Помоги проекту - поделись книгой:
— Я обещал, что к утру паровоз будет починен, — напомнил Мастер. — А ты добровольно согласился мне в этом помочь. Так что приступай, иначе завтра подаришь шефу заявление по собственному и расписку на полную стоимость модели.
Мастер НО открыл прозрачную крышку коробки, в которой я оказался, и опустил огромную видеопанель, в которой я опознал свой мобильник.
— Готов?
— Ну…
— Приступай!
На мобильнике появилась первая схема и наставления, что я должен сделать, чтобы привести стоящий передо мной паровоз в соответствие с ней.
— Руками работать приходилось?
— Почему раньше не спросили? — огрызнулся я.
— Значит, справишься, — резюмировал Мастер. — Это хорошо.
Я работал, как сумасшедший. Советы Мастера НО были ценны, иногда он помогал с особо крупными деталями, но основную работу я делал сам! Вынимал мятые поручни. Гнул латунь. Вытачивал на станках сломанные крепления. Ковал подножки. Паял, шкурил, шлифовал. Грунтовал, красил, счищал наплывы, перекрашивал, пока Мастер НО не попал в цвет. Хорошо еще, краска у него оказалась быстросохнущей. Минута обработки феном — и все!
Время летело незаметно. За стенами мастерской темнота ночи наверняка уже сменилась серым рассветом, перед глазами крутились патроны станков и сопла аэрографа, но сил было предостаточно! Даже удивительно.
«Это все чай, — в какой-то момент сообразил я. — Наверняка чай!»
Мастер НО руками в перчатках вытащил из коробки итог трудов. Придирчиво осмотрел через большие очки.
— Порядок!
Поднес ко рту свисток, и в глазах у меня опять потемнело.
Я очнулся в том же кресле, в котором пил чай.
— Выспались? — Мастер НО довольно улыбался. — Принимайте работу.
На столе стояла открытая коробка и лежали белые перчатки. Рядом замер «08 1001» в масштабе 1:87. Я надел перчатки и осмотрел паровозик. Даже без лупы был виден результат моих трудов. Вернее, не виден. Бесконечное количество проволочных проводочков, поручней и прочей мишуры было на месте. Дышла-мышла-кривошипы и колеса — хоть куда! Я убрал модель в коробку и тщательно закрыл.
— Мой гонорар, — напомнил Мастер НО.
— Да-да.
Заготовленная сумма легла на стол. В углу кто-то потянулся. На свет вышел еще один черноволосый и вдобавок очень высокий человек. Черные брюки, черный пиджак поверх черной водолазки. Неудивительно, что я его не заметил. В руке — тот самый истребитель, что привлек мое внимание перед ремонтом. Он сразу обратился к Мастеру:
— Видишь, Кумар, все получилось! А ты: «Нужны мозги! Нужны мозги!» Куда их в микроголема засунуть?
— Двоюродный племянник моего хорошего знакомого стал заикой после десяти минут проверки твоего интерфейса.
— У твоего двоюродного знакомого слишком пылкое воображение для племянника!
— Он собирается выставить счет за психолога! А ты, Полга, об этом не беспокоишься?
— Пусть представит справку, что раньше никогда не заикался!
— А он представит!
— За подписью отца Динамуса? Да ладно! Лучше заплати ему за то, что нашел себе хорошую замену. — Полга усмехнулся — Сегодня ты имеешь и положительный результат теста, и деньги.
— Учись! Это тебе не перья у Дурсона выдергивать. Это коммерция!
— Что? — До меня дошел смысл сказанного. — Вы сделали из меня подопытного за мои же деньги?
Полга смерил меня любопытным взглядом, погладил истребитель и сказал:
— Жаль только, что не удалось проверить, как голем управляет самолетом.
Я схватил коробку с паровозиком и пулей вылетел из мастерской на улицу.
Шефа дождался у дверей кабинета. Еще бы. Ведь до офиса добрался за час до начала рабочего дня, чем напугал охрану здания. Шеф увидел мою гордую улыбку и чуть не упал.
— Починил?!
Я не менее гордо кивнул и был приглашен в кабинет на демонстрацию.
Шеф с лупой буквально излазил все закоулки миниатюрного локомотива.
— Как тебе это удалось? — Он наконец убрал модель в коробку.
— Мне порекомендовали хорошего мастера.
— Интересно, он в самолетах разбирается? А то у меня уже год «Илья Муромец» разбитый лежит.
Я протянул белую карточку с номером телефона.
— Мастер Аш-Ноль. Только не откладывайте со звонком. Он редко бывает в городе.
Ольга Рэйн, Виктор Точинов
Стечение обстоятельств
Нет в мире древесины более редкой и ценной, чем мореный дуб.
