Я, инквизитор.Прикосновение зла.

Дверь открыла заплаканная служанка. У неё были красные щёки и глаза, узкие, словно щёлочки. Я почувствовал от неё столь сильный запах алкоголя, что чуть не упал с порога.

– Боже мой, Боже мой, что делается... – поприветствовала она меня жалобными всхлипываниями.

– Если твои хозяева уволили тебя за пьянство, то я на их стороне, – проворчал я.

– Мастер, может, вы сможете чем-то помочь, ведь если не вы, то кто... О, пресвятая Богородица, что случилось, какая трагедия, Боже мой...

Поскольку она всё это время загораживала мне проход, я отодвинул её и проскользнул внутрь. Я уже хотел начать расспрашивать, что произошло в этом доме (я надеялся, что служанка, несмотря на достойное сожаления состояние, ещё способна формулировать простейшие мысли), когда я услышал грохот переворачиваемой мебели, крики и проклятия. А потом стоны избиваемого человека. Я мгновенно бросился в ту сторону, откуда долетали эти тревожные звуки, толкнул полуоткрытую дверь и заглянул в комнату. У стены сидел Эрих Грюнн, а его руки и ноги были привязаны верёвками к поручням и ножкам кресла. Над моим хозяином стояли двое крепких мужчин и немилосердно били его кулаками. Грюнн не имел возможности защищаться, так что он только пытался спрятать голову между плеч. Он не кричал, не отбивался, а лишь глухо стонал, когда какой-нибудь из тяжёлых ударов попадал в затылок. Я решил, что изгнание и наказание нападавших могут стать хорошим способом поблагодарить за гостеприимство. Поэтому я без предупреждения ринулся на мужчин, издевающихся над мастером-красильщиком. Они были так заняты кровавой работой, что даже не поняли, что в комнате появился кто-то кроме них самих и их жертвы. Первого из нападавших я с разбега оттолкнул к стене, второго ударил в челюсть так сильно, что он сел на пол. Краем глаза я заметил, что первый уже поднимается, поэтому я повернулся к нему и выхватил стилет из-за голенища.

– Остановитесь, ради Бога! Оставьте их, мастер инквизитор! – Закричал Грюнн.

Я посмотрел на него. Он сильно наклонился вперёд, так, что казалось, что его напряжённые мышцы порвут постромки. Лицо его было опухшим и красным от крови, однако голос его звучал уверенно и решительно. Я послушно спрятал кинжал обратно за голенище сапога, но при этом держал этих двоих в поле зрения. Мои противники тоже успокоились. Младший бросил табурет, который он держал за ножку, словно какую-то бесформенную булаву, а старший со вздохом засунул нож в ножны на поясе.

– Не удивляйтесь моему изумлению, ибо редко случается так, чтобы человек, привязанный к стулу, защищал бьющих его мучителей, – сказал я, всё ещё меряя недоверчивым взглядом присутствующих в комнате.

Грюнн сплюнул кровавую слюну.

– Развяжите меня, и мы поговорим.

– Нет! – Заорал один из мужчин. – Кровь Господня, нет!

– А почему? – Повернулся я в его сторону.

– Этот висельник чуть не убил Михаила. Собственного сына. Свет ещё не видел такого преступления!

Я отдавал себе отчёт, что свет видел и такие вещи, и похуже, но невольно кивнул ему.

– Знаете что, господин Грюнн, я вас пока не развяжу. Может, так будет лучше для всех, включая вас самого, – сказал я, внимательно глядя на него. – А вы кто такие, господа? – Я отвернулся от изуродованного лица мастера-красильщика.

– Это братья Элизы, то есть мои зятья. Ради Господней любви! – Внезапно заскулил он. – Дайте мне посмотреть, что с моим сыном!

Младший брат Элизы смерил Грюнна полным ненависти взглядом.

– С ним всё в порядке, мерзавец, – прошипел он. – И даст Бог, мы устроим так, чтобы ты его никогда больше пальцем не тронул.

