, кто хочет и сам жить полною жизнью, и чтобы Россия проявила свои силы и дарования во всем блеске и во всей красоте63.
Когда столь чаемые передовой русской интеллигенцией преобразования привели к Гражданской войне, краху гражданского общества и массовой эмиграции, Григорий Петров в развернувшейся на Западе жаркой полемике «Кто виноват?» по-прежнему оставался на либерально-демократической позиции. В незаконченной им статье «Корни болезни», посвященной причинам русской революции, он, обличая крайне правых, пишет:
Люди, выдающие себя за русских монархистов, винят кого угодно, только не себя, не свои былые хищничество и помпадурство. Винят интеллигенцию, евреев, масонов, жидо-масонов, наконец, даже антихристах...> Очевидно, <...> помпадуры русской монархии думают обмануть общественную мысль. Навести ее на ложный след и тем скрыть главных виновников крушения России, свое хищное и самодурное помпадурство64.
Григорий Петров скончался 18 июня 1925 г. в клинике Maison de Santé под Парижем, после операции неизлечимой раковой опухоли.
Примечания
1 Его дед Элиэзер Арлозоров — автор галахической книги «Сефер Хагахот Элиезер» (1902), был казенным раввином города в 1853-1911 гг.
2 В его мемуарах, впервые изданных в 1968 г. в США (на русском языке), описан знаменательный эпизод: «...в Киевском политехникуме поводом к разногласию с министерством послужила ограничительная норма для приема в институт евреев. Для Киевского политехникума была установлена норма в 15% от общего числа принимаемых студентов. После 1906 г. Правление института перестало считаться с этой нормой и число студентов-евреев к 1910 году значительно превысило установленную норму. Министр настаивал на увольнении принятых сверх нормы евреев, а правление не спешило с выполнением этого требования и все оставалось по-прежнему. Кончилось тем, что три декана института, в том числе и я, были в начале февраля 1911 уволены из института и оказались сразу и без жалованья, и без казенных квартир, которые они до того времени занимали. Из чувства солидарности левая часть профессуры подала в отставку. Отставка была принята и Политехникум сразу потерял 40% своего профессорского состава» (
3 Окончив его в 1901 г., А. Иоффе затем учился в Мюнхенском университете, где получил ученую степень «доктор философии».
4 Екатеринославское Высшее Горное училище, открытое в 1899 г., давало маркшейдерское и геодезическое образование на двух отделениях, горном и заводском.
5 Псевдоним Рутенберга-подпольщика.
6
7 См., напр.:
8
9 О работе А. Троцкого в этой газете см.:
10 «Pester Lloyd» — крупнейшая немецкоязычная газета либерально-демократического направления, издававшаяся в Будапеште в 1853-1945 гг. (возобновлена в 1999 г.).
11
12 О литературно-художественной публицистике Л.Д. Троцкого см.:
13 Презрительно-ироническое прозвище СССР, частое в статьях И.М. Троцкого.
14
15
16 О нем см.:
17
18
19 Trebbin, город в земле Бранденбург в 36 км к югу от Берлина.
20
21
22
Поделиться книгой: