- Я буду очень рад,- вымолвил Кадфаэль.- Дорога, правда, очень короткая. Но, быть может, ты не против снова запастись у меня травами для кухни? У меня их сколько угодно, можешь зайти и взять, что нужно.

В ответ на это девушка кинула на него пронзительный взгляд, но тут вдруг вся расцвела ямочками и, пряча смех, бросилась обнимать Диоту и расцеловала ее совсем по-дочернему. Затем она завернулась в плащ и первая ступила за порог. Большую часть пути они прошли молча.

- Знаешь, почему я пришла к вдове Хэммет? - спросила она Кадфаэля.

- Полагаю, из женского сострадания к постигшей ее утрате, - сказал монах. - И притом она здесь, в сущности, совсем чужая и, должно быть, очень одинока...

- Да будет тебе! - прервала его Санан.- Ну работала она на него! Положим, что для вдовы это было хорошее место и она чувствовала себя обеспеченной. Но причем тут утрата? А вот насчет одиночества, это, пожалуй, верно.

- Я не имел в виду отца Эйлиота,- сказал Кадфаэль.

Девушка вновь метнула на него открытый и прямой взгляд своих удивительных глаз и задумчиво вздохнула:

- Да, конечно. Ты с ним работал и знаешь его. Ты, наверное, слышал от него, что она была его нянькой и они не родня. Ее брак был бездетным, и она любит его как родного сына. Я... тоже разговаривала с ним. Случайно. Тебе известно, что он послал записку моему отчиму. Теперь уже все это знают. Мне тогда стало просто любопытно посмотреть на этого молодого человека.

Кадфаэль и Санан подошли к воротам монастыря. Девушка остановилась в нерешительности и, нахмурившись, потупила взор:

- Теперь все твердят, будто он - Ниниан Бэчилер - убил отца Эйлиота, чтобы тот не выдал его шерифу. Я знала, что вдова Хэммет слыхала эти разговоры. Я подумала, что она сидит одна, волнуется за него и гадает, удалось ли ему уйти от погони, спасая свою жизнь. Ведь для него речь идет о жизни и смерти!

- И ты пришла составить ей компанию и успокоить, - сказал Кадфаэль. Пойдем со мной в сад, и если тебе не нужны приправы, то, думаю, у нас без труда найдется другой повод. Скажем, тебе не помешает запастись чем-нибудь впрок против кашля, а то, глядишь, через недельку-другую как раз понадобится.

Санан так и сверкнула улыбкой:

- То самое лекарство, которое ты приносил, когда мне было десять лет? Я так изменилась с тех пор, что ты, поди, и не узнаешь меня. У меня такое отличное здоровье, что приходится обращаться к тебе не чаще чем один раз за семь-восемь лет.

- Вот и хорошо, что я сейчас понадобился,- просто ответил Кадфаэль, провожая девушку через монастырский двор к своему садику.

Скромно опустив глаза, как. и положено девушке в мужской обители, она послушно шла, куда ее вел Кадфаэль. Очутившись в его уединенном убежище и расположившись удобно на лавочке, куда ее усадил заботливый хозяин ногами к жаровне, она перевела дух и, не опасаясь более посторонних ушей, спокойно продолжила свой рассказ:

- Я пошла к вдове Хэммет, потому что боялась, как бы она, волнуясь за него, не наделала каких-нибудь глупостей. Она обожает Ниниана и способна на все, - решительно на все! - чтобы спасти его от преследователей. С нее, пожалуй, станется, наговорит небылиц и возьмет вину на себя. Я уверена, ради него она пойдет и на это! Желая снять с него обвинение, она не остановится перед признанием в убийстве.

- Стало быть, ты пришла для того, - продолжил за нее Кадфаэль, спокойно прохаживаясь по сарайчику и занимаясь своими делами, чтобы создать у девушки впечатление, будто никто не следит за ней бдительным оком,- чтобы уговорить ее переждать это время, сохраняя спокойствие, потому что молодой человек на свободе и в настоящий момент ему ничего не грозит. Не так ли?

- Да, так. И если ты ее снова увидишь или она сама к тебе придет, постарайся, пожалуйста, убедить ее в этом. Не позволяй ей поступать во вред себе.

- Он послал тебя к ней с этим поручением? - напрямик спросил девушку Кадфаэль.

Она была еще не готова к такой откровенности, но одарила монаха мимолетной улыбкой:

- Нет, просто я сама знала. Я-то понимаю, как он из-за нее должен беспокоиться! Знай он, что я с ней говорила, он бы только обрадовался.

"И через часок-другой, несомненно, узнает, - подумал Кадфаэль.- Хотел бы я знать, где она его спрятала? В Шрусбери или его окрестностях наверняка остались бывшие вассалы ее отца, люди, готовые на многое ради его дочери".

- Я знаю,- продолжала Санан, внимательным взглядом следя за каждым движением Кадфаэля, - что ты понял, кто такой Ниниан, еще до того, как его выдал мой отчим. Знаю, что он по собственному почину поведал тебе все про себя и про свое задание и ты сказал ему, что ничего не имеешь против честного человека, к какой бы партии он ни принадлежал, и что ты ничего не предпримешь против него. И ты хранил его тайну, пока она не раскрылась без твоего участия. Он тебе доверяет, и я тоже решила довериться.

- Нет! - торопливо перебил ее Кадфаэль.- Не говори ничего! Мне не известно, где он сейчас, и никто из меня ничего не вытянет, я с чистой совестью могу ответить, что знать ничего не знаю. Мне нравится его молодая отвага, хотя он сам вредит себе своей опрометчивостью. Он сказал мне, что его единственная цель сейчас - любой ценой пробраться в стан императрицы и предложить ей свои услуги. Распоряжаться собою его право, и я желаю ему благополучного пути и долгих лет жизни. Такой отчаянный смельчак заслуживает удачи.

- Верно, - согласилась Санан, улыбнувшись.- Он не очень осторожен.

- Осторожен? Сомневаюсь, что ему вообще знакомо слово осторожность! Написать и отправить такое письмо, где все сказано яснее ясного, расписаться под ним своим именем и сообщить, где и под какой личиной тебя можно найти! Нет уж, пожалуйста, не говори мне, где он сейчас находится, но только, где бы он ни находился, не спускай с него глаз, потому что нельзя знать заранее, на какую еще глупость он способен!

Во время разговора Кадфаэль деловито налил девушке полный пузырек целебной настойки, чтобы в оправдание своего посещения ей было что предъявить при выходе из монастыря. Заткнув горлышко деревянной затычкой и привязав к нему полоску пергамента, он обернул пузырек льняной тряпочкой и вручил своей гостье.

- Миледи, вот пропуск! И вот совет на прощание - заставь его поскорее убраться отсюда!

- Но он никак не соглашается,- сказала Санан, вздыхая с таким выражением, в котором чувствовалась скорее гордость, чем отчаяние. - По крайней мере пока все не выяснилось. Он не двинется с места, пока не будет уверен, что Диоте ничто не грозит. Кроме того, надо еще подготовиться, собрать необходимые средства...

Она решительно тряхнула головой и, приободрившись, быстрым шагом направилась к двери.

- Самое главное - достать хорошего коня,- задумчиво сказал ей вслед Кадфаэль.

Она живо обернулась с порога и, уже совсем не таясь, взглянула на монаха с сияющей улыбкой и произнесла торжествующим шепотом:

- Не одного,а двух коней! Я тоже на стороне императрицы. Мы поедем вместе.

Глава девятая

Весь день Кадфаэль не находил себе покоя. Мало того, что после признаний, сделанных Санан, его мучили тревожные предчувствия - в голове, словно заноза, сидела ускользавшая мысль о какой-то забытой и незамеченной вещи, связанной с Эйлиотом, которую он, вероятно, проглядел так же, как пропажу шапочки. Он почти не сомневался в том, что там было нечто такое, о чем следовало только вспомнить, чтобы это сразу пролило свет на смерть Эйлиота. Вот только бы сообразить, что именно, пока не поздно искать!

Между тем он добросовестно выполнял свои обязанности, отслужил вместе с братией вечерню, отужинал в трапезной, с трудом пытаясь собраться с мыслями и сосредоточиться на псалмах шестого дня рождественской недели, ибо настало уже тридцатое декабря.

Синрик оказался прав - наступила оттепель. Она подкралась незаметно, но к вечеру уже не оставалось сомнений, что погода переменилась. Деревья сбросили с себя звонкую филигрань заледеневшей изморози и зачернели обнажившимися ветвями на фоне низко нависших туч. Капель испещрила оспяными ямками белизну сугробов под окнами, из-под снежного покрова проступила черная дорога и зелень травы по краям. К утру, пожалуй, так растает, что в намеченном месте под стеной монастырского кладбища можно будет выкопать яму для могилы отца Эйлиота.

Внимательно изучив найденную скуфью, брат Кадфаэль так и не смог прийти ни к какому заключению. Но ему не давала покоя мысль о том, как это он мог о ней забыть и даже не вспомнить, когда было найдено тело! Что же касается рваных следов, которые, по здравому рассуждению, должны были иметь отношение к нанесенному по голове удару, то одно с другим никак не сходилось, потому что в этом случае шапочке следовало оказаться не в воде, а на берегу, где был нанесен удар. Разумеется, нападавший мог зашвырнуть ее в воду следом за жертвой, но в темноте он вряд ли мог ее заметить или вспомнить о ее существовании, а если бы и вспомнил, то как бы он ее отыскал? Шапочку не так-то легко разглядеть в траве, еще не побелевшей от инея, да и вряд ли убийца сообразил бы, что тут была вещь, которую опасно оставлять на месте. Кто же будет, только что убив человека, шарить в потемках по земле? Единственной мыслью убийцы могла быть только одна - как бы поскорее убраться подальше от этого места!

Сомнение, словно злой дух, одолевало Кадфаэля. Ведь забыл же он про шапочку! Значит, мог упустить и еще что-нибудь очень важное! Ну а коли так, то очень может статься, что эта забытая вещь все еще лежит около мельницы на берегу или в воде, а быть может, и внутри строения. Больше ее негде искать.

Оставалось еще полчаса до повечерия, и большинство монахов, продрогнув до костей, благоразумно пошли отогреваться в теплую комнату. И то сказать, глупее не придумаешь - в темноте тащиться на мельницу! Но как ни старался Кадфаэль отогнать от себя эту мысль, она настойчиво кружила вокруг ночного пруда, пока ему не стало казаться, что эта обстановка - мельница, пруд и ночная тьма, - воссоздавая события, случившиеся в ночь сочельника, освежит его память, так что он найдет утраченное звено. И вот Кадфаэль направился через монастырский двор в сторону лазарета, за которым в укромном углу была калитка, откуда из аббатства можно было выйти прямо на мельничный пруд.

Выйдя из нее, монах остановился и переждал, пока глаза привыкнут к безлунной тьме, сквозь которую лишь изредка прорывались звездные лучи. Постепенно очертания предметов начали проступать из мрака: растрепанная трава под ногами, справа черная громада мельницы, впереди мостик через ручей, а за ним обрывистый берег пруда. Кадфаэль прошел по мостику, его шаги гулко простучали по деревянному настилу, и, миновав узкую полосу травы, он очутился на краю пруда. Перед ним расстилалась застывшая свинцовая гладь, ровная и тусклая, прерываемая кое-где полыньями, окруженными кромкой подтаявшего льда.

Кругом все застыло в неподвижности, не слышно было ни шороха, даже слабое дыхание ветерка не шевелило гибкие побеги обрезанных ив, обступивших берег по левую руку. Там, в нескольких ярдах от моста, где сейчас стоял Кадфаэль, у подножия срубленного на высоте в треть человеческого роста ствола, вокруг которого топорщились ивовые побеги, словно вставшие дыбом волосы на голове перепуганного человека, было найдено тело Эйлиота. Его никак не удавалось вытащить наверх по обрыву. Сначала его подтащили багром к устью мельничной протоки, где берег полого спускался к воде, и уже оттуда выволокли на сушу.

В памяти Кадфаэля события того утра вырисовывались четко, во всех деталях, но не проливали никакого света на то, что произошло там накануне ночью.

Повернувшись спиной к обрыву, он воротился обратно через мост и, сам не зная хорошенько зачем, обогнув мельницу, подошел по отлогому берегу к широкой двери, через которую вносили на мельницу зерно. Она запиралась снаружи, но толстый брус, как смутно различил Кадфаэль по отсветам выцветшей древесины, не был заложен на скобу. На более высоком уровне мельницы находилась небольшая дверь, выходившая в сторону калитки в монастырской стене. Эта дверь имела запор изнутри. Но зачем было снимать тяжелый брус со скобы, если не затем, чтобы войти?

Кадфаэль нажал рукой на притворенную, но не запертую дверь, открыл ее на ширину ладони и стал прислушиваться, приложив ухо в щели. Внутри царила тишина. Он приотворил дверь пошире, тихонько проскользнул через порог и закрыл за собой дверь. В ноздри ударил щекочущий теплый запах муки и зерна. У Кадфаэля было чутье не хуже, чем у собаки или лисицы, и он решил довериться в темноте своему носу. Принюхавшись, он обнаружил еще один запах, едва различимый, но очень знакомый. В своем сарайчике он не замечал этого давно ставшего привычным запаха, но, почуяв его в другом месте, мгновенно насторожился, как насторожился бы, заметив тут принадлежавшую ему любимую вещь, которой нечего делать в таком месте. Проведя несколько дней в его сарайчике, насквозь пропитанном ароматами сушеных трав, невозможно было не унести этот запах в складках своей одежды. Кадфаэль замер, прислонившись спиной к закрытой двери, и стал ждать. Еле слышный шорох достиг его слуха, словно кто-то осторожно переступал с ноги на ногу на пыльном полу, засыпанном трухой и половой, которая непременно зашуршит даже при самом осторожном движении. Звук шел от потолка, кто-то ходил наверху. Значит, люк в потолке открыт и кто-то затаился там, приноравливаясь, как бы половчее спрыгнуть. Кадфаэль подвинулся ближе к тому месту, откуда послышался шорох. В следующий миг у него за спиной что-то тяжело ухнуло вниз и чья-то рука схватил его за глотку, в то время как другая обвила его туловище, но воздуха ему хватало.

- Неплохо сработано! - сказал он с одобрением.- Однако чутье у тебя, сынок, никудышное. А что такое четыре чувства без пятого!

- Никудышное, говоришь? - раздался над его ухом голос Ниниана.- Ты просочился в дверь, словно ветерок сквозь ставни, а я сидел наверху, весь пропитавшийся запахом твоего масла, которое мне пришлось бросить без присмотра. Надеюсь, оно не пострадало.

Крепкие молодые руки порывисто обняли Кадфаэля, потом ласково отодвинули так, будто их обладатель хотел его хорошенько рассмотреть, хотя кругом стояла тьма, в которой ничего нельзя было разглядеть, кроме смутной тени.

- Я тебя напугал, но ты этого заслуживаешь. Знал бы ты, какого страху я натерпелся, когда ты приоткрыл дверь,- сказал Ниниан с упреком.

- Мне тоже стало не по себе, когда я обнаружил, что брус отодвинут. Разве можно так рисковать! Ради бога и ради Санан, скажи, что ты здесь делаешь?

- С таким же успехом я мог бы задать тот же вопрос,- ответил Ниниан.- И получил бы тот же самый ответ. Я забрался сюда, чтобы взглянуть, не найдется ли еще чего-нибудь, хотя столько дней спустя... я и сам не знаю, почему я решил искать. Однако никто из нас не будет знать покоя, пока мы не выясним, в чем тут дело, не так ли? Я-то про себя знаю, что и пальцем не трогал этого человека, да что толку от этого знания, когда все обвиняют меня! Не хочу уезжать отсюда, пока не будет доказано, что я не убийца. И если бы речь шла только обо мне. Ведь есть еще и Диота. Раз меня не могут поймать, то недолго ждать, когда примутся за нее и схватят - если не за убийство, так за пособничество и укрывательство преступника!

- Если ты полагаешь, что Хью Берингар имеет что-то против госпожи Хэммет и позволит свалить вину на нее, то выбрось это из головы, - твердо сказал Кадфаэль. - Ну а раз уж мы встретились тут, то можем не хуже, чем в любом другом месте, устроиться где потеплее и прямо сейчас все обсудить, поделившись друг с другом, кто чем может. Две головы всяко лучше одной. Наверное, где-нибудь тут свалены мешки - все же лучше, чем ничего!

Очевидно, Ниниан обретался здесь уже довольно долго и разобрался, что где находится. Он взял Кадфаэля под руку и уверенно провел его в угол, где возле стены лежала кипа пустых мешков. Они уселись на них плечом к плечу, чтобы меньше мерзнуть, и Ниниан накинул им обоим на плечи толстый плащ, которого Кадфаэль определенно не видел раньше среди пожитков Бенета.

- Ну вот,- бодро начал Кадфаэль.- Сперва я должен тебе сказать, что нынче утром разговаривал с Санан и знаю о ваших планах. Возможно, ты уже слышал об этом от нее. Вы оба мне доверяете, но как-то наполовину. Если рассчитываете на мою помощь в этом злосчастном деле, которое удерживает вас тут, то лучше бы вам довериться мне полностью. Я отнюдь не считаю тебя виновным в смерти священника, и у меня нет никаких причин чинить вам помехи. Но я думаю, что о событиях той ночи тебе известно больше, чем ты говоришь. Расскажи остальное и посвяти меня в истинные обстоятельства! Ведь ты побывал тогда на мельнице ?

Ниниан глубоко вздохнул всей грудью, его выдох обдал жаром щеку Кадфаэля.

- Побывал. Я не мог иначе, Жиффар не ответил на мое письмо и передал только, что получил и понял смысл моего послания. Мне неоткуда было узнать, придет он или нет. Я пришел сюда загодя, чтобы осмотреться и найти укромный уголок, откуда можно будет незаметно понаблюдать за тем, что будет происходить. Я стоял возле приоткрытой калитки в стене монастыря, откуда видно идущих к мельнице. Я так и отпрыгнул и едва успел шмыгнуть за угол лазарета, когда через калитку вошел мельник, направляясь в церковь, но после я был там один и спокойно наблюдал за тропинкой.

- И увидел Эйлиота?

- Он ворвался ураганом, словно гнев божий! Несмотря на темноту, его невозможно было не узнать: ни у кого нет такой походки. У него не имелось причины появляться здесь среди ночи, кроме одной: он что-то пронюхал про меня и замышлял какую-нибудь пакость. Он расхаживал взад и вперед по тропе и вокруг мельницы, и вдоль берега и топотал, словно разъяренный кот, бьющий хвостом. А я смотрю на это и думаю, как бы мне не втянуть с собой в болото другого человека! Надо скорее что-нибудь сделать, чтобы хоть его выручить и не утопить вместе с собой.

- И что же ты сделал?

- Было еще рано. Не мог же я дожидаться, когда Жиффар, ничего не подозревая, явится на свидание! Я не знал, придет ли он вообще, но ведь мог и прийти, так что я не мог рисковать. Я припустил бегом через монастырский двор, выскочил из ворот и засел в кустах возле моста. Если он придет, то, выйдя из города, непременно должен пройти мимо этого места. Я ведь даже не знал, как он выглядит! Мне просто назвали его имя и сказали, что он сторонник императрицы. Но я подумал, что, наверное, мало кто будет выходить из города в этот час, и решил, что остановлю всякого человека, подходящего по возрасту и одежде.

- К тому времени Ральф Жиффар давно перешел через мост,- вставил Кадфаэль.- Он вышел из города часом раньше, чтобы навестить священника и отправить его вместо себя на встречу около мельницы, но ты ведь не мог этого знать. Наверное, он уже вернулся домой, когда ты поджидал его в кустах. Видел ли ты других прохожих?

- Только одного, но он был слишком молод и слишком бедно одет, чтобы его можно было принять за Жиффара. Он прошел по тракту и завернул в церковь.

"Должно быть, Сентвин, возвращавшийся после уплаты долга, - подумал Кадфаэль.- Сбросив с себя тягостное бремя неотданного долга, он со спокойной совестью отправился праздновать рождество Христово. Как хорошо, что Ниниан смог засвидетельствовать его невиновность, доказав таким образом, что Сентвин не взыскал горького долга со своего должника! "

- Ну а ты?

- Я прождал, пока не уверился окончательно, что Жиффар уже не придет. Назначенное время миновало, и тогда я поспешил назад, чтобы успеть к церковной службе.

- И там ты встретился с Санан.- Улыбка Кадфаэля, незримая в окружающей тьме, дала о себе знать в его голосе.- Она не сделала твоей глупости и не пошла на мельницу, потому что, в отличие от тебя, была уверена, что Жиффар не придет. Но она знала, где может тебя найти, и твердо решила выполнить то, что отказывался сделать Жиффар. Помнится, она заранее позаботилась о том, чтобы хорошенько тебя рассмотреть, как ты мне сам рассказывал. Может, ты и сгодишься в пажи, если тебя хорошенько пообтесать!

В складках плотного плаща он услышал приглушенный смех Ниниана.

- Я и не думал в день первой встречи, что из этого что-то получится. А теперь, видишь, я всем ей обязан! От нее так просто не отделаешься. Ты видел ее, разговаривал с ней и знаешь, какая она замечательная! Кадфаэль! Я должен тебе рассказать: она поедет со мной в Глостер, она обещала стать моей женой!

Голос юноши звучал тихо и торжественно, словно тот уже стоял перед алтарем. Впервые Кадфаэль увидел его охваченным священным трепетом, которого, казалось, никто и ничто не могло ему внушить.

- Она очень храбрая леди, - медленно проговорил Кадфаэль, - и хорошо знает, чего хочет. Что касается меня, то я ни слова не могу возразить против ее выбора. Но скажи мне, сынок, ты-то как думаешь - хорошо ли это, принимать от нее такую жертву? Разве не жертвует она ради тебя своим достоянием, родней - всем на свете? Ты об этом задумывался ?

- Я думал и ее просил тоже подумать. Что ты знаешь, Кадфаэль, о ее обстоятельствах? Замок ее отца был конфискован после осады Шрусбери за то, что тот поддерживал Фиц-Алана и императрицу. Ее матушка умерла. Отчим - она на него не жалуется - всегда заботился о ней, как требовал долг, но без отцовской любви. У него есть сын и наследник от первого брака, и Жиффар будет только рад, если сможет передать ему свое имение неразделенным, не выделяя приданого для падчерицы. От матери же она получила хорошее наследство в виде драгоценностей, которые являются ее личной собственностью. Она сказала, что ничего не потеряет, если пойдет со мной, а наоборот, выиграет, получив все, о чем только могла мечтать. Я очень люблю ее! закончил Ниниан с какой-то трогательной серьезностью. - Я сделаю так, чтобы у нее был достойный дом. Я это могу и добьюсь, чтобы так было!

"Да,- мысленно согласился Кадфаэль.- Если все взвесить, получается, что она и впрямь не прогадала. Ведь и сам Жиффар потерял часть своих земель из-за участия в междоусобной борьбе на стороне императрицы. Неудивительно, что все оставшееся он мечтает сохранить для сына. Да и то, как без всякого сожаления он порвал все связи с прежним сюзереном, объясняется, наверное, заботой не столько о себе, сколько о сыне, вот почему он пошел даже на то, чтобы купить собственную безопасность ценой свободы этого юноши. Иногда люди способны на поступки, казалось бы чуждые их натуре, когда их к тому вынуждают обстоятельства. А девушка не ошиблась и выбрала себе славного юношу, из них получится хорошая пара!"

- Ну что ж! От всей души желаю вам благополучного путешествия через Уэльс! - сказал Кадфаэль.- Но в дорогу вам нужны будут лошади. Как насчет этого, уже все улажено?

- Лошади у нас есть. Санан все устроила. Они стоят в конюшне, там, где я сейчас живу,- простодушно и легкомысленно начал было рассказывать Ниниан.Это неподалеку от...

Тут Кадфаэль торопливо зажал ему рот, ощупью найдя в темноте его лицо. От неожиданности Ниниан и сам замолк на полуслове.

- Нет уж, пожалуйста, ничего мне не рассказывай! - попросил Кадфаэль.Я ничего не знаю - ни где ты прячешься, ни откуда раздобыл лошадей. А раз не знаю, то бесполезно меня и спрашивать!

- Но я не могу уехать, пока надо мной тяготеет это подозрение! - твердо заявил Ниниан. - Не хочу, чтобы здесь или где бы то ни было обо мне сохранилась память как об убийце. И тем более я не могу уехать, пока под подозрением остается Диота. Я и без того перед ней в неоплатном долгу, так что, прежде чем уехать, я должен убедиться в ее безопасности.

- Весьма достойное решение! И поэтому мы должны как можно скорее добиться полной ясности. Похоже, мы оба пытались этой ночью что-нибудь выяснить, хотя и безуспешно. А теперь не лучше ли тебе вернуться туда, где ты прячешься? Вдруг Санан пошлет тебе весточку, а тебя не окажется на месте?

Они встали, сняли с плеч плащ, в который были закутаны, и, вздрогнув от холодного воздуха, перевели дух.

- А ты мне так и не сказал, - напомнил Ниниан, отворяя дверь, за которой было немного светлее, чем внутри помещения, - какие именно соображения заставили тебя прийти сюда ночью. Но как бы там ни было, я рад нашей встрече. Мне было грустно, что я ушел тогда не попрощавшись. Но ведь не меня же ты тут искал! Что же ты надеялся найти?

- Кабы я сам знал! Сегодня утром я застал ораву сорванцов, игравших на снегу с черной шапочкой. Она, несомненно, принадлежала Эйлиоту, потому что они выловили ее из камышей на пруду. А в тот вечер она была на священнике, я сам это видел, но потом эта мелочь совершенно выпала у меня из памяти. С тех пор меня весь день грызло сомнение, ведь, наверное, было еще что-то такое, что я тогда видел на нем, а потом забыл и совсем упустил из виду при поисках. В общем, я пришел сюда без особенной надежды что-то такое найти. Просто я рассчитывал наконец вспомнить, что именно. Случалось ли с тобой такое: ты за чем-то пошел и вдруг забыл, что тебе было нужно? - спросил Кадфаэль.- И тогда тебе приходилось вернуться на то самое место, где ты об этом подумал в первый раз, чтобы снова вспомнить, куда и зачем направлялся? Нет, с тобой, конечно, такого еще не бывало, ты слишком молод. Для тебя подумать - значит сделать. Но спроси стариков, они скажут, что с ними такое бывало.

- И ты все еще не припомнил, что это было? - сочувственно спросил Ниниан, жалея Кадфаэля за его старческую забывчивость.

- Нет! Даже здесь не вспомнилось. А как твои дела? Ты был более удачлив?

- Я почти не надеялся найти то, за чем пришел,- с сожалением признался Ниниан.- Я даже рискнул прийти сюда еще засветло. Но в отличие от тебя я хотя бы знал, что искать. Я ведь был тут с Диотой, когда вы нашли его тело, но почему-то не спохватился тогда о пропаже, причем тут нет ничего удивительного. Такая вещь вполне может затеряться, не то что что-нибудь из одежды. Но я помню, что эта вещь была у него, потому что он с таким топотом и стуком промчался по мерзлой земле. Пока мы ехали с ним через всю Англию, я хорошо запомнил эту штуку - эбеновый посох, с которым Эйлиот никогда не расставался. Знаешь, большой такой, ему по пояс, с рукоятью из оленьего рога. Вот его-то я и хотел найти. Посох должен быть где-нибудь тут.

Разговаривая, они вышли на отлогий берег, покрытый проступившими из-под снега темными пятнами оттаявшей травы. Тусклая бледная поверхность воды простиралась до берегового откоса на другой стороне. Кадфаэль вдруг остановился и, словно пораженный внезапным просветлением, уставился перед собой в пустоту над белесой гладью пруда.

- Конечно же! - радостно произнес он.- Конечно! Дитя мое, вот она, та неуловимая мысль, которая целый день меня мучила! Возвращайся-ка теперь в свое укрытие и сиди там не высовывая носа, а мне предоставь поиски. Ты разгадал мою загадку!

К утру снег наполовину сошел, и Форгейт стал похож на полоску потрепанного кружева. Мощеный двор аббатства почернел и заблестел мокрыми булыжниками, а на кладбище с восточной стороны церкви Синрик снял дерн на месте будущей могилы отца Эйлиота.

Кадфаэль уходил с последнего в этом году собрания капитула с таким чувством, словно заканчивался не только старый год, но еще и многое другое. Сегодня еще ни слова не было сказано о том, кто займет место священника в приходе святого Креста, и ни слова не будет произнесено, пока Эйлиот со всеми полагающимися почестями, оплаканный, по мере сил, монашеской братией и своей паствой, не будет предан земле. Завтра в первый день нового года состоятся похороны краткого периода тирании, который скоро будет с радостью предан забвению.

"И да пошлет нам господь пастыря с кроткой душой! - подумал Кадфаэль.Такого, который почитал бы себя таким же грешным человеком, как его паства, и который будет смиренно трудиться, дабы уберечь ее и себя от греха. Если двое крепко держатся друг за друга, они не падают, но если один возносится в гордыне, другой может поскользнуться на скользкой дороге. Для опоры лучше служит хрупкая трость, чем твердая скала, до которой не дотянется протянувшаяся за помощью рука".

Кадфаэль направился к калитке и, выйдя из нее, очутился на берегу мельничного пруда. Он остановился на краю нависающего над водой обрыва между обрезанных ив, в том месте, где было найдено тело Эйлиота. Справа пруд разливался широко, и в мелкой воде начинались камышовые заросли, протянувшиеся до его дальнего конца возле тракта. Слева же пруд постепенно сужался, и там глубокий поток изливался обратно в ручей, который нес свои воды в Северн. Тело упало в воду, вероятно, в нескольких ярдах справа отсюда, а затем его оттащило течением, и оно застряло здесь под обрывом. Скуфью Эйлиота нашли в камышах, куда имелся подход с тропинки на другой стороне. Такая легкая вещица могла плыть по течению, пока ее не занесло в камыши или пока она не наткнулась на какую-нибудь ветку или корягу, торчащую из воды. Но куда мог уплыть тяжелый эбеновый посох, выпавший из руки своего оглушенного хозяина и, скажем, брошенный в пруд вслед за телом. Его должно было снести течением туда же, куда и тело, и в этом случае он лежит теперь на дне глубокого канала с сильным течением, или же если его зашвырнули далеко и он оказался по ту сторону протоки, то он должен был остаться где-то в камышах на противоположном берегу, где была найдена шапка. Так или иначе, если обойти пруд и поискать в камышах, вреда не будет. Кадфаэль снова перешел через мост, обогнул мельницу и спустился к краю воды. Тропинка там была почти незаметной, садики трех домишек спускались к самой воде, так что возле нее оставалась небольшая полоска травы, по которой можно было пройти вдоль берега. Сначала тропинка шла высоко, местами спускаясь в глубокие рытвины, затем взяла под уклон и нырнула в камыши. Кадфаэль продвигался по травянистым кочкам, после каждого шага на земле проступала вода. Он миновал сад возле дома мельника, садик возле дома, где жила глухая старуха с хорошенькой растрепой-служанкой, а затем, постепенно отдаляясь от последнего дома в ряду, спустился к самому мелководью. Сквозь выцветшие стебли камыша поблескивала серебряная поверхность пруда. В зарослях затесались кучи опавшей листвы и сухих веток, но нигде не было видно эбенового посоха. Зато вдоволь всякого хлама: черепки разбитой посуды, дырявые горшки, уже не подлежащие починке.

Кадфаэль продолжил свой путь вдоль загибающегося берега и добрался до дренажного стока, отводившего воду с тракта. Переступив через него, монах очутился на краю садиков, прилегавших к трем другим домам аббатства. Где-то здесь мальчишки выловили скуфью, но Кадфаэлю уже не верилось, что он найдет тут посох Эйлиота. Либо он прошел мимо и не заметил его, либо посох зашвырнули так далеко на другую сторону, что надо искать его дальше, примерно напротив того места, где обнаружили тело.

В раздумье Кадфаэль остановился и порадовался, что надел высокие сапоги, в которых можно безопасно ходить по раскисшей от оттепели болотистой почве. Будь здесь друг-валлиец Мадог, знавший решительно все про водоемы и их свойства, он бы точно указал место, где находится посох. Но Мадога рядом нет, а время дорого, так что придется обойтись без посторонней помощи! Эбеновое дерево хотя и тяжелое, но все-таки оно дерево, а значит, должно плавать. И вряд ли посох с роговой рукоятью ляжет на воде плашмя: один конец наверняка перевесит, поэтому посох не мог уплыть по течению так далеко, чтобы его унесло в Меол или даже в Северн. Кадфаэль терпеливо возобновил поиски. По берегу с этой стороны шла хорошо утоптанная тропа, которая постепенно вывела монаха из болотистой низины наверх, где он мог продолжить свой путь посуху.

Вскоре он оказался напротив мельницы, спускающиеся к воде садики остались позади. Затем он увидел перед собой на другом берегу пень срубленной ивы, вздымающий кверху свои всклокоченные ветки, словно вставшие дыбом волосы. Значит, как раз напротив лежало мертвое тело, прибитое под нависший обрыв.

Еще три шага, и вот оно - то, что он искал! Едва виднеясь сквозь слой тающего льда, из-под спутанных прядей травы у самых ног Кадфаэля торчал конец посоха, с которым ходил Эйлиот. Кадфаэль наклонился и вытащил посох из воды. Одного взгляда на находку было достаточно, чтобы убедиться в ее подлинности: черная длинная трость с металлическим наконечником, скрепленная роговой рукоятью при помощи серебряного ободка, на котором слабо проступала истершаяся от времени чеканка. Вылетев из рук жертвы или брошенный кем-то вслед за телом в воду, посох, очевидно, перелетел через стремнину, и поэтому его прибило течением к низкому травянистому берегу. Трость и рукоять были облеплены талым снегом. С посохом наперевес Кадфаэль двинулся прежним путем мимо зарослей камыша обратно к мельнице. Пока что он ни с кем, даже с Хью Берингаром, не хотел делиться своей находкой, прежде чем, изучив ее хорошенько, не извлечет из нее все, что она может поведать. Не возлагая на это слишком больших надежд, Кадфаэль не мог все же допустить, чтобы малейший намек на разгадку выскользнул у него из рук. Он поспешил к калитке, пересек большой монастырский двор и оказался наконец в своем сарайчике. Оставив дверь открытой, чтобы было светлее, он зажег от жаровни лучину и засветил от нее лампаду, желая как следует рассмотреть свой трофей.

Светло-коричневая роговая рукоять длиною в пядь, покрытая темными бороздками, была удобно изогнута, за годы службы она отполировалась до блеска. На серебряном ободке шириной в дюйм, служившем скрепой, едва проступали очертания отчеканенного на ней орнамента из виноградных листьев; серебро тускло заблестело, когда Кадфаэль, отерев влагу, поднес его к самой лампаде. Серебро настолько истерлось, что стало тонким, как лепесток, который так. легко гнулся от малейшего прикосновения, что расщепился по краям на мелкие остроконечные зубчики. Не заметив опасности, Кадфаэль уже успел порезаться, когда отирал ободок от влаги.

Этим грозным оружием размахивал Эйлиот, прогоняя назойливых шалунов, которые стучали мячом об стену его дома. Наверное, этой же палкой он раздавал тычки и колотушки своим незадачливым ученикам, не блиставшим успехами на уроках. Медленно поворачивая это орудие перед огоньком лампады, Кадфаэль только покачал головой, сокрушаясь о грехах сего добродетельного мужа. И вдруг перед глазами его сверкнула какая-то бусинка, свисавшая на расстоянии дюйма от серебряного ободка. Монах повернул посох обратно, и бусинка вновь засверкала. Это была крошечная капля, повисшая не на металлической поверхности, а на какой-то паутинке, прицепившейся к зазубринам; какая-то серебряная ниточка то взблескивала на свету, то снова пропадала из виду. Кадфаэль размотал ее - это оказался длинный седоватый волос. Монах стал наматывать его на палец, пока не почувствовал сопротивления - волос прочно застрял, зацепившись за одну из зазубрин. Рядом с первым оказался и второй, а третий, смотавшись в плотный жгутик, глубоко засел под тем же зубцом.

Потребовалось некоторое время, прежде чем Кадфаэлю удалось вытащить их все из-под нижнего края серебряного ободка. Всего набралось пять волосков и несколько спутанных коротких обрывков. Волосы оказались длинные, частью каштановые, а частью поседевшие, но главное - слишком длинные для человека с тонзурой, да и вообще для мужской прически, если она не запущенная, как у того, кто вообще не стрижется. Возможно, на посохе были и другие метки: следы крови, кусочки содранной кожи или нитка, вырванная из платья, но, если они и были когда-то, вода их давно смыла. Однако эти волосы, зацепившиеся за острый металлический край, остались на месте, чтобы, словно немые свидетели, дать свои показания.

Кадфаэль легонько провел рукой вдоль серебряного ободка и в трех или четырех местах ощутил точно игольные уколы. В самой большой зазубрине застряли пять драгоценных волосков, выдранных из чьей-то головы. Из головы женщины!

На стук Кадфаэля дверь отворила Диота и, узнав своего посетителя, словно бы заколебалась, отворять ли ее до конца, чтобы впустить его в дом, или же вести разговор, стоя на пороге, чтобы поскорее спровадить незваного гостя. Лицо ее было спокойно, а слова, которыми она встретила монаха, были сказаны скорее терпеливым, чем приветливым тоном. Поколебавшись, она все же покорно впустила Кадфаэля в комнату, и, затворив за собой дверь, он вошел туда вслед за хозяйкой. День клонился к вечеру, но еще не стемнело, да и огонь в глинобитном очаге пылал светло и ярко, почти совсем не дымя.

- Вдова Хэммет! - вымолвил Кадфаэль, когда они очутились лицом к лицу. - Я должен с тобой поговорить кое о чем, имеющем касательство к Ниниану Бэчилеру - человеку, которым, как я знаю, ты очень дорожишь. Он мне доверился, что, как я надеюсь, позволит тебе последовать его примеру. А теперь сядь, пожалуйста, и выслушай, что я тебе скажу! Прошу тебя верить в мое доброе к тебе расположение, ведь я знаю, что твоя совесть чиста и ты ни в чем не виновата, кроме сердечной привязанности к своему питомцу. Богу это давно было известно, прежде чем я нашел подтверждение.