– Погодите. Пока никто никого не будет трогать ни пальцем, ни чем другим. По крайней мере, пока я не узнаю, что происходит. Вы можете рассказать мне, что здесь случилось, и почему вы так избили собственного зятя?

– Ну, я расскажу, – сказал старший из братьев, после чего подвигал челюстью и поморщился, как видно, мой удар оказался болезненным. – Потому что это я спас ребёнка из рук этого проклятого Ирода, чтоб его земля не носила.

– Оставим при себе изящные обороты, – попросил я, – и перейдём к сути, господа.

Мужчина запыхтел, видимо, ища время, чтобы успокоиться и собраться с мыслями.

– Вы видели бочки со смолой во дворе, не так ли? Третий день уже стоят.

– Видел.

– Вот именно. Вот именно! – Он погрозил Грюнну кулаком. – Ты дьявол во плоти!

– Господин... господин, как вас там зовут, к делу, пожалуйста.

– Дитрих Вейген, – сказал он. – Так меня зовут. А это мой брат Василий. Лизка из дома Вейгенов, и даст Бог, скоро снова будет Вейген, когда этого мерзавца...

– Господин Вейген!

– Что? А, к делу? Ну к делу так к делу. В общем, возвращаюсь я домой, и тут вижу, как этот Вельзевул во плоти хватает малыша и собирается утопить его в кипящей смоле. Я едва успел добежать, подбил ему ноги, а ребёнок, Иисус Мария! Ребёнка я схватил над самым краем. Ещё локоть, и он бы пропал, Господи Боже! – Он размашисто перекрестился.

– Так и было, – подтвердил младший из братьев, ударив кулаком в грудь. – Клянусь жизнью и бессмертной душой, что так и было.

– Ну что ж, господин Грюнн, против вас были выдвинуты серьёзные обвинения. – Я посмотрел на мастера-красильщика, который сидел с пасмурным лицом, ожесточённым и полным застывшей боли. – Есть ли вам что сказать до того, как вы будете переданы властям?

– Слава Богу, слава Богу, – только и сказал он, и его лицо слегка прояснилось.

– Ах ты! – Василий Вейген дёрнулся в сторону зятя, но я успел остановить его прежде, чем он смог добраться до намеченной жертвы.

– Господин Вейген, держите себя в руках, – попросил я. – Там, куда он отправится, его отделают лучше, чем вы могли бы мечтать. Конечно, если это правда. А это правда, господин Грюнн? – Я подошёл и встал рядом со связанным мужчиной. Я склонился над ним так, что моё лицо оказалась напротив его лица. – Вы изволите мне ответить? Вы хотели убить своего сына? Вашу кровь от крови и кость от кости?

– Никогда! – Захрипел он. – Никогда!

– Зачем вашим зятьям ложно вас обвинять? Скажите мне. Они лгут?

Он молчал и только тяжело и болезненно дышал.

– Они лгут? – Повторил я вопрос.

–Нет. – Он потряс головой. – Не врут.

Я выпрямился.

– Господа Вейген, сообщите властям, и пусть стража заберёт вашего шурина. Ибо его жизнь больше не в ваших руках и не в моих, но в руках суда.

– Инквизитор! – Прохрипел он. – Во имя мести Господней, инквизитор, дайте мне исповедаться!

Я изумлённо уставился на него.

– Я не священник, господин Грюнн.

– Умоляю вас. Прикажите им выйти. – Движением подбородка он показал на зятьёв.

Я ненадолго задумался.

– Будьте любезны, господа, оставьте нас одних, – попросил я.

Младший из мужчин что-то неприязненно проворчал, но старший потянул его за руку. Они вышли, закрыв за собой дверь.

– Слушаю вас, господин Грюнн.

– Вы должны мне поверить. – Он посмотрел мне прямо в глаза. – Своего сына я люблю больше жизни. Если бы я должен был умереть, чтобы спасти его, я бы сделал это с песней на устах. С радостью, что не он должен умереть, а я.

