МЕДИАНН №1, 2019

— Обещание, — одержимый сделал еще несколько шагов. — Ты не знаешь, как они взывали ко мне. Как просили, чтобы я покарал тех, кто пролил невинную кровь. Не знаешь, что я чувствовал.

Рокот, сопровождавший каждое слово убийцы. Теперь он звучал как скрежет по металлу, как нарастающий лязг.

— Я — это все те, кто был убит и изнасилован. Меня рубили на куски, сжигали заживо. Меня вешали на воротах моего же дома. Мою голову сотни раз разбивали о камни. И ты обещаешь мне покой? Просишь отпустить? Отказаться? Ты это мне предлагаешь, самка гуйцзы?

Китаец вскинул руки, и все оказалось внутри вихря множества белых мотыльков.

Время для Льюиса замедлилось. Стало вязким, словно желе. Он пытался выхватить револьвер из кобуры. Медленно. Буквально по миллиметру. А воздух вокруг ярился от кипящей битвы противоборствующих сил. Лейтенант видел странные пасы, творимые заклинателями. Видел яркие вспышки разноцветных линий, что сливались в причудливые каллиграфические символы.

Тысячи сгоревших мотыльков сыпались вниз, но вихрь раскручивался все сильнее и сильнее.

Кто-то из заклинателей сумел дотянуться до одержимого! Полыхнул зеленоватый пламень, кожа на лице китайца задымилась. Еще удар! Человеческую оболочку отбрасывает назад, правая рука висит на ошметках сухожилий. Новый символ ударяет одержимого в грудь, ломает, отбрасывает, крутит и прижимает к мокрой брусчатке, а револьвер все также медленно, миллиметр за миллиметром, выползает из кобуры.

Один удар сердца — и все изменилось. Изувеченное тело китайца набрякло, словно губка, напитавшаяся воды. Глаза вспыхнули пугающим несветом. Вихрь мотыльков превратился в подвижное воплощение древнего символа Инь-Янь: крылья насекомых вдруг стали окрашиваться в черный. Револьвер наконец-то оказался направлен прямо в грудь одержимого, но теперь, видя происходящее, Льюис сильно сомневался в эффективности старого-доброго огнестрела.

Еще удар сердца.

Вихрь выплюнул из себя черно-белые плети. Часть из них сгорела, наткнувшись на невидимую защиту заклинателей. Зато другие.

Трио седых стариков опали горкой дымящейся плоти.

Беззвучно заорал похожий на студента юнец, когда черное и белое пробило его тело насквозь.

Взлетела в воздух голова самурая, вырванная вместе с позвонками.

Одна за другой рухнули на колени женщины в кимоно. Вместо лиц — кровавые маски, лишенные кожи.

Как погибли две молодые заклинательницы, что держались чуть за спиной «студента», Льюис не разглядел.

На ногах осталась одна Норико Сато. И он. Лейтенант Арктур. С бесполезным револьвером в руках.

Рот китайца распахнулся на невозможную ширину, обнажив игольчатые зубы. Человек исчез. Остался только екай.

Удар.

Сотни черных плетей хлестнули по японке. Вспыхнули контуры чародейской защиты, женщина вскинула руки, пытаясь призвать силу. тщетно. Капли крови попали Льюису прямо в лицо, а Норико медленно завалилась набок, словно марионетка, у которой подрезали нити.

Екай медленно приближался. Бугрящаяся кожа уже не могла сдержать то, что скрывалось внутри. То тут, то там сквозь прорехи в плоти виднелось что-то скользкое и суставчатое.

Лейтенант нажал на спусковой крючок. Раз. Другой. Третий. Пули ударили тварь в грудь, в лицо. Екай лишь рычал от ярости. А затем тысячи тысяч черно-белых плетей хлестанули со всех сторон.

…окоп. Колючая проволока. Надо поднимать людей в атаку…

…шорох. Шепот. Лицо Норико.

…детство. Драчливый то ли Том, то ли Филипп.

…поезд. Дорога до Парижа. Потом — снова окопы, стрельба.

…тысяч незнакомых лиц. Китайцы. Женщины. Дети. Старики. Лица печальные, лица гневные, лица безразличные.

…шепоты и шорохи.

…не гуйцзы. Не гоугочжень. Лаовай. Зачем он нам? Лаоваи пытались помочь.

…неправильно. Все не так. Месть. должна была свершиться иначе.

…образы Фоэториса. И снова шепот, шорох, чуждая речь.

Он был невредим. Тварь замерла в десяти шагах, содрогаясь. от боли? От страха? Вихрь белых мотыльков уносился прочь, в туманный купол Медианна. А чернокрылые насекомые падали на землю пепельным дождем.

Надо было закончить дело. Лейтенант полез в карман, но вместо патронов под его пальцы вдруг попала давешняя пластинка-оберег. Обжигающе горячая. Что ж. Наверное, так будет правильнее. Скрипя зубами от боли, Льюис сжал в ладони гладкую кость оберега. Тварь попятилась прочь, к воротам храма.

Лишившись покровительства сонма душ, екай корчился, теряя и последние остатки человеческого облика. Плоть сползала с твари кровавыми лохмотьями, обнажая сегментированное брюхо, поджатые на груди конечности и шипастую башку, покрытую шевелящимися жвалами.

— Ты совершил ошибку, засранец. — Льюис шел вперед, преодолевая омерзение. — Месть, конечно, дело благородное. Но только в том случае, когда она по адресу.

Екай мерзко заверещал и подался назад. Дакийская безделушка раскалилась добела.

— Те души, которые ты связал договором или обещанием. Они поняли, что ты обманул их. Жаль, что не сразу. А теперь.

Договорить лейтенант не успел. Тварь заверещала, нелепо подпрыгнула на месте. А затем попыталась развернуть прозрачные крылья, пронизанные сетью прожилок. Потерпев поражение, мерзость пыталась сбежать. Вот только это совершенно не входило в планы Льюиса. Одним прыжком он оказался возле екая, а потом резко вбил оберег в сочленение хитиновых пластин.

От визга умирающей гадины из ушей лейтенанта пошла кровь. В воздухе резко запахло жженой костью. Оскальзываясь на брусчатке, екай полз прочь, сквозь туман. Прямо к храмовым воротам. Метр за метром. Метр за метром. Метр за.

Ворота полыхнули ослепительным белым пламенем, и от чудовищного насекомого осталось лишь грязное пятно. Все было кончено.

Норико еще была жива, когда Льюис склонился над ней.

— Господин душ… утратил доверие? — с трудом произнесла она.

— Да. Кошмар закончен. — Лейтенант проглотил стоящий в горле ком. — Он… оно… больше не угроза.

— Остались… другие… Они всегда остаются. — японка закашлялась, подавившись кровью. — А ты… можешь, защищать. Ты умер и родился. Ты…

— Я не тот, за кого ты меня приняла. Не защитник. Не боец. Просто человек, получивший второй шанс. Не более.

Норико Сато уже не слышала его слова. Ее невидящий взгляд смотрел куда-то за пределы Медианна.

А у него оставалось еще одно дело. Как раз для выгоревшей до черного пепла души.

Клавдий не удивился, увидев направленный в лицо черный зрачок револьвера.

— Следовало догадаться, что ты — чересчур умен. Хоть и пьешь хуже сапожника.

— Это было не так уж сложно. — извечное спокойствие префекта бесило лейтенанта. — Ищи, кто снимет все сливки. Позиции римлян в Фоэторисе изрядно ослабли за последнее время. Потому-то и нужно было спровоцировать уличную войну. Много крови, пара-тройка показательных казней, один — два оправдательных приговора. Справедливость восстановлена, браво! Вот только вместо множества мелких дельцов и воротил — один-единственный хозяин. О твари ведь ты знал заранее, верно?

Патриций поднялся из-за стола. Сделал несколько шагов к высокому канцелярскому шкафу. Открыл дверцу и вытащил на свет пузатую бутылку и парочку стаканов.

— Позволишь?

Льюис кивнул. Клавдий Маенус разлил выпивку по стаканам. Отпил из своего.

— Про тварь я узнал после первого же убийства. От наших же чародеев, как ты понял. И тут же отослал их прочь. Якобы охотиться за тем самым демоном. На деле… сам понимаешь.

Лейтенант понимал. И с трудом сдерживал позыв нажать на спуск.

— Не знаю, что там двигало этим… существом. Но поначалу он убивал по паре человек. Даже не каждый день. Если не знать о способе убийства, то все это попадает в общую статистику.

— Слухи о грядущей войне и ассирийских колдунах — тоже твоих рук дело?

Префект отсалютовал бокалом.

— И не только слухи.

Дознаватель поморщился.

— Те трупы в ассирийском квартале. Тогда все почти удалось.

— Почти. Но знаешь, Луций, я тебя недооценил. Видел в тебе просто сообразительную мартышку на побегушках. Мелкого дознавателя, который, к тому же, пропивает собственные мозги. А оказалось, что ты способен вести за собой людей. Да. Обидно. Обидно, что мы с тобой не на одной стороне. Даже делая что-то общее.

— Я никогда не смогу быть на стороне человека, для которого чужие жизни — всего лишь мусор.

Патриций пожал плечами.

— А я и не ждал от тебя иного. Думаю, даже тебе понятно, что иногда приходится проливать кровь. Хотя бы для того, чтобы избежать большей крови. Это мой город, Луций. И я сделаю все, только бы он жил дальше.

— Ты закончил, Клавдий?

Римлянин кивнул.

— Да. Стреляй. Только… пусть это будет быстро.

Лейтенант вытянул руку, направив ствол револьвера прямо в лоб бывшего начальника. Медленно досчитал до трех. И швырнул револьвер на стол.

— К черту, Клавдий. Я не судья. И не палач. Даже для таких, как ты. Живи. Храни свой город, плети свои сети.

Клавдий Маенус рухнул в кресло.

— А… что будешь делать ты?

— Все, чего я хочу — защищать здешний мир людей. Думаю, именно для этого я умер и вновь воскрес. Думаю, что пограничные легионы предоставят мне прекрасные возможности. Прощай, Клавдий. И молись, чтобы наши дороги никогда больше не пересекались.

Тяжелый армейский бронепоезд несся к ледяным пустошам Тоттенланде. А Льюис спал на многоярусных нарах в общем вагоне и впервые не видел во сне траншей и собственной смерти. Не являлись ему и чудовищные видения о Нанкине. Вместо этого он пытался нагнать хрупкую фигурку в черной юбке и черном же жакете. Но она всегда ускользала, растворяясь в сером тумане. Всегда…

Андрей Миллер

ДВОРЕЦ, УВИТЫЙ ОМЕЛОЙ

К отсутствию неба привыкаешь на удивление быстро. Думаю, хоть о красоте неба в обычном мире смертных написано столько стихов, на самом деле оно сильно переоценено. Я лишь первый месяц или два удивлялся, что над головой теперь вместо бесконечной голубизны и облаков — леса, горы, реки. Прямо над тобой в этом безумном мире-трубке может нависать огромный город.

О таких удивительных картинах стихи пишутся даже лучше, я полагаю. К тому же этот светящийся эфир — красивее солнечного света.

Куда труднее оказалось привыкнуть к вечному дню в Дорае. Мне ведь не повезло после смерти попасть сразу сюда, на самую границу между Чистилищем и Раем. Увы: автор этих строк, пройдя земную жизнь до самовольно выбранного конца, прямо по Данте очутился в сумрачном лесу Истинного Медианна. У меня даже свой Вергилий нашелся: именно так я иронично называл старика, а он и не возражал.

Вергилий быстро внушил мне простую мысль:

— Если сможешь бежать наверх, то беги. Здесь нигде нет счастья, но ниже Дорая — тем более.

Он многое знал о Дорае, потому что был человеком довольно уникальным: перебрался не с низа спирали к светящейся мембране наверху, а наоборот. Я никогда не спрашивал Вергилия, зачем он так поступил. Если человек добровольно спускается вниз, когда все остальные срывают ногти в отчаянных попытках вскарабкаться наверх — этому должны быть веские причины. И наверняка такие, о которых ему не захочется говорить.

Не со мной, по крайней мере. Это в мире смертных каждый рад поболтать с писателем в надежде, что его жалкая история жизни будет увековечена. Однако после смерти подобное уже не имеет никакого смысла. Наше ремесло тут не в почете.

Как правило не в почете, потому что Наместник оценил мой талант высоко. Жить при нем было в общем-то неплохо, особенно в силу понимания: это не навсегда. Всякая история имеет начало и конец. Вопрос в том, какой именно. Памятуя о словах Вергилия, я рассуждал: если где-то в Чистилище и возможен счастливый конец — то здесь, на земле Дорая.

Вышло иначе.

I. Орел, выклевавший печень

Во дворце Наместника пировали уже вторую неделю — без остановки, не просыхая. По-моему, все давно забыли, со встречи какого праздника безумие началось. Я сам не мог сказать точно.

Праздник был религиозный, но в Дорае все верят настолько истово, что скоро перестают толком понимать, во что именно. Наверное, это и есть высшее проявление веры: того состояния, когда ты знаешь что-то, даже если ничего не знаешь. Достигший этой вершины уже не осознает, чему поклоняется, да ему такое осознание и не нужно.

Роскошный дворец из нежно-розового камня был увит плющом, в который повсюду вплели омелу, украшен гирляндами, ярко освещался — несмотря на то, что здесь все равно никогда не темнело. Для пущей красоты. Он буквально ломился от гостей. Наместник правил отдаленной, но богатой провинцией: полной знати, плантаторов, чиновников и прочего ворья.

В Дорае все делается по-крупному. Если пьют, то неделю. Если воруют — то уж целыми вагонами, ведь так куда безопаснее. Это мелких преступников просто вешают без разговоров. А такие, как собравшиеся при дворе Наместника, всегда чувствуют себя в безопасности.

Отвратительно, конечно. Но интересно. И многие хотели бы здесь оказаться.

— Выпейте с нами, выпейте!..

Это кричал мне плюгавый мужичок в увешанном орденами мундире, на коленях которого сидела роскошная блондинка. Я выпил, конечно, но только ради соблюдения приличий. Этот человек не вызывал у меня симпатии. Не стал бы с ним пить, кабы не мое положение.

Внутренний дворик уставили длинными столами, за которыми творилась сущая вакханалия. До того, как пустить себе пулю в голову и прервать жизнь на Земле, я успел повидать кое-какое веселье. Секс, наркотики и безумие, «Лето любви» и не менее жаркие зимы. Но все это не шло ни в какое сравнение с кутежом в дворце Наместника.

Правда, меня этот разгул и разврат уже совершенно не прельщали. Они вызывали отвращение. Но да: отвращение, странным образом притягивающее. Декаданс за чертой смерти. Казалось бы, падать ниже уже некуда? Ха. Всегда есть куда.

Большие акулы жирного и внешне благоустроенного мирка — мирка, что тянулся к Раю, опираясь на плечи тех, кому повезло еще меньше. Чиновники, магнаты, святоши, короли преступного мира, вожди прикормленных Дораем племен. Облепленные не желавшими их обнаженными женщинами, они вливали в себя вино, заедали деликатесами, затем смачно блевали. Слуги расторопно вытирали пол и их роскошные одежды, а потом подносили новые блюда и наполняли кубки.

Вот такой круг жизни в этом дворце. Лучшее, что Чистилище способно предложить.

— За здоровье Наместника!

Да уж, здоровье Наместнику сейчас пришлось бы впору.

Я отчетливо понимал: счастливых людей передо мной нет — несмотря на их самое высочайшее положение. Богачи за этими столами сходили с ума от того, что им уже нечего хотеть. Святоши, думаю, слишком много знали о своей вере — единственном костыле, на котором все «величие» Дорая еще как-то держалось. А дикарям с низа спирали плохо подходили их новенькие военные мундиры. Вожди водили туда-сюда стеклянными глазами, но врага рядом не находилось — а этим людям едва ли что-то, кроме крови, могло доставить удовольствие.