Заслышав его шаги, она оглянулась. В жемчужном свете ясного утра ее простенький домотканый наряд не казался грубым, а юное личико выглядело особенно прелестным. Девушка сделала все, чтобы в праздник не ударить в грязь лицом. Юбки были безупречно отглажены, темно-золотистые волосы аккуратно заплетены в косы и уложены вокруг головы. Отливавший медью венец был таким тугим, что кожа на висках натянулась, приподняв линию бровей, отчего опушенные темными ресницами глаза казались глубокими и таинственными. Своей голубизной они напомнили Кадфаэлю цветы горечавки, которые давным-давно, по пути на Восток, он встречал в горах южной Франции. Нежный румянец тронул ее бледные щеки. Лицо Мелангель светилось ожиданием и надеждой.

Зардевшись, девушка грациозно присела перед монахом и с улыбкой протянула ему небольшой сосуд с маковым отваром, который Кадфаэль вручил Руну три дня назад. Флакон так и не был откупорен.

– С твоего позволения, брат, я возвращаю тебе это снадобье. Рун говорит, что оно может пригодиться кому-нибудь другому, тому, кому оно нужнее, потому как сам он в силах терпеть свою боль.

С этими словами Мелангель вложила в ладонь Кадфаэля пузырек, заткнутый деревянной пробкой с прокладкой из тонкого пергамента, обвязанный навощеной нитью. Затычка была не тронута. Три ночи паренек провел в обители, покорно позволял монаху проделывать с ним всевозможные манипуляции, был неизменно кроток и уступчив, однако, получив средство хотя бы на время избавиться от боли, с необъяснимым упорством отказывался облегчить свои страдания. «И Боже упаси, чтобы я его уговаривал, - подумал Кадфаэль. - В таком деле советчиком может быть разве что святой, не иначе».

– Ты на него не в обиде? - спросила Мелангель. В голосе ее слышалось легкое беспокойство, но на устах по-прежнему светилась улыбка: по-видимому, ей не верилось, что кто-то может сердиться в такой счастливый день, когда любимый обнял и поцеловал ее. - Поверь, брат, он не стал пить снадобье не оттого, что усомнился в тебе. Он сам говорил мне об этом. И еще он сказал - правда, я не очень-то его поняла, - что пришло время предложить какое-то подношение и что он будто бы свой дар приготовил.

– А ночью он спал? - спросил Кадфаэль. Известно: иногда для того, чтобы успокоиться, достаточно знать, что болеутоляющее средство у тебя под рукой. - Конечно же, я не в обиде, с чего бы это? Но скажи мне, дитя, он спал?

– Он говорит, что спал. Должно быть, это правда, потому как выглядит он бодрым и отдохнувшим. Я усердно за него молилась.

Переполняемая только что обретенным блаженством, лучившаяся от счастья разделенной любви, Мелангель испытывала потребность излить свою радость на окружающих. А брат Кадфаэль твердо верил в то, что любовь способствует обретению благодати.

– Знаю, ты молилась от всего сердца, - промолвил монах, - и не сомневайся: твоя молитва не была напрасна. Ну а отвар я, как и советует Рун, приберегу для какого-нибудь страдальца, того, кому он нужнее. Думаю, его вера добавила силы этому снадобью. Ну ладно, дитя, ступай, сегодня я еще увижу вас обоих.

Девушка ушла легкой, упругой походкой, откинув голову, словно хотела вобрать в себя весь утренний свет и безбрежную синеву неба, а брат Кадфаэль заглянул в сарайчик удостовериться, что к долгому и нелегкому праздничному дню все приготовлено.

Итак, все глубже проникаясь верой, Рун подошел к той грани, за которой душе открывается высшее знание, когда становится ясно, что физическая боль ничтожна и преходяща в сравнении с невыразимым таинством соприкосновения с Божеством.

«И кто же я таков, - размышлял монах, уединившись в тишине своего сарайчика, - чтобы осмеливаться просить святую ниспослать знамение? Уж коли мальчик терпеливо сносит боль и ни о чем не просит, мне остается лишь устыдиться своего сомнения».

Легким шагом Мелангель шла по тропинке из сада. По правую руку от нее, на западе, небосклон сиял отраженным, смягченным, но все же таким ясным светом, что девушка не удержалась и, повернувшись, устремила взгляд к горизонту. Волна света поднималась по склону и, перехлестнув бугор, растекалась по саду. Где-то там, на дальнем краю монастырских угодий, две волны встречались и свет запада тускнел перед лучезарным великолепием востока, но здесь громады зданий странноприимного дома и церкви заслоняли восходящее солнце, уступая место мягкому предрассветному свечению.

И тут девушка увидела, как вдоль дальней изгороди цветочного сада, глядя себе под ноги, осторожно и неуверенно ступает человек. Он был один. Тень неразлучного спутника не маячила у него за спиной. Вчерашнее волшебство еще сохраняло свою силу. Не веря своим глазам, Мелангель уставилась на Сиарана - на Сиарана без Мэтью. Это уже само по себе было маленьким чудом: похоже, сегодня воистину выдался день чудес.

Девушка наблюдала за тем, как паломник спускался по склону к ручью, и в тот момент, когда на виду оставались лишь его голова и плечи, она, повинуясь внезапному порыву, повернулась и пошла следом за ним. Тропка, спускавшаяся к воде, вела по краю горохового поля, вдоль густой зеленой изгороди над мельничным прудом. На полпути вниз по склону она остановилась, ибо засомневалась, стоит ли нарушать уединение паломника.

Между тем Сиаран спустился к ручью и, стоя на берегу, обозревал обмелевшее за три жарких недели русло: островки зеленого донного ила, песчаные отмели и выступившие на поверхность валуны. Посмотрев вверх и вниз по течению, он ступил в мелкую, едва доходившую ему до щиколоток воду, наверняка ласкавшую своей прохладой его натруженные ноги. И все же, как странно, что он здесь один. До вчерашнего дня Мелангель ни разу не встречала неразлучных спутников поодиночке. Неужто теперь пути их разошлись?

Девушка уже начала жалеть о том, что пошла за Сиараном, и собралась было потихоньку уйти и оставить его в покое, но ее задержало любопытство. Она приметила, как паломник, державший в руке какую-то крохотную вещицу, продел в нее тоненький шнурок, завязал, подкргал, чтобы удостовериться, что держится крепко, и поднял руки, чтобы привязать кончик этого шнурка к веревке, на которой висел крест. Мелькнувший в воздухе маленький талисман блеснул на солнце, а затем Сиаран спрятал его за ворот рубахи. И тут девушка поняла, что это за вещь, и не смогла удержаться от восклицания, ибо от всей души порадовалась тому, что Сиаран вернул себе перстень и мог спокойно продолжать свое паломничество.

Хот возглас ее был почти беззвучен, молодой паломник услышал его, испуганно вздрогнул и настороженно огляделся. Смутившись, девушка замерла на месте, а потом, сообразив, что все равно обнаружена и таиться нет никакого резона, поспешила вниз по травянистому склону.

– Выходит, нашелся твой перстень! - затараторила она на ходу, стремясь замять неловкость, - ведь он, чего доброго, мог подумать, что она за ним подглядывала. - Я очень за тебя рада! Значит, и вора поймали?

– А, это ты, Мелангель, - промолвил Сиаран. - Вот уж не чаял увидеть тебя в такой ранний час. Да, ты права: Господь смилостивился надо мной, и мое сокровище снова у меня. Лорд аббат вручил мне его всего несколько минут назад. Жаль, вора схватить не удалось. Говорят, он и его сообщники скрылись в лесу. Правда, теперь я могу без страха продолжить свой путь.

Он широко раскрыл темные, глубоко посаженные глаза под густыми бровями и улыбнулся ей, и девушка, привыкшая воспринимать его как безнадежно больного, неожиданно для себя увидела, что, несмотря на свой недуг, он молод и хорош собой. То ли ей почудилось, то ли он и вправду держался прямее, чем обычно, отчего казался выше ростом, да и лихорадочный блеск в его глазах, хотя и не пропал, но смягчился. Лицо его как будто озарял свет вновь обретенной надежды.

– Мелангель! - порывисто и страстно заговорил молодой человек. - Ты представить себе не можешь, до чего я рад встрече с тобой. Сам Господь послал тебя сюда. Я уже давно хочу поговорить с тобой наедине. Не думай, что раз я болен, то не замечаю того, что происходит у меня на глазах. Я все примечаю, особенно если это касается тех, кто мне дорог. У меня есть к тебе просьба, даже мольба - не говори Мэтью о том, что мне вернули перстень.

– А разве он не знает? - удивилась Мелангель.

– Нет. Его не было рядом, когда аббат прислал за мной. Он не знает и не должен знать. Сохрани мой секрет, если ты хоть немного сострадаешь моему горю. Я никому не говорил о том, что получил назад перстень, не говори и ты. Лорд аббат наверняка не станет об этом распространяться, ему нынче не до того. Если мы с тобой помолчим, никто и не узнает.

Мелангель растерялась, к глазам ее подступили слезы жалости и сочувствия.

– Но почему? - спросила она. - Почему ты хочешь скрыть от него свою радость?

– Ради него и тебя, да, по правде сказать, и ради себя самого! Думаешь, я не заметил, и уже давно, того, что он любит тебя. И того, что ты тоже к нему неравнодушна. А кто стоит между вами, препятствуя вашему счастью? Я! Разве не горько мне сознавать это? Не хочу больше быть вам помехой. Единственное мое желание - чтобы ты и он были счастливы вместе. И если он всегда был так предан мне, то почему я не могу позаботиться о его благе? Но ты ведь знаешь, каков Мэтью. Он пожертвует и тобой, и собой, и всем на свете ради того, чтобы довести до конца начатое и доставить меня в Абердарон. Но мне не нужна его жертва, она мне в тягость, и я ее не принимаю. Для чего вам обоим отказываться от своего счастья? Сейчас Мэтью думает, что я, лишившись своего перстня, не осмелюсь отправиться в дорогу - ну и пусть. Не разубеждай его. А я уйду, оставив вам на прощание свое благословение.

Страсть, которую вкладывал в свои слова Сиаран, передалась девушке. Слушая его, она трепетала, словно лист на ветру, не зная, что и думать.

– Чего ты хочешь? - спросила она. - Что я должна делать?

– Всего лишь сохранить мою тайну, - отвечал Сиаран. - Сохрани ее, а сама вместе с Мэтью отправляйся на сегодняшнее торжество. О, я уверен, он будет рад пойти рядом с тобой в праздничной процессии и не удивится тому, что я предпочел дожидаться возвращения святой здесь, в обители. Уж он-то знает, как тяжело мне ходить. Я же тем временем уйду своей дорогой. Ноги мои почти зажили, и теперь, когда у меня снова есть перстень, ничто не помешает мне исполнить обет. Ты можешь за меня не беспокоиться. Главное, постарайся отвлечь его. Пусти в ход все свои чары, не отпускай его от себя. Это все, о чем я тебя прошу.

– Но он все равно узнает, - возразила девушка, - как только спохватится и поймет, что тебя нет, он тут же примется всех расспрашивать, и привратник скажет ему, что ты ушел.

– Ничего подобного. Я уйду не через ворота, а этим путем, через Меол, благо он обмелел и перейти его вброд ничего не стоит. Видишь, воды здесь, дай Бог, по щиколотку будет. Прошагать несколько миль невелик труд, а там, глядишь, доберусь и до Уэльса, где у меня есть родня. К тому же, пусть даже он и хватится меня, вряд ли удивится, если не найдет сразу в этакой-то сутолоке. Да что там, если ты исполнишь свою роль как следует, он обо мне долго не вспомнит. Так что позаботься о Мэтью и знай, что я освобождаю его от всякой заботы обо мне и от всего сердца благословляю вас обоих. Со своей задачей я и сам справлюсь, тем паче, что знаю - ты по-настоящему его любишь.

– Да, это так, - со вздохом промолвила девушка.

– А если так, не упускай случая освободить его от обузы с моего ведома и согласия. А потом, но только потом, не сразу, - добавил Сиаран с загадочной улыбкой, - ты сможешь рассказать ему правду. Пусть знает, что я сам все это задумал.

– Неужто ты и вправду это сделаешь? Ради него и меня? Уйдешь один, чтобы мы… О, как ты добр! - страстно воскликнула Мелангель и порывисто прижала его руку к своей груди.

Сердце ее было исполнено признательности этому самоотверженному человеку, добровольно отказавшемуся от общества единственного друга, способного скрасить его последние дни, и подарившему ей целый мир, полный радужных надежд. И она понимала, что скорее всего у нее никогда больше не будет возможности поблагодарить его.

– Я никогда не забуду твоей доброты! - воскликнула девушка. - Я буду молиться за тебя всю свою жизнь.

– Нет, нет, - возразил Сиаран все с той же таинственной, мрачной улыбкой, - не благодари, а забудь обо мне сама и помоги в этом ему. Это лучшее, что ты можешь для меня сделать. И довольно слов. Ступай найди его. Сейчас все зависит только от тебя.

Она отступила на несколько шагов, не сводя с Сиарана благодарного, восхищенного взгляда, неловко поклонилась и, послушно повернувшись, поспешила вверх по склону, на ходу ускоряя шаг. Наконец она побежала, и сердце радостно стучало в ее груди.

Разговевшись, монахи, служки, гости аббатства и горожане собрались на большом дворе. Не так часто в стенах обители скапливалось столько народу, да и предместье полнилось гулом голосов. Туда подтягивались представители городских цехов: провост, старейшины и почтенные мастера намеревались присоединиться к торжественной процессии, что двинется из обители к частовне Святого Жиля. Половине монастырской братии во главе с приором Робертом предстояло направиться к часовне и, взяв оттуда раку с мощами, принести ее в обитель, где их встретят со свечами, цветами и пением церковных гимнов остальные монахи во главе с самим аббатом. Не приходилось сомневаться в том, что многие паломники и богомольцы из города и предместья, во всяком случае, здоровые и крепкие телом, пристроятся в хвосте монашеской процессии и проследуют к часовне за приором, тогда как немощные и увечные будут дожидаться святую возле обители, чтобы вместе с аббатом Радульфусом поприветствовать ее по возвращении.

– Ой, как бы мне хотелось пройти с этими братьями до самой часовни, - промолвила раскрасневшаяся, возбужденная Мелангель, стоявшая рядом с братом и тетушкой среди заполневшей двор праздничной толпы. - И ведь это совсем недалеко. Жаль только - Руну никак не поспеть за процессией.

Опиравшийся на костыли Рун был молчалив и сосредоточен. Он весь светился, словно величие праздника сделало еще светлее его льняные волосы. Его огромные ясные глаза смотрели куда-то в пространство, как будто он не замечал царившей вокруг суеты. Однако он тут же откликнулся на слова сестры.

– Я и сам хотел бы пройти за братьями хоть немножечко, пока не отстану. Но вам нет нужды оставаться со мной.

– Ишь чего удумал, - закудахтала тетушка Элис, - я тебя одного не брошу. Мы с тобой вместе дождемся здесь возвращения святой. Ну а у Мелангель ножки крепкие, вот пусть и пойдет с процессией да заодно и помолится за тебя по дороге туда и обратно. Небось это всяко не помешает, а мы с тобой и вдвоем не пропадем.

Склонившись к племяннику, тетушка заботливо поправила ворот его рубахи, стараясь придать ему безупречный вид. Ее тревожила чрезвычайная бледность юноши: добрая женщина боялась, что чрезмерное возбуждение может свалить его с ног, хотя Рун был спокоен и безмятежен, а его отсутствующий взгляд устремлен куда-то вдаль. Мысли его витали там, куда она не могла последовать.

Натруженной ткацкой работой рукой Элис пригладила и без того аккуратно причесанные волосы, убирая каждый волосок с высокого лба, и, обращаясь к Мелангель, промолвила:

– А ты, дитя, ступай, только не иди одна. Держись кого-нибудь из знакомых: мистрисс Гловер или вдовы лекаря. А то сама ведь знаешь, к процессии всякий народ может прибиться. С иными греха не оберешься.

– Мэтью собирается пойти с братьями, - промолвила девушка, заливаясь румянцем. - Он сам мне сказал. Я встретила его сегодня, когда с заутрени возвращалась.

Это было правдой, хотя и не совсем. На самом деле Мелангель сказала, что хочет пройти весь путь, шаг за шагом, вознося молитвы за тех, кто ей дорог и близок. Она не называла имен, но Мэтью сразу подумал о ее несчастном брате. Однако девушка имела в виду и двоих неразлучных друзей, один из которых недавно доверился ей. Осмелев, Мелангель решилась заикнуться о Сиаране.

– Жаль, что твой бедный друг не сможет поспеть за процессией. Ему, как и Руну, придется подождать в обители. Но разве им не зачтется, если мы с тобой проделаем за них этот путь с молитвою на устах?

И все-таки Мэтью колебался. Он растерянно оглянулся, но затем снова повернулся к Мелангель и, глядя ей в глаза, решительно заявил:

– Да, пойдем. Пройдем с тобой рядом хотя бы этот короткий путь. Думаю, я имею на это право… И весь путь, с первого до последнего шага, я буду неустанно молиться за твоего брата.

– Ну что ж, девочка, - успокоилась, услышав это тетушка Элис, - коли так, ступай да разыщи его. Уж Мэтью-то за тобой пригладит, не сомневаюсь. Смотри-ка, братья уже строятся, так что тебе лучше поторопиться. Иди, а мы с Руном будем тебя ждать.

Мелангель как на крыльях полетела к воротам, где приор Роберт и регент Ансельм уже выстроили братьев. За стройными рядами монахов, нетерпеливо переминаясь с ноги на ногу, толпились, образуя длинный извилистый хвост паломники и местные богомольцы. Цветы, разноцветные восковые свечи, кресты и хоругви придавали процессии торжественный и красочный вид. Мэтью уже стоял там и ждал девушку. Завидев Мелангель, он протянул ей руку.

– Значит, тетушка отпустила тебя со мной. Выходит, доверила…

– А ты не беспокоишься о Сиаране, - не сдержавшись, с тревогой спросила Мелангель. - Хотя он вообще-то прав, что остается здесь. Все равно ему не осилить весь путь.

Монашеский хор затянул псалом, и процессия двинулась через распахнутые ворота. Впереди шествовал приор Роберт, за ним выстроившиеся парами братья, следом городские старейшины и наконец многочисленные почитатели святой. Те из них, кто знали слова и мелодию псалма, воодушевленно подпевали монахам. Многолюдная процессия выплеснулась за ворота аббатства и, свернув направо, двинулась к часовне Святого Жиля.

Брат Кадфаэль пошел к часовне вместе с монашеским хором, а рядом с ним вышагивал брат Адам из Ридинга. Путь процессии пролегал по широкой улице, тянувшейся вдоль монастырской стены, мимо большого, покрытого вытоптанной травой треугольника ярмарочной площади. Затем богомольцы еще раз свернули направо и двинулись по дороге, пролегавшей через пожухлые от солнца поля и пастбища, по обочинам которой попадались домишки и хозяйственные постройки. Дорога тянулась до самого конца предместья, где на фоне ясного небосклона на вершине изумрудно зеленого холма отчетливо вырисовывалась темная приземистая часовенка. Рядом с ней из-за длинного плетня, огораживавшего сад, виднелась крыша приюта. По пути шествие становилось все более красочным и многолюдным, ибо житель предместья в лучших праздничных нарядах выходили из своих домов и присоединялись к процессии.

В маленькой темной часовне Святого Жиля места хватило только для братьев и самых именитых горожан. Остальные богомольцы сгрудились у входа, поднимаясь на цыпочки и вытягивая шеи в надежде хоть краешком глаза увидеть, что происходит внутри.

Брат Кадфаэль шевелил губами, почти беззвучно повторяя слова псалмов и молитв, и следил за тем, как пламя свечи играло на серебряном узоре, покрывавшем великолепную дубовую раку Святой Уинифред, высившуюся на алтаре часовни, как и четыре года назад, в тот день, когда ее доставили сюда из Гвитерина. Он сам добился права в числе восьми братьев нести ковчег из часовни в обитель, но теперь размышлял о том, были ли его помыслы достаточно чисты и нельзя ли счесть такое желание претензией на некие особые отношения со святой. Правда, намерение нести раку можно было расценить и как смиренное стремление к покаянию. В конце концов, ему уже за шестьдесят, дубовый ковчег, как помнилось монаху, изрядно тяжел и больно врезается в плечо, а путь до обители достаточно долог, чтобы основательно притомиться. Ежели после такой прогулки у него прихватит поясницу, сразу станет понятно, одобряет ли Святая Уинифред то, что он некогда совершил в Гвитерине.

Служба закончилась. Восемь избранных ратьев примерно одного роста подняли раку на плечи. Величественно склонив седую голову, приор Роберт ступил сквозь низенькую дверь из полумрака часовни навстречу свету солнечного утра, и нетерпеливо дожидавшаяся толпа раздалась в стороны, чтобы дать дорогу святой. Теперь порядок процессии был несколько иным. Впереди, как и по дороге в часовню, шествовал приор, за ним - хор, за хором - братья с ракой на плечах, а по бокам от них богомольцы с крестами, хоругвями и свечами и многочисленные прихожанки с гирляндами живых цветов. Грянул торжественный гимн, и чинная процессия двинулась в аббатство, чтобы с благоовением и восторгом доставить в монастырскую церковь и установить на алтаре святые мощи или то, что эти невинные души почитали святыми мощами.

«Любопытно, - подумал Кадфаэль, старательно подлаживая шаг под остальных братьев, несущих раку, - кажется, нынче рака полегче, чем была в прошлый раз. Могло ли такое произойти всего за четыре года?»

В свое время Кадфаэль немало узнал о свойствах человеческой плоти, и живой, и мертвой. Ему довелось побывать в затерянной среди пустыни галерее пещер, в которых жили, умирали и были погребены первые христиане. Он знал, что плоть усыхает под воздействием сухого воздуха и от некогда грузного тела может остаться лишь легкая, почти невесомая оболочка. Но то в пустыне! Однако, что бы ни находилось внутри, дубовая рака легко лежала на плече монаха, ничуть не отягощая его.

Глава 9

На обратном пути к аббатству Мэтью и Мелангель, находившиеся в самой гуще ликующей, распевающей псалмы толпы, оказались во власти какого-то волшебства. Пройдя всего лишь полмили, они уже были полностью охвачены радостным возбуждением: сердца переполнял восторг, голоса вливались в общий вдохновенный хор. В радостном порыве они, казалось, забыли и об окружающих, и о самих себе, став частью некоего мистического единства. Когда юноша и девушка поворачивались друг к другу, они видели лишь исполненные одинакового благоговения глаза и подобное нимбу сияние солнечного света вокруг волос. Ни разу за все время пути они не перемолвились ни словом, да у них и не было нужды в словах. Но особого накала восторг достиг, когда за ярмарочной площадью шествие свернуло к монастырским воротам, откуда возглавляемая особо величественным в своей высокой митре и торжественном облачении аббатом вышла встречная процессия. Обе распевавших псалмы колонны слились воедино, так же как слились воедино звуки священного гимна.

Это был миг величайшего торжества. Молитвенный экстаз охватил паломников, сладостные песнопения потонули в гомоне ликующих восклицаний. Мелангель услышала поблизости протяженный вздох и возглас, исполненный глубочайшего восторга, и обернулась к Мэтью. Радостный крик вырвался у молодого человека непроизвольно, он даже не сознавал этого. Глаза Мэтью светились, на лице сияла счастливая улыбка. Подняв голову, девушка не отрываясь смотрела на возлюбленного широко раскрытыми глазами. До сих пор ей случалось видеть только жалкое подобие его улыбки, да и то лишь краткий миг, ибо она тут же сменялась печальной сосредоточенностью, что застявляло сострадательное сердечко Мелангель сжиматься от жалости. Такого радостного, счастливого выражения на лице Мэтью она не видела никогда. После того как две группы монахов встретились, порядок процессии в очередной раз несколько изменился. Впереди шествовали братья, несшие кресты и хоругви, за ними - аббат Радульфус, приор Роберт и хор брата Ансельма, а следом - брат Кадфаэль и его семеро товарищей со своей драгоценной ношей, со всех сторон окруженные толпой богомольцев, старавшихся протолкнуться как можно ближе к святыне, чтобы коснуться рукой полированной дубовой раки или хотя бы рясы одного из носильщиков.

Когда шествие достигло монастырских ворот, брат Ансельм, уверенно руководивший хором, возвысил свой прекрасный голос, и псалом грянул с удвоенной силой. К тому времени брат Кадфаэль пребывал словно во сне: тело его ступало по земле, шагая в такт со своими товарищами, дух же воспарял все выше и выше над толпой вместе с поднимавшимися над ней ликующими восклицаниями, звуками торжественного гимна и возносившимся в синеву небес вдохновенным голосом брата Ансельма. Процессия вступила на большой монастырский двор, забитый дожидавшимися возвращения святыни богомольцами так, что яблоку негде было упасть. По приближении братьев толпа стала расступаться, освобождая проход к церкви. Тесные ряды паломников раздвигались медленно, что несколько задержало продвижение процесии и вернуло брата Кадфаэля к действительности. Несшие раку братья остановились, и Кадфаэль впервые за все время шествия огляделся по сторонам. Позади заполнявших двор людей, стремившихся пристроиться так, чтобы все было видно и слышно, он приметил Мэтью и Мелангель. Молодой человек и девушка тоже старались найти для себя подходящее местечко. Монаху показалось, что у них обоих слегка кружится голова, как у людей, не знавших вкуса хмельного и впервые отведавших крепкого вина. А почему бы и нет? Он ведь и сам прошел весь путь от часовни, пребывая во власти пьянящего воодушевления, и, в то время как ноги двигались, повинуясь завораживающему ритму, сердце рвалось ввысь вослед песнопениям. Но как бы глубоко ни проникся Кадфаэль духом церковного церемониала, отрешенность его не была полной: витая мыслями в небесах, он твордо стоял ногами на земле, нимало не тяготясь своей ношей.

Наконец движение возобновилось. Несшие раку братья вступили под своды церкви и, пройдя нефом, свернули направо к ожидавшему их огражденному алтарю. Над ними нависала согреваемая солнцем громада храма. Внутри царил полумрак, было тихо и пусто, ибо никто не должен был входить сюда, пока покровительница обители не вернется на свое место.

Когда рака была установлена на алтаре, в церковь чинно вошли и заняли свои места ведомые аббатом и приором братья, за ними последовали провост, старейшины городских цехов и именитые горожане, и, наконец, в прохладный полумрак каменной пещеры храма хлынула с залитого солнцем двора толпа богомольцев. Народ прибывал, пока не заполнил все пространство нефа. Восторженные возгласы сменило благоговейное молчание. Все затаили дыхание; казалось, даже огоньки алтарных свечей не трепетали, а их отражения на серебряной отделке раки были неподвижны, как драгоценные блестки.

Аббат Радульфус выступил вперед и дал знак к началу торжественной мессы. Молитвенный настрой объединял всех собравшихся в храме, взоры их были прикованы к алтарю, уши ловили каждое слово службы. За долгие годы монашества порой бывало, что во время богослужения брат Кадфаэль не мог полностью сосредоточиться на молитве и отрешиться от сиюминутных забот и тревог. Но на сей раз все было иначе. На протяжении всей мессы он даже не различал лиц отдельных богомольцев и не отделял себя от них. Он словно слился воедино со всеми, чей дух был устремлен к небесам, пребывая в каждом из них, так же как и любой из них пребывал в нем. Монах и думать забыл о Мелангель и Мэтью, о Сиаране и Руне, он не озирался по сторонам, чтобы выяснить, пришел ли Хью. Лишь одно-единственное лицо стояло перед его внутренним взором. Он никогда не видел его, да и не мог видеть, хотя хорошо помнил те легкие, хрупкие кости, которые с такой заботой и благоговением извлек из земли, а затем со спокойным сердцем вернул в родную почву, дабы они покоились под сенью деревьев среди благоухающих зарослей боярышника. Ему было ведомо, что она дожила до преклонных лет, но по какой-то причине он всегда представлял себе юной, лет семнадцати-восемнадцати, такой, какой была эта дева, когда принц Крэдок посягнул на ее невинность. Ее тонкие кости заставляли думать лишь о юности, и смутно представлявшееся его воображению лицо было свежим, открытым, порывистым и прекрасным. Он видел это лицо не в первый раз, и сейчас, как всегда, святая смотрела куда-то в сторону, но почему-то именно теперь он надеялся, что она обернется к нему и одарит одобрительной улыбкой.

По окончании мессы аббат занял свое место справа от алтаря и, воздев руки, возгласил, что всякий, имеющий нужду в покровительстве, помощи и заступничестве святой может подойти к алтарю и, преклонив перед ним колени, припасть губами к раке с чудотворными мощами. В благоговейном молчании молящиеся один за другим потянулись к святыне. К алтарю вели три ступеньки, и рядом с ними, чтобы предложить руку всякому, кто нуждался в помощи, преклоняя колени или поднимаясь с них, встал приор Роберт. Те из богомольцев, кто не имел настоятельной нужды обращаться к святым мощам, столпились вокруг, перешептываясь и присматриваясь, стараясь не упустить ничего из событий этого достопамятного дня. Люди не были уже больше единым целым: они обрели лица, и каждый вновь стал самим собой.

Во всяком случае, такими их видел теперь брат Кадфаэль, оставшийся коленопреклоненным на своем месте. Он следил за тем, как паломники поднимались к алтарю и, упав на колени, припадали к раке. Их долгая череда уже подходила к концу, когда он увидел приближавшегося Руна. Слева паренька поддерживала под локоток тетушка Элис, а справа - Мелангель. Шел он с трудом, обычной неуклюжей походкой, и больная нога волочилась по каменным плитам пола. Лицо Руна было необычайно бледным, но не мертвенной, а какой-то светящейся, даже слепящей бледностью. Взгляд его был устремлен на раку, а огромные, широко раскрытые глаза сияли, словно кристаллы синеватого льда. Стремясь приободрить паренька, тетушка и сестрица неустанно нашептывали что-то ему на ухо, но он, казалось, вовсе не слышал их и не видел ничего, кроме алтаря, на котором было сосредоточено его внимание. Когда подошла его очередь, Рун неожиданно высвободился и на какой-то миг замер, по-видимому, не решаясь сделать первый самостоятельный шаг.

Приор Роберт заметил нерешительность юноши и, протянув ему руку, промолвил:

– Сын мой, ты не должен смущаться тем, что недуг не позволяет тебе преклонить колени. Господь и наша святая покровительница читают в душах, и им ведома твоя добрая воля.

Рун отвечал тихо, почти шепотом, но, поскольку богомольцы замерли в ожидании и в церкви царила тишина, трепетный голос его был отчетливо слышен всем:

– Нет, отец приор. Я смогу! Я сделаю это!

Рун выпрямился и отпустил костыли, которые выскользнули из подмышек. Левый со слабым стуком упал, а правый успела подхватить бросившаяся вперед с испуганным возгласом Мелангель. Она замерла, стоя на коленях и сжимая в руках отброшенный братом костыль, в то время как Рун поставил больную ногу на пол. Ему предстояло сделать несколько шагов до подножия ступеней, ведущих к алтарю. И он пошел - медленно, неуверенно, но неуклонно, не отводя взгляда от раки. Тетушка Элис вздрогнула, порываясь броситься к нему, но что-то остановило ее, и она застыла на месте, глядя на племянника с изумлением и страхом. Приор Роберт вновь протянул ему руку, предлагая помощь. Но Рун ни на кого не обращал внимания. Похоже, он не видел ничего, кроме своей цели, и не слышал ничего, кроме беззвучного зова, манившего его вперед, ибо шел затаив дыхание, словно младенец, делающий первые в жизни шаги, преодолевая кажущееся огромным расстояние до поджидающей его с распростертыми объятиями и подзывающей нежными, ласковыми словами матери. Первой на нижнюю ступень ведущей к алтарю лестницы он поставил именно больную ногу. Поставил несмело, неловко, ибо еще не умел уверенно пользоваться ею. Но стопа не подвернулась, беспомощная до сего дня нога держала его надежно и даже внешне выглядела как здоровая.

Кадфаэль почувствовал, как все собравшиеся в храме словно окаменели: не было слышно ни шепота, ни вздоха, ни шороха. Люди смотрели как завороженные, не веря своим глазам, еще не решаясь признаться себе, свидетелями чего им выпало стать. Даже приор Роберт застыл, словно величественная статуя, не сводя с юноши зачарованного взгляда. Мелангель недвижно стояла на коленях, прижимая к груди костыль, и, казалось, была не в силах даже пальцем пошевелить, чтобы помочь брату, как будто на нее было наложено заклятие. С болью и тревогой в глазах она следила за каждым неловким, старательным шагом Руна, словно желая бросить ему под ноги свое сердце как искупительную жертву за исцеление.

Поднявшись на третью ступень, Рун самостоятельно, безо всякой опоры, лишь слегка придерживаясь за бахрому алтарного покрова, опустился на колени и молитвенно сложил ладони. Глаза его были закрыты, но бледное лицо светилось внутренним светом. Звуков не было слышно, но все в церкви видели, как шевелились его губы, произнося обращенные к святой молитвы. Кадфаэль знал, что юноша не просил Уинифред о своем исцелении. Он просто вручил себя ей, покорно и радостно отдаваясь на ее волю, и святая ответила ему благосклонностью и милосердием.

Склонив светловолосую голову, он поцеловал кайму алтарного покрова и поднялся с колен, держась за драпировку, подобно тому как дитя держится за юбку матери. Несомненно, сама святая помогла ему встать. Выпрямившись, юноша припал губами к серебряному ободку раки. Чьи бы кости ни хранились в ковчеге, святая незримо присутствовала в храме и явила всем свое могущество и милость.

Пятясь, парнишка спустился по алтарным ступеням, склонился перед алтарем в глубоком поклоне, а затем повернулся и, ступая легко, как всякий здоровый шестнадцатилетний юноша, с улыбкой на устах направился к трепетно дожидавшимся его тетушке и сестре. Взяв свои, ставшие теперь ненужными костыли, он вернулся и положил их у подножия алтаря.

И тогда религиозный экстаз, державший заполнявший храм народ в оцепенении, спал, ибо всем стало ясно, что свершилось великое чудо. Сначала послышался единый глубокий вздох, затем нестройный гул голосов, напоминавший рокот приближающейся бури, и, наконец, собравшаяся в церкви толпа разразилась неистовыми, ликующими криками. Охваченные умилением и восторгом, люди смеялись и плакали одновременно. Радостные восклицания заполнили оромную церковь от края до края, эхом отражаясь от каменных сводов, стен и аркад. Сам воздух был напоен восторгом и верой. Доселе горевшие ровным, спокойным пламенем высокие алтарные свечи затрепетали, словно на ветру. Мелангель, едва не лишившаяся чувств, рыдая от счастья, повисла на шее Мэтью. Тетушка Элис, извергая фонтаны слез из сияющих, радостных глаз, бросалась в объятия то к одному, то к другому из стоявших поблизости, лопоча что-то невнятное.

Справившись с потрясением, приор Роберт воздел руки и громовым голосом начал благодарственный псалом. Песнопение подхватил брат Ансельм, а за ним и весь монашеский хор.

– Чудо! Чудо! Чудо! - гремело под сводами храма.

А среди всего этого ликования твердо и прямо стоял на крепких, стройных, здоровых ногах Рун и растерянно озирался по сторонам, глядя на восхищенные, исполненные благоговейного экстаза лица. Звуки песнопения перекатывались через него, словно волны, ибо он не слышал их, не слышал и не замечал, будто в огромном храме не было никого, кроме него и святой, которая нежно и доверительно вела с ним безмолвную беседу.

После того как бурлящая, клокочущая, возбужденная толпа, вынося наружу свое изумление, выплеснулась из церкви на залитый солнцем монастырский двор, оглашая его громкими криками и разнося по городу и предместью весть о случившемся чуде, Кадфаэль, как и другие братья, поднялся с колен и покинул храм.

Весь день в странноприимном доме, на постоялых дворах и в тавернах толковали только о чудесном исцелении. Вечером горожане и паломники как один собрались к вечерне. В церкви был отслужен благодарственный молебен.

Не было сомнений в том, что о случившемся скоро узнают далеко за пределами Шрусбери и новые паломники устремятся в аббатство Святого Петра и Павла, неся свои печали и беды к алтарю милостивой святой. Братья же после службы отправились в трапезную, где их ждал обычный скромный ужин. Каковы бы ни были их чувства, они соблюдали орденский устав и были немногословны. Впрочем, молчание давалось им легко. Они рано встали, изрядно потрудились и очень устали. Не удивительно, что после такого напряжения телесных и духовных сил монахи с благодарностью и смирением молча вкушали свою скудную пищу.

Глава 10

Трапеза в странноприимном доме уже подходила к концу, когда Мэтью, все еще раскрасневшийся от радостного возбуждения и пребывавший под впечатлением утреннего чуда, неожиданно вспомнил о делах более обыденных, принялся озабоченно оглядываться, хотя лицо его по-прежнему светилось. Он искренне разделял ничем не омраченную, чистую радость мистрисс Вивер, Мелангель и Руна, и их счастье заставило его на время забыть о своих заботах. Но только на время: очевидно, что рано или поздно он должен был вернуться к реальности. В отличие от Мэтью, Рун все еще пребывал в блаженной отрешенности, не вполне осознавая, что происходит вокруг. Он почти ничего не ел и не пил и рассеянно выслушивал охи и ахи тетушки и сестры.

– Что-то я Сиарана не вижу, - прошептал Мэтью на ухо Мелангель и, слегка привстав, окинул взглядом битком набитое людьми помещение. - Ты, случаем, не приметила его в церкви?

Девушка, до того и думать забывшая о Сиаране, завидя озабоченное лицо возлюбленного, мигом вспомнила, как обстоят дела, и сердце ее болезненно сжалось. Но если ей и стало не по себе, Мелангель не подала виду. Потянув Мэтью за рукав, она усадила его на место и принялась успокаивать.

– В церкви? Да разве в эдаком столпотворении кого углядишь? Но он наверняка был там, а как же иначе? Скорее всего твой приятель был среди тех, кто подходил к алтарю в числе первых. Мы же все время оставались возле Руна, а его место было далеко позади. Где уж тут было увидеть твоего дружка.

Хотя ложь давалась ей нелегко, девушка делала все для того, чтобы голос ее звучал увереннее, ибо стремилась сохранить секрет Сиарана как можно дольше.

– Ну а сейчас-то он где? - не унимался Мэтью. - Что-то я его здесь не вижу.

– Эко диво - не видишь. Вон сколько здесь народу, и все снуют туда-сюда. Каждому охота поговорить о том, что он видел. Оно и понятно - не каждый день случается такое чудо.

– Я должен найти его, и поскорее, - промолвил Мэтью, вставая. Пожалуй, он еще не был сильно встревожен и лишь хотел удостовериться, что его волнения напрасны.

– Да сядь ты, - настаивала Мелангель, - куда он денется? Наверняка где-нибудь здесь, поблизости. Оставь ты его в покое, если нужно будет, он сам тебя отыщет. Может, он прилег отдохнуть - в конце концов, завтра ему снова в дорогу. Зачем его сейчас беспокоить? Неужто ты и одного дня без него обойтись не можешь? Да был бы сегодня обычный день, это бы еще куда ни шло, а так…

Но на Мэтью уговоры девушки не подействовали. Выражение беззаботного веселья сошло с его лица. Мягко, но решительно молодой человек высвободил рукав.

– И все же мне надо его найти. Ты оставайся здесь, с Руном, а я скоро вернусь. Мне всего-то и нужно, что убедиться…