– Трудно поверить этим словам, учитывая сегодняшние события. Разве что у вас особый способ проявлять любовь.

Из глаз Грюнна хлынули слёзы. Настоящий водопад. Это выглядело странно, учитывая, что передо мной сидел твёрдый, суровый человек, который, вероятно, в жизни многое повидал, и которому повезло многое вырвать у этой жизни клыками и когтями.

– Не знаю, не знаю... Если бы я только мог... Не знаю, как это могло случиться. Клянусь вам. – Он поднял на меня полные слёз глаза. – Я не был собой. В эту минуту что-то чужое, страшное... будто... Сам не знаю...

В этот момент мне вспомнились слова Роберта Пляйса, которые он произнёс при первой встрече, когда описывал чувство, которое он испытал непосредственно перед убийством жены.

– Вы увидели вашего сына... иначе? – Тихо спросил я.

– Боже мой, вы понимаете, – тоже прошептал он. – Именно так и было. Я увидел, что он бежит ко мне, такой счастливый и смеющийся, и кричит: «Папа, папа», а я тогда... тогда...

Ого, откуда мне знакомо подобное заикание?

– ...а я тогда... Нет, не я... Как будто кто-то внутри меня... кто-то чужой подумал: с чего ты так веселишься, что ты такой радостный, ты, маленький... Боже мой... – Он опять заплакал, и на этот раз он рыдал так жалобно, что мне стало его жаль.

– Ну-ну, господин Грюнн, продолжайте.

– Меня в детстве и били, и загружали работой, ни одной ночи я не спал без синяков, от голода иногда собственные руки грыз. – Он замолчал, как видно, задумавшись о своём несчастном детстве. – А у моего сына только ангельского пуха нет. Если бы кто-то поднял на него руку, я сам, клянусь Богом, эту руку отрубил бы.

Я слушал спокойно, несмотря на то, что вывод, казалось, не имел ничего общего с сегодняшними событиями. Но я догадывался, к чему клонит Грюнн.

– И когда я увидел его, знаете, беззаботного, не знавшего печалей, я подумал: а что ты знаешь о жизни, о несчастье? И он мне показался таким...

– Отвратительным и достойным наказания, – добавил я.

Он склонил голову.

– Вы понимаете. Вы всё понимаете... Слава Богу, Дитрих свалил меня и отнял моего сыночка... Моего ангелочка...

Я не сдержался и похлопал его по спине, потому что его печаль была действительно огромна, а в тот момент я уже имел твёрдые основания утверждать, что его вина (если вообще можно было в данном случае говорить о вине), вероятнее всего, не была умышленной.

– Что теперь будет, господин Маддердин, что теперь будет? – Он посмотрел на меня налитыми кровью полными слёз глазами.

– Я вас развяжу, – ответил я. – И, надеюсь, вам не придёт в голову никаких глупостей. Я постараюсь вам помочь, но вы должны меня слушать. Понимаете?

– Как не понять. – Он глубоко вздохнул. – Только скажите: что теперь будет?

– Для вас, безусловно, будет лучше, если вы уберётесь с глаз вашей жены и зятьёв. Не пытайтесь приблизиться к своему сыну, потому что тогда они вас убьют, и их будет трудно за это винить. Понимаете?

– Как не понять, – повторил он глухо.

– Проведите несколько ночей у какого-нибудь знакомого или на постоялом дворе, и лучше вообще не выходите на улицу. Спокойно подождите, пока я не разберусь в этом деле.

– А Михалек? Ему ничего не грозит?

Я на секунду заколебался.

– Мне кажется, что нет, – сказал я. – Уже случилось всё, что могло случиться. Но скажу вам честно: голову на отсечение не дам. Только не обольщайтесь тем, что сможете его защитить, – добавил я уже резким тоном. – Потому что, уверяю вас, во всём мире нет человека, чья компания больше угрожает ему, чем ваша!

– Я... я ничего не понимаю. Почему вы так говорите?

Я наклонился, вытащил нож и перерезал верёвки, связывающие Грюнна, сначала на ногах, потом на руках. Он с облегчением вздохнул и начал спокойно разминать суставы. Я знал, что он ждёт ответа.

– Почему я так говорю? Поверьте, я не желаю вам зла, но вы бы не поняли моих объяснений. Если Бог даст, я скоро закончу дело, и вы вернётесь в лоно семьи.

Он повернулся в мою сторону. Его правая щека уже раздулась так, что из-за отёка был виден только зрачок.

– А кто меня примет? – Спросил он таким жалобным голосом, что я не хотел верить, что он вышел из гортани этого сурового человека.

Тем не менее, я не собирался утешать мастера-красильщика пустыми словами, потому что ни я не был умелой нянькой, ни ему не было пользы от лжи или писанных на песке уверений.

– Сейчас никто, – ответил я честно. – И неизвестно, произойдёт ли это когда-нибудь. Но уверяю вас, однако, что надежда есть.

Говоря эти слова, я действительно верил, что для него есть надежда. И, следовательно, есть также надежда, что блеск инквизиторской мудрости осветит тёмные тайны, которые окутали город Виттлих.

Убедить братьев Вейген не причинять вреда зятю и даже не сообщать властям о его поступке оказалось нелёгкой задачей.

– Этот негодяй вас купил! – Заорал младший и обвиняюще наставил на меня указательный палец, когда я уже сказал им, что собираюсь отпустить Эриха на свободу.

– Господин Вейген, – сказал я спокойно, – я понимаю ваше раздражение, сожаление или разочарование, но уверяю вас, что ещё несколько подобных слов, и вы, а не ваш зять, окажетесь в камере.

Старший из братьев успокаивающе похлопал Василия по плечу, потом зашептал что-то ему в ухо, и наконец отстранился с суровым лицом. Василий явно раскис после этой нотации.

– Мастер инквизитор, мы доверяем вам и вашему опыту, – заявил Дитрих Вейген. – Хотя и не скажу, чтобы мы делали это с лёгким сердцем. Но я предупреждаю вас, что даже сила инквизиторского убеждения не остановит нас от убийства этого злодея, если он будет отираться рядом с домом.

– Он обещал мне, что оставит вас в покое, – ответил я. – И позвольте мне заметить, что это дом Грюнна, а не ваш или вашей сестры. Или я ошибаюсь в этом отношении?

По внезапно покрасневшим щекам Дитриха я понял, что нет, я не ошибся.

– Это наша сестра. Наш племянник, – буркнул младший из братьев. – Мы должны о них заботиться. Охранять их от этого злодея.

– Поверьте, мы беспокоимся не об имуществе, – сказал старший примирительным тоном, – а о безопасности нашей семьи. Мы не заримся на чужое, но чтобы навредить Элизе или малышу Эрих должен будет перешагнуть через наши трупы.

– Вот именно! – Василий с размаху стукнул кулаком об кулак.

– Он такой милый мальчик, его Михаил. А на отца похож как две капли воды, – добавил искренне опечаленным голосом Дитрих. – Скажите сами, как этот проклятый ублюдок мог причинить такой ужасный вред ребёнку?

– Вреда он, вроде, не причинил, ибо Бог милостиво направил вашу руку и остановил его смертоносное намерение. Разве нет?

– Вроде как да. Но вы полагаете, что малышу будет легко жить с мыслью, что родной отец хотел его утопить в кипящей смоле?

Я покачал головой.

– Господин Вейген, если вы, его мать и служанка не проболтаетесь, то и ребёнок ничего не узнает. Он скоро забудет, что произошло, и если вы вдобавок скажете, что это была такая игра, в борьбу или догоняшки...

– Как это?! – Выкрикнул Василий. – Мы всё расскажем, пусть весь город...

– Позор падёт и на вас, – прервал я его. – А над сыном вашей сестры будут смеяться, ложно сочувствовать ему, злословить за спиной. Или в этом заключается ваша забота о семье, чтобы обречь ребёнка на подобные страдания?