Цари дарили возлюбленным черные шкатулки дивной работы; через круглый стол из черного мореного дуба Артур, хмурясь, смотрел на Ланселота. Король английский требовал у парламента в подарок к коронации особый трон — «дабы целебные свойства его способствовали праведному правлению». Казны англичанам хватило, но драгоценный трон способствовал королевской праведности недолго — через три года сгорел в пожаре, очевидцы говорили, что в сердце огненного вихря горящий дуб искрил зеленым.
«Волшебное дерево» — так про него говорили, и даже невосприимчивые к магии челы не могли не чувствовать мягкую, мощную энергию, которую дарят прикосновения к мореному дубу.
Все стихии вносят свой вклад — земля питает дерево, воздух держит, солнце насыщает. Вода же коварна — одной струей поит, а другой подмывает корни, чтобы погубить, свалить, утащить дуб на дно, засыпать песком и илом, запустить древнюю магию. Сотни лет в темноте и тишине дерево меняет свою природу — сердцевина становится окаменевшим серым дымом, кора — черным холодным углем. Кипят тайные процессы, меняется энергия, накапливается магия из воды, из песка, из земли и бесчисленных крохотных жизней, сотни лет начинающихся и заканчивающихся вокруг погребенного ствола.
И когда приходит добытчикам удача — находится такой дуб, — сконцентрированная веками в черном дереве магия снова выходит в мир. К тем, кто умеет ею пользоваться, к тем, кто умеет ее чувствовать и ценить. Дорого ценить перерожденную драгоценность.
Беда лишь в том, что для того, чтобы стать таким, дерево — то, что рождалось из желудя, росло, тянулось к свету, вздрагивало юной листвой, зимой засыпало, укутанное снегом, — это живое дерево должно умереть.
Так же как живое сердце…
Они сидели в машине и смотрели вниз, на реку. Точнее, на реку смотрела девушка на пассажирском сиденье — брови над зелеными глазами нахмурены, губы решительно сжаты. Молодой человек за рулем смотрел только на нее. Оба молчали, в тишине слышен был сердитый, настойчивый звон комаров, пытавшихся проникнуть в салон черед поднятые стекла — к теплой крови, к вкусной поживе.
— Пойдем, — наконец сказала девушка. — Хочу поближе подойти, осмотреть место.
— Ну, не знаю, Мира… место тут какое-то… дикое, никто сюда по доброй воле не сунется… еще и комары размером с коня.
— Самое то, — кивнула Светомира, легко спрыгнула на мягкий мох у грунтовки, двинулась в лес, будто танцуя. Бранислав поколебался полсекунды, но запер машину и пошел за девушкой, активизировав отгоняющий комаров амулет.
— Знал бы, куда ты меня затащишь, — сапоги бы резиновые надел, — пробурчал он, оттирая о траву жирную подмосковную грязь с модельных ботинок.
Мира услышала, остановилась, обернулась к нему с грустной улыбкой.
— Ну ты же не думал, что я собираюсь вызвать на дуэль собственную сестру посреди Боровицкой площади? Правда же, не думал?
Бранислав вздохнул. Он вообще не думал, что Светомира когда-нибудь кого-нибудь вызовет на дуэль. Особенно младшую сестру, совсем еще девчонку. Она уже ушла вперед, к реке, он не видел ее лица, — но помнил его, как свое собственное. Нос чуть вздернутый, губы, всегда готовые улыбнуться, — нежное лицо, глаз не отвести.
Светомиру он давно знал, с детства — мухи не обидит, добрая она всегда была, слишком добрая. Он-то сам уже три года — дружинник Зеленого Дома, повидал и кровь, и смерть, и прочувствовал то особое боевое безумие, без которого не причинить ни того ни другого. Как представить, что Мира наполнится злостью достаточно, чтобы поднять руку на сестру? Руку с плетью?
Бранислав поправил на плече сумку с водой — Светомира не позаботилась взять, а он за двоих подумал. Сейчас она по лесу побегает, солнце ее напечет, захочет пить — а ему будет что предложить. Забота в мелочах проявляется. Но она увидит, еще немножко, и непременно поймет, на кого стоит тратить свои чувства, а кто пыль на ветру, кто не стоит внимания.
Из машины казалось, что до реки совсем близко, но топать пришлось добрых минут пятнадцать. Вокруг все цвело, шумело, жужжало — лес жил своей извечной жизнью, радовался яркому летнему утру. У самого берега какой-то цветущий куст пахнул так сладко, что от запаха даже начинало подташнивать.
Река, медленно и лениво струившаяся сквозь лес, была неширока — даже здесь, на круглом глубоком омуте, почти лишенном течения, между берегами было метров тридцать, а мелководные перекаты и вовсе перепрыгнуть можно было бы, если хорошенько разбежаться да усилить прыжок волшебным амулетом.
Поверхность омута состояла из воды в самой малой мере: заполняли ее массивные дубовые стволы, очищенные от сучьев. В ближайшее время, как только влажность стволов дойдет до нужного уровня, прозвучит заклинание, и вода придет в движение, закружится огромной воронкой, затягивая дубы на дно.
Светомира молчала, кусала губы, глядя на стволы, словно пересчитывая. Бранислав протянул ей бутылку воды, она взяла не глядя.
Магия людов помогала исправить положение с постоянной нехваткой мореного дуба — под воздействием заклинаний тысячелетние химические процессы укладывались в какие-то десять-пятнадцать лет. Чтобы заполнить паузу, чтобы не было так невыносимо тихо, Бранислав начал рассказывать о крупных вложениях своей семьи в морение дуба, о дядюшке Бративое, который много лет снабжал мастеров Зеленого Дома ценнейшим материалом по весьма разумной, хоть и монопольной, цене. Теперь на рынке появились новые игроки, переплатили жрицам за закладку дерева под воду, и вот он, полный омут дубовых стволов, из-за которых дядюшке придется снижать цены и нести убытки…
— Ты правда думаешь, что мне интересны тонкости магической деревообработки? И проблемы демпинга в этой отрасли?
Бранислав смутился и замолчал. Мира допила воду, протянула бутылку обратно.
— Ты же понимаешь, я могу очень просто сделать так, чтобы никакая дуэль не состоялась, — обиженно произнес Бранислав. — Один звонок барону Ведагору. Один намек, Мира…
— Не вздумай! — Зеленые глаза обжигали. — Отца оставь… он сам давно вынес себя за скобки моей жизни, пусть там и остается, в блаженном неведении. Мы уж сами разберемся, под вашим бдительным приглядом, о мой секундант…
Она подошла так близко, что он почувствовал ее запах — речной, чистый, сладкий. Губы влажно блестели от воды, глаза смотрели доверчиво — снизу вверх, он ведь был такой высокий. «В колодцы этих глаз можно падать всю жизнь и не достигнуть дна», — вспомнилась где-то прочитанная фраза.
— Еще надо будет свидетельниц найти… Но главное — место, а место мне нравится…
— А мне все это не нравится абсолютно. Ты же совсем не из того теста, Мира!
— Отстань! Не смей мне указывать, из какого я теста. Ты меня не знаешь, Бранислав. Никто меня не знает.
Она тоже многого не знала — не знала, что он ее любит, не знала, насколько сильно… Возможно, не узнает никогда.
— Неужели ты и впрямь вызовешь на дуэль родную сестру? — спросил он, когда они вернулись к машине.
— Единокровную, — уточнила Мира, криво улыбаясь. — Остальное верно.
Бранислав как зачарованный протянул руку и убрал прядь волос с ее лица.
— Но только до первой крови, Мира. Обещаешь? До первой крови!
Светомира, дочь барона Ведагора, кивнула утвердительно — но так небрежно, что Бранислав невольно подумал: первая кровь иногда бывает и последней…
Да, я учила обеих дочерей барона Ведагора. Мы были очень дружны с Владой, его первой женой… Ее смерть была трагедией, большой трагедией. И что бы ни говорилось потом — я не думаю, что этично обвинять в несчастном случае двухлетнюю Светомиру. Никто в этом возрасте не может контролировать магию и всплески энергии…
На Ведагора смерть жены, конечно же, сильно повлияла. Он — властный лидер, позволяющий себе так мало обычных слабостей, но Владу он очень любил. Когда ее не стало — ушел в себя надолго. Конечно, подсознательно наверняка винил дочь, и она это чувствовала. Два-три года — очень важный возраст, если ребенка в нем оставить без любви, последствия могут чувствоваться всю жизнь. Но когда Ведагор встретил Радмилу, полюбил, женился — казалось, все выправится, все будет хорошо.
Конечно, с одной стороны, Радмила виновата, что не смогла стать Мирочке настоящей матерью. С другой стороны, была она тогда еще очень юная, к материнству не готовая, а тут сразу — муж с душевной раной, трехлетняя девочка, которой так нужна мама… Разумеется, Радмила старалась — я ее хорошо знаю, тоже была моей ученицей пару лет. Способная, хотя и звезд с неба не особенно… в общем, хорошо, что замужество ей подвернулось. Но ей бы подружиться с малышкой, сродниться, выждать время, чтобы та ей поверила и полюбила. А она тут же родила Дориану, будто невтерпеж было подождать пару лет.
С появлением младенца даже родные матери, бывает, со старшими справляться перестают, отвлекаются. И здесь так вышло — упустили девочку, покатилась лавина… Конечно, ревность к сестре. Конечно, беспокойство, срывы, фантазии, порою жестокие. Но Мира доросла до школы, отвлеклась на занятия, подруг, стала обычной, вполне счастливой ученицей. Но и тут ее ждало разочарование…
Дори была совсем еще крошкой, когда ее привезли ко мне. Хоть я на Радмилу и сердилась — не могла не признать, что это было необыкновенное, прекрасное, очень одаренное дитя. Четыре года было тогда Дори, личико круглое, глаза огромные, словно у куклы. Бегала по комнате — будто танцевала, живой огонь в ней бился, чистое пламя Источника. Я обычно такими малышками не занимаюсь, но тут будто судьба мне в ухо шепнула: «Не вздумай отказаться».
Поначалу у Миры фора была большая, четыре семестра магической школы — не шутка. Но магия, как, впрочем, и сама жизнь, — игра со странными правилами, порой несправедливыми, нечестными. Все мы в эту игру играем, рождаясь неравными, у разных родителей, разными по красоте, уму, таланту, в том числе и к магии.
Мира — славная девочка, одаренная, усидчивая — редко я с такими детьми занималась, что могли с семи лет по три часа кряду в библиотеке над манускриптами просиживать. Но она корпела, а Дори… Дори — танцевала. Все ей давалось легко, играючи, само в руки шло, магия с пальцев текла сияющими брызгами. Мы старались сглаживать… трудный это аспект преподавания — учеников между собою не сравнивать, но каждого заставить выложиться по максимуму. Иногда легкая ревность — хороший двигатель, но с этими сестрами все было… сложно. Мира заранее была обижена на сестру, заранее готова ревновать и злиться. Добрая она была девочка, подруг много, всем готова поделиться, помочь, всех поддержать. Всех, кроме Дори.
Старались ее хвалить посильнее за успехи, достижения — и мы, и отец с мачехой. Но пришло время первых, самостоятельно составленных заклинаний, поначалу простеньких, наивных — и все сразу стало ясно. Всем. И самим девочкам тоже.
Да, я в курсе, что мачехи добрыми даже в сказках не бывают. Особенно в сказках.
Мира могла бы и смириться. Как в имени ее прописано. Смирись, прими, что жизнь тебе дала, не проси большего, а главное — не требуй. Но нет. Жадная, своенравная девчонка. Всего ей всегда мало.
Иногда встречаешь человека и чувствуешь — родная душа. Родители, которые усыновляют детей из приютов, даже из зарубежных, часто говорят: увидели и сразу поняли — наш! Душой поняли, даже если на одном языке с этим ребенком не говорили.
Меня Ведагор привез знакомиться с дочкой, когда мы только о свадьбе задумались. У меня у самой глаза зеленые, но у нас зелень — молодая листва, а у девочки этой была зелень — гадючья чешуя на солнце. Возможно, я сейчас сама себя мерзавкой выставлю — как мачеха в «Золушке», падчерица, дескать, и лентяйка, и замарашка. Но нет же, нет: умная она была, вежливая девочка, и угодить мне поначалу старалась, и я пыталась с нею подружиться, хотя душа протестовала — обнимешь ребенка, и мороз по коже. Может, я будущее предчувствовала: есть в нашей семье такая способность — сквозь время слышать отголоски.
Ведагор в дочке души не чаял, даже когда Дори родилась, только и говорил о том, как теперь сестричкам хорошо и весело вдвоем будет…
Как-то раз я ночью проснулась — одна в спальне, Ведагор на королевском Совете до утра был, — а Дори в кроватке нет. Лунный свет сквозь серебряные гардины, тишина, запах сирени под окном, и пустая детская кроватка, и ужас, животный ужас самки, у которой украли детеныша. Я и позвать никого не могла — от страха онемела, будто язык отнялся. Рот открываю, а голос не идет. В коридор выскочила — молоко пришло, по животу потекло — а я бегу, ищу Дори.
Мире тогда пяти лет еще не было, как сейчас помню — она стоит на балконе в белой рубашке с кружевами, как белокурый ангел со старой открытки. Глаза огромные, на розовых губках — улыбка. А на руках — спящая Дори, маленький белый сверток.
И пусть мне Ведагор потом тысячу раз повторил, что малышка взяла сестренку поиграть, покачать, из любопытства, «все девочки к куклам тянутся, а куклы — это игрушечные младенцы». Я видела — она стояла на носочках и поднимала Дори над балконными перилами. А увидев меня, вздрогнула, шагнула назад, передернула плечиками и ко мне направилась.
Поделиться книгой: