- Отдохни хотя бы часок, и поужинай со мной, побудь у нас, пока Констанс не уведет моего бесенка спать! Поверишь ли, что он сказал, когда Хью уехал! - произнесла Элин, ласково взглянув на своего отпрыска.- И ведь не Хью его научил! Он говорит, что без отца он тут главный, и спрашивает меня, скоро ли вернется отец. Он гордый, не признается, что скучает по нему, но доволен, что остался за хозяина.

- А если бы ты ответила, что отец уехал не на три-четыре дня, а подольше, то-то бы он погрустнел! - проницательно предположил Кадфаэль.Узнай он, что отец уехал из дома на неделю, он бы и вовсе расплакался. Ну а каких-нибудь три денька? Думаю, на такой срок у него достанет гордости.

Сейчас мальчику некогда было думать о том, что он остался вместо отца за хозяина дома и защитника, он с увлечением играл с новой лошадкой, представляя, как она скачет с воображаемым отважным всадником на спине по горам и долам. Пока ребенок был занят игрой, Кадфаэль мог спокойно посидеть с Элин за столом, отведать жаркого, выпить вина и потолковать с нею о Хью, гадая, какой прием окажут ему в Кентербери и что ему сулит будущее.

- Он был верен Стефану и заслужил благодарность,- уверенно сказал Кадфаэль. - Стефан не такой уж дурак, слишком многие на его глазах не раз меняли цвета в зависимости от того, куда ветер подует. Король сумеет оценить человека, который ни разу не изменил.

Тут Кадфаэль взглянул на песочные часы и откланялся. Выйдя на улицу, он очутился посреди серебристого морозного мерцания, небосклон у него над головою был усеян крупными звездами, совсем не такими, какими они были, когда еще только разгорались. Первый мороз в эту зиму! Осторожно спускаясь по Вайлю к городским воротам, Кадфаэль вспоминал суровую зиму два года тому назад, когда родился маленький Жиль. Только бы опять не навалило таких сугробов, как тогда, и не задули бы страшные ветры с метелью! Сейчас над городом стояла тихая ночь, в застывшем воздухе не чувствовалось ни малейшего ветерка. Даже редкие прохожие, казалось, притихли и ступали крадучись, точно боялись разрушить зимние чары.

Днем прошел моросящий дождь, и на мосту сверкала серебряным блеском ледяная корка. Внизу неспешно катила свои волны темная река, течение в ней было слишком сильным, чтобы вода замерзла. Изредка раздавались голоса одиноких прохожих, желавших Кадфаэлю доброй ночи. Ступив на изрытую колеями дорогу, ведущую к Форгейту, Кадфаэль прибавил шагу, опасаясь, что может опоздать.

Слева, словно меховая опушка на зимней шубе, в которую оделась земля, чернели деревья, заслонявшие низину Гайи со стороны реки; справа блестела ровная гладь мельничного пруда, недалеко от дороги виднелись домики, по три с каждой стороны пруда; вдоль его берегов к ним вели две узкие тропинки. Пронизанная серебром чернота осталась позади, а впереди уже светились золотистые огни факелов, освещавших ворота монастыря.

Не доходя шагов двадцати до ворот, Кадфаэль заметил вдруг высокую черную фигуру человека, который быстрыми, широкими шагами стремительно двигался ему навстречу. Косой свет факела на мгновение выхватил идущего из мрака, тот промелькнул перед воротами и вновь канул в окружающую тьму. Разминувшись с Кадфаэлем, он даже не взглянул в его сторону. Широко взмахивая длинным посохом, который звонко ударял по замерзшей дороге, он так стремительно пронесся мимо, что складки длинного черного одеяния вздымались и трепетали у него за спиной. Перед Кадфаэлем промелькнули напрягшиеся плечи и нетерпеливо вытянутое вперед длинное белое лицо с застывшим на нем суровым и непреклонным выражением. Затем этот человек еще раз попал в полосу света, пролившуюся вдруг в приоткрытую дверь стоявшего у обочины дома, и на мгновение в темных провалах его глазниц сверкнули огненно-красные искры.

Кадфаэль громко поздоровался с путником, но тот не откликнулся на приветствие, точно и не слыхал. Отец Эйлиот промчался как вихрь, возмутивший безветренную тишь этой ночи, и канул во мраке, словно мстительная фурия,так потом вспоминал его появление брат Кадфаэль.

Словно хищный ворон, почуявший падаль, отец Эйлиот летел через Форгейт, чтобы терзать чью-то душу и за пустяковый грешок предать ее вечным мучениям.

Ральф Жиффар стоял коленопреклоненный в церкви святого Чеда. На душе у него было спокойно, он испытывал приятное удовлетворение от исполненного долга. Храня вассальную верность своему сеньору Фиц-Алану и своему суверену в лице императрицы, он потерял один из своих замков, после чего ему пришлось приложить немалые усилия, чтобы, действуя с крайней осторожностью, путем смирения и покорности сберечь оставшееся достояние. Отныне единственным долгом он почитал сохранение своего титула и владений, дабы передать их в наследство сыну. Жизни Ральфа до сих пор ничто не угрожало, так как он не был настолько вовлечен в борьбу за престол, чтобы речь шла о его жизни и смерти. Но имущество тоже дело не шуточное! А ведь он был уже далеко не молод и вовсе не собирался покидать свои владения ради изгнаннической жизни где-нибудь в Нормандии или Анжу, где у него ничего не было, или бегства в Глостер, чтобы с оружием в руках сражаться за императрицу, тем более что из-за нее он уже достаточно пострадал. Нет уж! Лучше отсидеться в сторонке, не слушать соблазнительных речей и позабыть о былых вассальных клятвах. Только так он добьется того, чтобы молодой Ральф, оставшийся на рождество в замке и наслаждающийся, наверное, ролью господина, благополучно пережил все распри и смуту и ничего не потерял, независимо от того, кто из претендентов в конце концов одержит верх. С глубокой сердечной благодарностью встретил Ральф эту полночь, вознося богу благодарность за милости, ниспосланные как всему человечеству, так и лично ему, Ральфу Жиффару.

Бенет проскользнул в монастырскую церковь через вход для мирян и крадучись двинулся вперед, выбирая место, откуда будет виден хор, где находились монахи, слабо освещаемые желтым пламенем свечей и красноватыми отблесками лампад. По нефу разносились приглушенные нежные звуки монашеских песнопений. В полумраке виднелись закутанные в плащи фигуры собравшихся на церковную службу мирян из Форгейта; время от времени по их рядам пробегало движение, все вставали, опускались на колени, снова поднимались, но каждый в отдельности казался неким безымянным существом. Скоро, когда наступит полночь, начнется ночная служба и все станут славить бога, бога вочеловечившегося и девой рожденного,- чудо рождества! И разве не смог святой Дух породить его, подобно тому как огонь порождает огонь и свет порождает свет? Ведь плоть человеческая для него всего лишь средство вроде топлива для огня, который дает тепло и свет. Тот, кто задается вопросом, тем самым уже отвергает ответ. Бенет не вопрошал. Он тяжело дышал от волнения и спешки, пребывая в каком-то восторге, ибо ему предстояла рискованная затея. Но, очутившись в церкви, окунувшись в этот полумрак, населенный людьми и в то же время дающий уединение, он, как всегда, почувствовал в душе детское благоговение, которое с малых лет поселилось в его душе. Остановившись у одной из колонн и не особенно прячась, он прислонился к ней, приложив ладонь к холодной каменной поверхности, насторожил слух и приготовился ждать. Гармонически слитный хор пел тихо, но звуки все равно взлетали под самый купол, заполняя все пространство. Каменные своды, согретые мелодичным пением, как бы лучились теплом и отражали его вниз.

Бенет нашел глазами Кадфаэля и немного передвинулся, чтобы лучше видеть его. Наверное, юноша выбрал это место, желая не терять из виду единственного близкого ему здесь человека, доказавшего ему свою терпимость и как бы вступившего с ним в сговор, в котором ни тот, ни другой участник не нарушат душевный покой невольного союзника.

"Еще немного,- подумал Бенет,- и ты от меня избавишься и никогда больше не услышишь обо мне. Помянешь ли меня добром? "

Он вдруг подумал, не стоит ли ему объясниться с Кадфаэлем на прощание, поговорить по душам, пока еще есть время. И тут кто-то тихо, почти шепотом, сказал ему на ухо:

- Он не пришел?

Бенет как зачарованный медленно повернул голову, не смея поверить, что это тот самый голос, который он слышал только однажды и так недолго, голос, который сразу затронул самые сокровенные струны его существа. Так и есть, это была она! Девушка стояла справа от него - та самая, незабвенная, единственная! Отраженный луч высветил ее черты под темным капюшоном открытый лоб, скуластое личико, голубые глаза.

- Нет,- произнесла она,- он не пришел. - И, ответив на свой же вопрос, она глубоко вздохнула: - Я так и знала! Не шевелитесь! Не оборачивайтесь ко мне!

Бенет покорно повернулся лицом к алтарю и ощутил на шее легкое дыхание. Приблизив к нему свои губы, девушка зашептала:

- Вы меня не знаете, зато я знаю вас.

- Я вас знаю,- тихо ответил Бенет. Всего три слова, но и этот короткий ответ он выдохнул точно во сне.

- Вам сказал брат Кадфаэль? - вымолвила она после короткой заминки.

- Я спросил у него.

Девушка вновь смолкла, но Бенет почувствовал, что она улыбается, как будто услышала от него что-то приятное, настолько хорошее, что на миг отвлеклась и забыла, зачем сюда пришла.

- Я тоже вас знаю. Жиффар испугался, а я не боюсь! Если он вам не хочет помочь, то я готова. Когда мы можем поговорить ?

- Сейчас! - ответил Бенет, словно пробудившись от грез, и тотчас же обеими руками ухватился за подвернувшуюся удачу, о которой даже не мечтал. После ночной службы часть прихожан пойдет домой, вместе с ними выйдем и мы. Монахи останутся в церкви до рассвета. Это самый подходящий случай!

Спиной он чувствовал ее тепло и понял, что от волнения ее разбирает смех.

- Где?

- В сарайчике Кадфаэля.

Изо всех мест, которые он знал, это было самое удобное для уединенной беседы, так как хозяин сарайчика не скоро должен был вернуться из церкви. В жаровне под толстым слоем дерна всю ночь тлели угли, и в любой момент их можно было раздуть пожарче, чтобы согреться. Бенет знал, что никогда не подвергнет опасности это юное, хрупкое создание, воспользовавшись готовностью девушки послужить делу императрицы, но он по крайней мере сможет наговориться с ней наедине, налюбоваться на ее серьезное, восторженное личико, насладиться общностью, которая соединила их как заговорщиков. И если ему никогда не суждено ее увидеть, он сохранит на всю жизнь память об этой встрече.

- Надо выйти в южную дверь и дальше через монастырский двор,- сказал Бенет.- Сейчас там нет ни души, никто нас не заметит.

В ответ нежное дыхание коснулось его уха:

- Чего же мы ждем? Я прямо сейчас прошмыгну в южный притвор. Служба продлится еще долго. Я первая, а вы - немного погодя. Хорошо?

И, не дожидаясь ответа, девушка бесшумной поступью пошла к выходу, стараясь не стучать каблуками, чтобы не потревожить молящихся. Она несколько раз останавливалась, чтобы на всякий случай все видели, что она не просто так ходит по церкви, а стоит, набожно обратив взор на главный алтарь, перед которым пел монашеский хор. Бенет уже окончательно подпал под ее чары и готов был следовать за ней куда угодно. Он с трудом сдержал себя, пережидая те минуты, пока она с остановками добиралась до южных дверей. Наконец она скрылась в темном притворе, и юноша потихоньку последовал за ней. Нырнув наконец во тьму притвора, он с облегчением перевел дух. Девушка уже поджидала его у самых дверей, положа руку на тяжелую задвижку. Тесно прижавшись друг к другу, они затаили дыхание, дожидаясь первого ликующего возгласа и ответного радостного призыва:

- Христос родился!

- Помолимся господу!

Бенет прикрыл своей рукой ее руку, лежавшую на щеколде, и под звуки начавшегося песнопения открыл задвижку и нажал на створку двери. Кому в эту минуту могло быть дело до молоденькой парочки, проскользнувшей через приоткрытую щелку на холод! На большом монастырском дворе им не встретилось ни души. Бенет ли первым взял девушку за руку, или та протянула ему руку, бог весть! Но только, заворачивая за угол мимо густой живой изгороди, они уже держались за руки и, очутившись за нею, замедлили шаг, оба дышали, как после быстрого бега. Не отпуская рук, они улыбались, дыхание вырывалось изо рта серебристым туманом. Темно-синее, почти черное и сияющее блеском мерцающих звезд небо вздымало у них над головами свой купол, из которого, словно из перевернутой чаши, струился вниз холод, но они его не замечали.

Низенький сарайчик Кадфаэля, сложенный из крепких бревен, притаился в своей ограде, внутри его стен всегда сохранялось тепло. Бенет тихонько затворил за собою дверь и стал ощупью искать на полочке, расположение которой он изучил не хуже Кадфаэля, коробок с огнивом и лампаду. Со второй или третьей попытки он высек искру, и трут затлелся. Бенет осторожно раздул огонек на фитиле. Сначала тот замерцал слабенькой, дрожащей звездочкой, затем лампада разгорелась и пламя поднялось вверх длинным язычком. Возле жаровни лежали наготове кожаные мехи, Бенету оставалось только отодвинуть в сторону дернину и минутку-другую потрудиться над мехами, чтобы угли запылали, затем он подкинул щепок. Пламя занялось и вспыхнуло, разливая вокруг тепло.

- Он поймет, что кто-то без него здесь побывал,- заметила девушка без признаков беспокойства.

- Он поймет, что это был я,- сказал Бенет, легко вставая с колен. Лицо его, освещенное жаровней, казалось сейчас по-летнему загорелым и смуглым. Он промолчит об этом. Но про себя, конечно, начнет гадать, что к чему и с кем это я заходил.

- Вы приводили сюда других женщин? - спросила девушка и с вызовом обернулась к нему, вскинув вверх подбородок.

- Никогда. И никогда не приведу никого, кроме вас, если когда-либо еще вы почтите меня своим присутствием,- пылко вымолвил Бенет, глядя ей прямо в глаза.

Сырая, смолистая щепка с шипением вспыхнула в жаровне и кверху взвились языки яркого пламени, осветив золотистым сиянием два юных лица. Выхваченные из темноты и озаренные снизу таинственным светом, они взирали друг на друга широко раскрытыми глазами, в удивленном молчании приоткрыв губы. Они увидели себя как бы в зеркале, от которого невозможно было отвести глаз, ибо оно явило им образ внезапно родившейся любви.

Глава пятая

Перед рассветом, после короткого перерыва на сон, монахи отслужили первый час, а на рассвете раннюю мессу. Почти все жители Форгейта давно разошлись по домам. Монахи немного осоловели после долгого бдения и, еще не остывшие от душевного подъема, вызванного музыкой и переживанием великого чуда, побрели к себе по ночной лестнице, чтобы немного отдохнуть перед дневными трудами. Кадфаэлю, настоявшемуся и насидевшемуся за эту ночь до изнеможения, гораздо больше хотелось сейчас подвигаться, расправить спину и размять ноги, нежели отдыхать. В пустой умывальне он с непривычной для себя ленью совершил утреннее омовение, тщательно побрился и вышел во двор. В этот миг в закрытых воротах отворилась дверца и во двор, скользя и спотыкаясь на обледенелых булыжниках, вбежала почтенная Диота Хэммет. Одной рукой она придерживала полы своего темного плаща и с очевидным волнением озиралась по сторонам. Меховой воротник весь заиндевел от пара, вырывавшегося у нее изо рта. Серебристый иней покрывал все вокруг, белея на стенах, кустах и ветках деревьев.

Увидев Диоту, привратник вышел к ней из дверей, чтобы спросить, по какому делу она пришла, но та, заметив приора Роберта, показавшегося на крыльце монастырского здания, устремилась к нему со всех ног и склонилась перед ним в таком низком поклоне, что по неосторожности чуть было не упала на колени.

- Отец приор! Мой хозяин отец Эйлиот... Наверное, он всю ночь провел у вас в церкви?

- Я его не видел,- ответил пораженный неожиданностью приор Роберт, торопливо протягивая женщине руку, чтобы та не упала. Обледенелая булыжная мостовая была весьма ненадежна. Поддерживая Диоту под локоть, он тревожно заглянул ей в лицо:

- Что-нибудь не так? Скоро он должен служить мессу. Сейчас ему самая пора облачаться. Я бы не стал беспокоить его в такое время без крайней необходимости. Какая же забота тебя сюда привела?

- Его нигде нет,- сказала женщина коротко. - Я уже побывала там и проверила. Синрик готов и ждет его, но мой хозяин до сих пор не появился.

Приор Роберт нахмурился, полагая, что глупая женщина тревожит его понапрасну, но все-таки и сам проникся ее волнением.

- Когда ты его видела в последний раз? Ведь ты, конечно, знаешь, когда он вышел из дому?

- Вчера перед повечерием, - ответила Диота упавшим голосом.

- Что ты говоришь? И с тех пор не возвращался ?

- Нет, отец приор! Его всю ночь не было дома. Я подумала, что, наверное, он пошел к вам на рождественскую службу, но, оказывается, у вас его тоже никто не видел. А сейчас, как вы сами сказали, ему давно пора облачаться для мессы. Но его нигде нет.

Остановившись на ступеньках дневной лестницы, Кадфаэль невольно стал свидетелем этого разговора и, услышав его, сразу вспомнил зловещую фигуру, на черных крыльях промчавшуюся мимо него из Форгейта в сторону городского моста. Судя по рассказу Диоты, это произошло приблизительно в то самое время, когда отец Эйлиот вышел из дома.

"Куда он спешил, кого хотел покарать? - подумал Кадфаэль.- И в какую же даль должны были занести его черные вороновы крылья, если он не вернулся оттуда в день великого праздника, дабы исполнить свой долг священника! "

- Отец приор,- начал он, поспешно подойдя к приору Роберту и то и дело оскальзываясь на обледенелой мостовой.- Вчера вечером, возвращаясь к повечерию из города, я повстречал на дороге священника. Мы разминулись с ним неподалеку от монастырских ворот. Он шел в сторону моста и очень торопился.

Обернувшись к нежданному свидетелю, приор Роберт нахмурил лоб и, кусая губы, обдумывал, как ему поступить.

- Он с тобой не заговаривал? Не знаешь, куда он спешил?

- Нет, это я с ним заговорил,- сухо ответил Кадфаэль.- Но он был так занят своими мыслями, что не обратил на меня внимания, и я не имею представления, куда он спешил. Но это был именно он. Я разглядел его в свете факелов, когда он проходил мимо ворот. Его ни с кем не спутаешь.

Женщина смотрела на него воспаленными, провалившимися глазами. Она не заметила, как у нее сбился назад капюшон, обнажив на лбу большую сизую шишку с неровной полоской запекшейся крови посередке.

- Ты ушиблась! - сказал Кадфаэль и, не спрашивая разрешения, снял с Диоты капюшон и повернул ее лицо к свету.- Причем сильно! Тебя надо полечить. Как же это случилось?

Женщина вздрогнула от прикосновения и хотела отстраниться, но затем с покорным вздохом подчинилась.

- Я очень беспокоилась и вышла ночью на крыльцо посмотреть, что там делается: вдруг бы он показался! Крыльцо обледенело, я упала и ударилась головой. Рану я хорошо промыла, так что все в порядке.

Кадфаэль взял ее руку и повернул ладонью вверх: на ней видна была продолговатая ссадина. На второй ладони он тоже обнаружил царапины.

- Ну ничего, может быть, это даже к лучшему. Неизвестно, что бы с тобой было, не подставь ты вовремя руки. Но уж позволь мне сделать тебе перевязку, да и шишкой на лбу тоже надо заняться.

Приор Роберт стоял рядом, но смотрел куда-то в пространство, соображая, как себя повести.

- Я, право же, не знаю, что и думать... Если отец Эйлиот вышел из дома в такой поздний час и при этом так торопился - уж не случилось ли с ним что-нибудь! Может быть, он тоже упал и так пострадал, что не мог встать на ноги, и теперь лежит где-нибудь один и беспомощный? К вечеру ведь подморозило.

- Верно,- подтвердил Кадфаэль, вспомнив стеклянный блеск под ногами на крутом спуске Вайля и звонкий стук своих шагов на мосту.- Все сразу схватилось льдом! И я бы не сказал, что священник шел осторожно. Когда я встретил его, он шагал, не разбирая дороги.

- Наверное, спешил по делам милосердия, - озабоченно пробормотал Роберт.- Он себя не жалел.

- Это уж точно! Ни себя, ни других! При такой спешке не мудрено и поскользнуться.

- Если он всю ночь, беспомощный, пролежал на морозе, - сказал Роберт, то так недолго и помереть. Брат Кадфаэль! Займись пока этой дамой и сделай для нее все необходимое, а я пойду поговорю с отцом аббатом. По-моему, нам следует собрать всю братию и послушников и начать поиски отца Эйлиота.

Уединившись со своей подопечной в полутемном сарайчике и усадив ее на лавку, Кадфаэль занялся жаровней. Зимой он никогда не гасил ее на ночь, оставляя тлеющие угли, чтобы днем при необходимости можно было сразу разжечь огонь. В другие времена года монах каждый раз разжигал жаровню заново, благо это было нетрудно. Отвары, которые у него хранились в сарайчике, не требовали особого тепла, но многие из них могли испортиться на морозе.

Толстый слой дерна, прикрывавший угли, показался Кадфаэлю совсем свежим, куски были уложены заботливо и как следует, под ними надежно теплился огонек. Стало быть, ночью здесь побывал кто-то, кто хорошо знал, как, не нарушив порядка, достать лампаду и топливо и как надо обходиться с жаровней, оставив после себя все так, как было. Бенет оставил мало следов, но все же достаточно, чтобы можно было догадаться о его ночном посещении. Складывалось даже впечатление, что он не особенно старался скрыть это от Кадфаэля и не пытался его обмануть. Главным образом он позаботился о том, чтобы оставить все после себя в должном порядке, не стараясь утаить, что побывал в сарайчике.

Кадфаэль согрел воды в котелке и развел в ней настой из буквицы, живокости и маргаритки, чтобы промыть рану на лбу Диоты и ссадины на руках. После падения на мерзлую землю на ладонях у нее остались длинные царапины, пучком разбегавшиеся от запястья к основанию большого и указательного пальца. Диота послушно дала обработать свои раны, глядя перед собой невидящим взором.

- Как же это тебя угораздило так сильно ушибиться? - спросил Кадфаэль, отирая засохшую у нее на виске кровь.

- Не остереглась я, не до себя было,- ответила женщина так просто, что он принял ее слова за чистую правду.

Стоя над сидящей Диотой и промывая рану у нее на лбу, Кадфаэль мог ее хорошо рассмотреть. Продолговатое овальное лицо с тонкими чертами, тяжелые веки, прикрывавшие немного выпуклые глаза, и красиво очерченный рот с устало опущенными уголками. Седоватые волосы были гладко причесаны и стянуты на затылке в тугой узел. Рассказав все, что было нужно, и сложив с себя ответственность, женщина сидела спокойно и неподвижно, позволяя монаху делать с собой все, что нужно.

- А теперь тебе надо бы отдохнуть, ведь ты всю ночь не могла спать от беспокойства да еще так ушиблась. Теперь уж отец аббат обо всем позаботится и сделает все, что полагается. Ну вот, готово! Я не буду накладывать повязку, на воздухе ранка скорее заживет. Но как только тебя отпустят, иди к себе домой и постарайся не застудить больное место, чтобы не загноилось.

Кадфаэль неторопливо начал прибирать ненужные уже вещи, давая женщине время отдышаться и подумать.

- Твой племянник работает у меня. Ты это сама, конечно, знаешь. Помнится, ты как-то навещала его тут в саду. Славный парнишка твой Бенет!

На несколько мгновений Диота замешкалась.

- Да, сколько его помню, он всегда был таким.

И тут в первый раз за все это время ее лицо озарилось бледной улыбкой.

- Прилежный и трудолюбивый юноша! - похвалил Кадфаэль.- Мне будет очень его не хватать, если он уйдет от меня. Но он заслуживает того, чтобы ему поручили более серьезное дело.

На это замечание Диота не откликнулась. Молчание ее красноречиво показывало, что слова так и вертятся у нее на языке и она с трудом удерживается, чтобы не заговорить. Однако больше она ничего не сказала, кроме сдержанных слов благодарности после того, как Кадфаэль проводил ее обратно на монастырский двор, где их еще на повороте из-за живой изгороди встретил многоголосый гомон,- казалось, что жужжит потревоженный улей. Там был аббат Радульфус, к нему со всех сторон стекались взволнованные монахи, которые, сгорая от любопытства, и думать забыли о сне.

- У нас есть основания полагать,- без лишних предисловий приступил к делу Радульфус, - что с отцом Эйлиотом произошел несчастный случай. Вчера поздно вечером он вышел из дома, направляясь в сторону города. Это было до повечерия, и с тех пор о нем ничего не слышно. Домой он не возвращался и не присутствовал на нашем богослужении. Возможно, он поскользнулся и упал и всю ночь пролежал на морозе из-за того, что потерял сознание или сломал ногу. Я приказываю тем из вас, кто не провел всю ночь в церкви, как можно скорее подкрепить себя пищей и отправляться на поиски. В последний раз его видели перед повечерием. Он шел мимо наших ворот, направляясь в город. Начав оттуда, мы должны проверить все дороги, на которые он мог свернуть, ибо кто знает, куда его могли вызвать по делам прихода. Те же из вас, кто всю ночь принимал участие в службе, должны сейчас поесть и поспать. Я освобождаю вас от богослужения, чтобы по возвращении ваших братьев вы могли вместо них продолжить поиски. Роберт, проследи за этим! Брат Кадфаэль покажет, где он в последний раз видел отца Эйлиота. Для поисков братьям лучше разделиться по двое или по трое, потому что, если он разбился и не может встать, понадобится по крайней мере двое носильщиков. А я буду молиться, чтобы он поскорее отыскался живым и по возможности невредимым.

Когда толпа стала расходиться, Кадфаэль успел вовремя перехватить уже удалявшегося Бенета. Юноша казался расстроенным, его виноватое лицо отражало полную растерянность. При виде Кадфаэля он состроил ему недоуменную мину и отчаянно потряс головой, словно хотел избавиться от какого-то наваждения.

- Сегодня я тебе не понадоблюсь, так. что, пожалуй, пойду.

- Нет, - решительно остановил его Кадфаэль.- Никуда ты не пойдешь, потому что тебе надо присмотреть за вдовой Хэммет. Проводи ее домой, если она захочет, или найди ей теплый уголок в привратницкой и побудь с нею. Я помню, где в последний раз встретил священника, и покажу братьям, откуда им начинать поиски. Если меня будут спрашивать, скажи, что я скоро вернусь.

- Но ты же почти всю ночь не спал,- попытался возразить Бенет.

- А ты? - спросил Кадфаэль и, не дожидаясь ответа, направился к воротам.

В темноте отец Эйлиот пронесся мимо, словно черная стрела, пущенная из лука, он был слеп и глух ко всему вокруг и даже не услышал приветствия Кадфаэля, которое громко раздалось в звенящем от мороза воздухе. С того места, где священник разминулся с Кадфаэлем, он мог направляться к мосту, В таком случае срочное дело, по которому он спешил, ждало его в городе. Но с таким же успехом он мог куда-нибудь свернуть, не доходя до моста. На его пути по тракту было четыре ответвления. Одна дорожка сворачивала направо и вела в прибрежную низину Гайи, где почти на полмили раскинулись монастырские угодья: возделанные поля, огороды и фруктовые сады. За низиной начинался лес, где находились несколько хуторов. Две тропинки сворачивали налево, огибая мельничный пруд, по берегам которого с обеих сторон стояло по три домика. Первая тропинка вела мимо домов к мельнице, а вторая вела к домам по другую сторону пруда, но обе они упирались в Меол. Еще одна дорога отходила от тракта налево почти перед самым мостом. Это был узкий, но оживленный проселок, ведущий к деревянному мосту, перекинутому через Меол недалеко от того места, где он впадал в Северн. Затем проселок уходил на юго-восток, где начинались леса, за которыми пролегала граница с Уэльсом.

Зачем же и куда летел отец Эйлиот, словно ангел мщения ? Казалось бы, скорее его могло привлечь нечто в городе, и туда отправились гонцы, которым поручено было разузнать, не видали ли его сторожа у городских ворот, не спрашивал ли он кого-нибудь о том или ином человеке, не заметил ли кто-нибудь мрачную черную фигуру, тенью промелькнувшую под освещенной факелами аркой. Кадфаэль решил перейти к более изощренным рассуждениям, стоя на том самом месте, где, по его разумению, он находился вчера, когда мимо него промчался отец Эйлиот.

К приходу святого Креста относилась обширная территория по обе стороны Форгейтского тракта. Справа, кроме собственно Форгейта, приход включал в себя разбросанные там и сям деревеньки. Слева его границей служил Меол. Если Эйлиот хотел проведать кого-то из сельских жителей, он должен был, выйдя из дому, взять путь прямо на восток по узкой тропе, начинавшейся напротив ворот монастыря, в этом случае ему вообще незачем было выходить на Форгейтский тракт. Иное дело, если священник направлялся куда-нибудь за Гайю. Но там было всего несколько дворов, и Кадфаэль отрядил туда только две группы, решив сосредоточить основное внимание на западном направлении. Там следовало проверить три дороги. Больше всего времени пришлось бы затратить на осмотр длинного проселка, а две тропинки находились под боком и были гораздо короче - с ними можно было управиться гораздо скорее. К тому же какой смысл был отцу Эйлиоту отправляться в путь так поздно, если он собрался далеко ? Нет, конечно же недалеко! А уж к кому и зачем, никто, кроме него, не скажет.

Дорожка, ведущая к мельнице по ближнему берегу пруда, была вначале довольно широкой, по ней тянулись две разъезженные колеи, так как тут часто проезжали телеги, привозившие на мельницу зерно и увозившие оттуда мешки с мукой. Эта дорожка проходила по узкому пространству между тремя домиками, сгрудившимися у перекрестка, и стеной аббатства, затем огибала мельницу и подходила к мостику, перекинутому через узкую мельничную протоку, а дальше она суживалась, превращаясь в еле видную среди густой травы тропинку, и бежала вдоль обрывистого берега, с которого к воде склонялись корявые ивы с обрезанными ветвями. Обитателями первого и второго домика были престарелые люди, подарившие свое имущество монастырю и получившие от него пожизненное право на кров и пропитание. Третий домик принадлежал мельнику, который, как было известно Кадфаэлю, всю ночь провел в церкви, а сейчас участвовал в поисках пропавшего священника. Мельник был благочестивым человеком, прекрасно понимавшим всю выгоду, которую дают ему добрые отношения с бенедиктинцами, и дорожившим своей работой.

- Нет,- сказал мельник, качая головой.- Когда я вчера вечером шел в церковь, то у воды никого не было. А происходило это приблизительно в то же время, когда брат Кадфаэль повстречал на дороге отца Эйлиота. Но я прошел через боковую калитку прямо на монастырский двор, не выходя на тракт. Так что, может, он и свернул сюда, и я разминулся с ним на несколько минут. Чего не знаю - того не знаю! Зато старушка из соседнего дома зимой никуда не выходит, так что она все время была тут.

- Она глуха, как пень,- сообщил брат Амвросий.- Если бы у нее под дверью позвали на помощь, то, как ни кричи, она все равно не услышит.

- Я имел в виду другое,- пояснил мельник.- Может быть, отец Эйлиот собирался ее навестить, зная, что она не решится выйти даже в церковь. Ведь его долг навещать с утешением больных и старых.